Текст книги "Безграничная (ЛП)"

Автор книги: Синтия Хэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

– Я не хотела говорить о видении, потому что не хотела опять в него попасть, – признаюсь я. – Не сейчас.

Он понимающе кивает, но я чувствую в нём крохотную искру страдания.

– Извини, что не рассказала раньше, – говорю я. – Я должна была.

– Я тоже не рассказал тебе своё, – признаётся он. – Практически по той же самой причине. Я хотел быть обычным студентом колледжа, пусть и недолго. Вести себя так, будто живу нормальной жизнью..

В лобовое стекло он пристально изучает небо цвета персика. Клин уток разрезает небо, направляясь к горизонту, на юг. Мы наблюдаем за птицами, парящими в воздухе. Я жду, пока он снова заговорит.

– Какая ирония, – начинает он. – У тебя было видение темноты, а у меня было видение света.

– Что ты имеешь в виду?

– Всё, что я вижу – это свет. Я не знаю, где я. Не знаю, что я должен сделать. Только свет. Мне потребовалось несколько раз получить это видение, чтобы понять, что это оно.

Я даже не дышу.

– Что же это?

– Этот свет. – Он смотрит на меня. – Это меч.

Моя челюсть отпадает.

– Меч?

– Пылающий меч.

– Да ладно тебе, – потрясённо вырывается у меня.

Он издаёт нечто вроде смешка-выдоха.

– Первое, что мне пришло на ум было: «Насколько великолепной была эта картина? Я и пылающий меч в моей руке. Меч, созданный из огня. Не правда ли, устрашающее зрелище?» – Его улыбка исчезает. – Но потом я начал думать, что бы это значило, а когда этим летом рассказал о своём видении дяде, он совсем сбрендил. Заставил меня делать отжимания на полу.

– Но зачем?

– Разумеется, потому что мне предстоит сражаться. – Он переплетает пальцы в замок за своей шеей и вздыхает.

– Но зачем? – Спрашиваю и боюсь ответа.

– Понятия не имею. – Он опускает руки вниз, расцепляя пальцы, и страдальчески смотрит на меня. – Но Уолтер хочет быть уверенным, что я буду готов ко всему. – Тут он пожимает плечами

– Оу, – реагирую я. – Сочувствую.

– Да уж, похоже, мы занимаемся самообманом, если полагаем, что нам позволено жить обычной жизнью, верно? – размышляет он.

Молчание. Наконец, я решительно говорю:

– Кристиан, мы всё выясним.

Он кивает, но я вижу, что есть ещё что-то, что его тревожит, грусть, которую чувствую я, и которая заставляет меня поднять голову и встретиться с ним взглядом. Тогда я понимаю, что Уолтер умирает в отведённые ему сто двадцать один год.

–Ах, Кристиан. Когда? – шепчу я.

– Скоро. По его прикидкам, в лучшем случае – несколько месяцев. Он не хочет, чтобы я там был, – тихо отвечает Кристиан, потому что, чёрт возьми, он не хочет произносить этого вслух.

Его слишком ранит просьба Уолтера не присутствовать в момент смерти и мысль, что его больше никогда не будет рядом. Кристиан не хочет, чтобы я видела его таким.

Я понимаю. Перед смертью моя мама была настолько слаба, что без чужой помощи не могла даже дойти до ванной. Это было самой худшей частью, самой унизительной. Её тело лишается сил. Отказывается жить.

Я придвигаюсь поближе и вкладываю свою ладонь в его, и он от неожиданности вздрагивает. Привычное электричество проскальзывает между нами, заставляя меня чувствовать себя сильнее. Смелее. Я опускаю голову на его плечо. Я стараюсь поддержать его так же, как он всегда поддерживал меня.

– Я здесь, – говорю я ему. – И никуда не уйду. Чего бы это не стоило.

– Спасибо.

– Бросай свой пессимизм, – через некоторое время говорю я. – И просто понемногу живи дальше.

– Хорошо. Это похоже на план.

Я отодвигаюсь, гляжу на часы на приборной доске. 7.45. – Времени ещё полно, – думаю я. – Есть одна вещь, которая улучшит нам настроение.

– И куда мы направляемся? – спрашивает Кристиан.

– Тебе понравится, – отвечаю я, заводя машину. – Обещаю.

Часом спустя мы уже стоим на паркинге возле туристического центра помощи Государственного парка «Большой Каньон».

– Иди за мной, – говорю я и иду к высоким деревьям, растущим около трасс «Пайн Маунтин».

Для меня стало неожиданностью то, что я помню эту дорогу, но это действительно так и было. Как будто это было вчера. День обещает быть солнечным, но в тени гигантских секвой стоит прохлада. По дороге нам никто не встречается, и у меня возникает жуткое чувство, будто мы перенеслись в прошлое, ещё до появления первого человека, и в любой момент мохнатый мамонт выйдет из леса нам навстречу.

Мы идём – впереди я, сзади, на расстоянии пары шагов, за мной следует Кристиан, спокойное восприятие красоты этого места обволакивает его. Он не останавливается, когда мы, подойдя к «Базардс Руст», должны немного взобраться на скалы. Через несколько мгновений мы уже у цели нашего путешествия, смотрим поверх высоких деревьев, растущих в долине, вдалеке видны синие прибрежные горы, за ними сияет водная гладь океана.

– Вот это да, – он переводит дух, и его дыхание становится ровнее, пока он стоит, не в силах оторвать взгляда от открывшегося великолепия.

Именно это я и произнесла в свой первый раз. Я сижу на валуне, прислонясь к нему спиной и греясь на солнце. Именно сюда привела меня мама рассказать об ангелах, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Она сказала, что это её любимое место для размышлений, и теперь, когда я снова вернулась в этот город, я решила, что оно может стать и моим тоже. Я подыскивала такое место для уроков счастья. Зону безопасности, как её называет профессор.

– Кстати, как продвигаются занятия, а-ля «как стать счастливой»?

– Пока нормально.

– Ты счастлива? – спрашивает он с намеком на ухмылку.

Я пожимаю плечами.

– Профессор говорит, что счастье – это, когда желаешь то, что у тебя уже есть.

Кристиан хмыкает.

– Понятно. Счастье – это, когда желаешь то, что у тебя уже есть. Вот, значит, в чем дело. И в чем же тогда проблема?

– Что ты имеешь в виду?

– Почему занятие просто нормальное?

– Ах. – Я прикусила губу, а потом признаюсь. "Каждый раз, когда я медитирую, то начинаю светиться.

Он разинул рот.

– Каждый раз?

– Ну, теперь не каждый раз, с тех пор как я поняла, как это работает. Каждый раз, когда я должна очистить разум, сосредоточиться на настоящем; просто быть, помнишь? Всякий раз, когда я на самом деле это делаю, то бац – и я свечусь.

Он выдавливает из себя недоверчивым смешком.

– И что же делать?

– Я провожу первые пять минут каждого занятия, стараясь не медитировать, в то время как другие студенты пытаются сделать это. – Я вздыхаю. – Что не способствует снятию напряжения.

Он смеется, во весь голос, с наслаждением, словно считает, что все это очень смешно. Это приятный звук, теплый. Я чувствую покалывание в позвоночнике, и мне тоже хочется смеяться, но я только улыбаюсь и печально качаю головой, типа: «А что еще я могу сделать?»

– Извини, – говорит он. – Но это слишком смешно. Весь прошлый год ты стояла на сцене «Розовой подвязки» и так усердно пыталась вызвать Сияние, но не могла, а теперь тебе приходится сдерживать ее изо всех сил.

– Вот что мы называем иронией. – Я приподнимаюсь, счищая грязь со своих джинс. – Все в порядке. Не то, что мне не нравится разговаривать с тобой, Кристиан, но не я привела тебя сюда, чтобы поговорить.

Он недоверчиво смотрит на меня.

– Что?

Я снимаю куртку и бросаю ее рядом с ним.

Теперь он выглядит на самом деле запутанным. Я повернулась к нему спиной и раскрыла крылья, поняв их над головой, сгибая. Когда я посмотрела на него еще раз, он стоял, глядя с каким-то тоскливым восхищением на мои перья, в которых поблескивают и белые на солнце.

Он хочет дотронуться до них.

– Клара, – говорит он, затаив дыхание, и делает еще один шаг вперед, протягивая руку.

Я спрыгнула со скалы. Ветер несет меня, холодный и жадный, но мои крылья открыть и несут меня все выше и выше. Я выметаюсь из «Буззардс Руст», скользя над деревьями и смеясь. Это было то вечное, после того, что я летала. Нет ничего на земле, что может заставить меня чувствовать себя счастливее, чем это.

Я пролетела по кругу и вернулась назад. Кристиан по-прежнему стоял на скале, наблюдая за мной. Он снял куртку, раскрывая свои великолепные белые с черной рябью крылья, шагая к краю скалы, и смотрит вниз.

– Ты идешь или как? – зову его я.

Он улыбается, затем падает с вершины скалы и в два мощных взмаха своих крыльев взлетает. Дыхание перехватывает. Мы никогда не летали вместе раньше, не так, не при свете дня, беспрепятственно, без страха. Мы никогда не летали ради удовольствия.

Он молниеносно примчался ко мне, так быстро, что я вижу полосу на фоне голубого неба. Он лучше летает, чем я, более способен на это и больше практикуется. Он едва махает крыльями, чтобы оставаться в воздухе. Он просто летит, словно Супермен, рассекая воздух.

– Давай же, глупышка, – говорит он. – Вперед.

Я смеюсь и пускаюсь следом за ним.

Сегодня только мы и ветер.

ГЛАВА 4. ЛАБИРИНТ

Этой ночью мне снится, что мы с Такером едем верхом на Мидасе по лесной тропинке. Я сижу позади него, мои ноги прижаты к его, конь под нами равномерно покачивается. Мои руки некрепко обхватывают грудь Такера. Мой нос наполнен запахами хвои, коня и Такера. Я абсолютно расслаблена, наслаждаясь солнцем на коже, ветром в волосах, ощущением его тела. Он просто воплощение тепла, силы и доброты. Он мой. Я прижимаюсь к нему и целую в плечо через голубую фланелевую рубашку.

Он поворачивается что-то сказать, и край его шляпы бьет меня по лицу. От неожиданности я теряю равновесие и едва не выпадаю из седла, но он ловит меня. Он снимает шляпу, смотрит на меня, его золотисто-коричневые волосы растрепаны, глаза невероятно голубые, он улыбается своей задорной улыбкой, вызывая у меня мурашки по всему телу.

– Так не получится. – Он с улыбкой перемещает шляпу мне на голову. – Вот. Так-то лучше. – Он поворачивает голову и целует меня. Его губы немного обветрены, но нежные и мягкие на моих. Его разум наполнен любовью.

В этот момент я осознаю, что это сон. Я осознаю, что это не по-настоящему. Я уже чувствую, что просыпаюсь. Но я не хочу, думаю я. Не сейчас.

Я открываю глаза. На улице еще темно, уличный фонарь бросает водянистый серебряный свет в наше открытое окно, полоска золотого света под дверью, мебель отбрасывает мягкие тени. Меня наполняет странной чувство, почти дежавю. В здании очень тихо, так, что даже не глядя на часы, я понимаю, что должно быть очень поздно или рано, это как посмотреть. Я смотрю на Ван Чэнь. Она вздыхает во сне и отворачивается.

Сны несправедливы, думаю я. Особенно после того, как мы с Кристианом так хорошо провели утром время. Я чувствовала с ним связь, словно я наконец-то там, где мне положено быть. Я чувствовала себя правильно.

Чертов сон. Мое глупое подсознание отказывается признать: мы с Такером порвали. Все.

Мой чертов мозг. Чертово сердце.

Раздается легкое постукивание, такое тихое, что мне кажется, что мне могло померещиться. Я сажусь и прислушиваюсь. Оно повторяется. И вдруг я понимаю, что именно этот стук и разбудил меня.

Я набрасываю на себя толстовку и шлепаю к двери. Я со скрипом приоткрываю ее и кошусь в освещенный коридор.

За дверью стоит мой брат. – Джеффри! – выдыхаю я.

Возможно, мне стоило бы держать себя в руках, но я не могу. Я обнимаю его. Он застывает от изумления, мускулы на его плечах напрягаются, когда я повисаю на нем, но затем он кладет руки мне на спину и расслабляется. Так приятно иметь возможность обнять его, знать, что он в целости и сохранности, в порядке, что я едва не смеюсь.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я через минуту. – Как ты меня нашел?

– Думаешь, я не смог бы тебя выследить, если бы захотел? – говорит он. – Я думал, что увижу тебя днем, но думаю, что прокараулил тебя.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Он кажется как-то больше. Выше, но худее. Старше.

Я хватаю его за руку и тащу вниз по лестнице в прачечную, где можно разговаривать, не боясь никого разбудить. – Где ты был? – требовательно спрашиваю я, как только за нами закрывается дверь.

Конечно, он ожидал этого вопроса. – Поблизости. Ай! – говорит он, когда я бью его по плечу. – Эй!

– Ты, маленький идиот! – ору я, ударяя его снова, в этот раз сильнее. – Как ты мог просто так сбежать? Ты хоть представляешь себе, как мы волновались?

Когда я снова замахиваюсь на него, он хватает меня за запястье и держит. Я удивлена, как он силен, как легко он парирует удар.

– Кто «мы»? – спрашивает он, и поясняет, видя, что я не понимаю вопроса. – Кто волновался?

– Я, идиот! И Билли, и отец…

Он трясет головой. – Отец не волновался обо мне, – говорит он, в его глазах я вижу вспышку злости, про которую уже забыла, он в ярости на отца за то, что бросил нас в детстве. За то, что не был с нами. За то, что лгал. За то, что представляет в его жизни все, что кажется несправедливым.

Я кладу руки ему на предплечья. Его кожа холодная, липкая, словно он только что пришел с жары или летал в облаках. – Где ты был, Джеффри? – спрашиваю я, в этот раз спокойнее.

Он вертит ручку одной из стиральных машин. – Я занимался своими делами.

– Ты мог сказать мне, куда направляешься. Ты мог позвонить.

– Зачем? Чтобы ты убедила меня быть хорошим маленьким ангелочком? Даже если бы я кончил в тюрьме? – он отворачивается, сует руки в карманы и носком ботинка ковыряет пятно на ковре. – Здесь хорошо пахнет, – говорит он, меня так поражает эта странная попытка сменить тему, что я начинаю улыбаться.

– У тебя есть что постирать? Здесь свободно. Ты хоть знаешь, как это делается?

– Да, – говорит он, и я представляю его в какой-нибудь прачечной, забрасывающим вещи в стиральную машину, отделяя светлое от темного, чтобы начать первую самостоятельную стирку. Почему-то эта картина расстраивает.

Забавно, что все это время, эти месяцы я так сильно хотела поговорить с ним, что вела воображаемые диалоги, думала, что скажу, когда снова его увижу. Я хотела расспросить его. Поругать. Убедить вернуться домой. Посочувствовать из-за того, сколько ему пришлось вынести. Попробовать поговорить о той части истории, которую я не понимаю. Мне хотелось сказать ему, что я люблю его. И вот он здесь, а я не знаю, что сказать.

– Ты ходишь где-нибудь в школу? – спрашиваю я.

Он фыркает. – Зачем мне это?

– Так ты не планируешь заканчивать школу?

Его серебристые глаза холодны. – Зачем? Чтобы попасть в крутой колледж типа Стэнфорда? Закончить его, устроиться на работу с девяти до пяти, купить дом, завести собаку, состряпать парочку детей, которые будут, на тридцать семь с половиной процентов ангелы? И тогда сбудется моя ангельско-американская мечта, и я буду жить долго и счастливо?

– Если это то, чего ты хочешь.

– Это не то, чего я хочу, – говорит он. – Это то, что делают люди, Клара. А я не человек. – Я заставляю себя говорить нейтральным голосом. – Нет, ты – человек.

– Я человек лишь на треть. – Он смотрит на меня, словно пронизывая взглядом, изучая мою человечность. – А это довольно небольшой кусок пирога. Почему это должно определять меня?

Я скрещиваю руки на груди, дрожа, хотя в помещении тепло. – Джеффри, – тихо говорю я. – Мы не можем просто убегать от проблем.

Его передергивает, и он устремляется к двери. – Было ошибкой, прийти сюда, – ворчит он, а я думаю: «Зачем он пришел? Почему решил увидеться со мной?»

– Постой. – Я иду за ним, хватаю его за руку.

– Клара, отпусти. Мне надоели эти игры. Я покончил со всем этим. Я не хочу, чтобы еще кто-то снова указывал мне, что делать. Я буду делать то, что посчитаю нужным.

– Прости меня! – я останавливаюсь, делаю вдох. – Прости меня, – снова пытаюсь я, уже спокойнее. – Ты прав. Я не могу тобой командовать. Я не…

«Мама», – думаю я, но не мог это произнести. Я отпускаю его руку и делаю пару шагов назад. – Мама знала, – наконец говорит он. – Она знала, что я собирался сбежать. – Я удивленно смотрю на него. – Откуда?

Он усмехается. – Она сказала, птичка на хвосте принесла.

Это звучит точно так, как сказала бы мама. – Она была немного раздражающей, да?

– Да уж, этакая всезнайка. – Он улыбается, но в улыбке проскальзывает боль. Это разбивает мне сердце. – Джеффри… – мне хочется рассказать ему про небеса, что я видела маму, но он не дает.

– Суть в том, что она знала, – говорит он. – Она даже немного подготовила меня к этому.

– Но, может, я могла бы…

– Нет, мне не нужно, чтобы ты снова рушила мою жизнь. – Он выглядит смущенным, словно только что понял, как грубо это прозвучало. – То есть, я должен справиться сам, Клара. Ладно? Но я в порядке. Я пришел, чтобы сказать тебе это. Не стоит волноваться. Все хорошо.

– Окей, – бормочу я, голос становится глухим. Я прочищаю горло, беру себя в руки. – Джеффри…

– Мне пора возвращаться, – говорит он.

Я киваю, как будто это совершенно очевидно, что в пять утра ему куда-то нужно. – Тебе нужны деньги?

– Нет, – говорит он, но ждет, пока я бегу в комнату за кошельком и берет все, что я протягиваю.

– Звони, если тебе что-то понадобится, – говорю я командным тоном. – Я серьезно. Звони.

– Зачем? Чтобы ты могла мной командовать? – говорит он, но это звучит по-доброму.

Я провожаю его до входной двери. На улице свежо. Я беспокоюсь, что он без пальто. Я беспокоюсь, что сорока двух долларов, которые я ему дала, не хватит, чтобы обеспечить ему пищу и безопасность. Я беспокоюсь, что никогда больше его не увижу.

– Осталось только отпустить мою руку, – говорит он. Я разжимаю пальцы. – Джеффри, подожди, – говорю я ему вслед.

Он не останавливается и не оборачивается. – Клара, я позвоню тебе.

– Только попробуй не позвонить, – кричу я.

Он заворачивает за угол здания. Я жду всего три секунды прежде, чем побежать за ним, но, когда я сказываюсь на месте, он уже исчез.

Эта дурацкая ворона наблюдает за мной на уроке счастья, расположившись на ветке прямо напротив окна. Я сейчас должна медитировать, что значит мне приходится сидеть и выглядеть так, словно я расслабляюсь вместе с еще шестью десятками студентов, застывших на полу в различных позах, и избавляюсь ото всех мыслей, что не соответствует действительности, потому что в таком случае я начну светиться, как та штука в солярии.  Мои глаза должны быть закрыты, но я открываю их, чтобы убедиться, что птица все еще здесь, и каждый раз, когда я проверяю, она смотрит сквозь стекло прямо на меня своими насмешливыми желтыми глазами, словно спрашивая: Ну, и что ты теперь будешь делать?

«Это совпадение», – думаю я. Это не та же самая птица. Не может быть. Она выглядит в точности как та, но не все ли вороны одинаковы? Что ей надо?

Это определенно добавляет еще одну помеху на пути к моему душевному равновесию.

– Прекрасная работа, друзья, – говорит доктор Велч, поднимая руки над головой. – У вас есть несколько минут, чтобы оставить комментарии в наших журналах благодарности, а затем мы начнем обсуждение.

«Пошла прочь, – думаю я на птицу. – Окажись не Черным Крылом. Будь просто глупой птицей. Я не хочу сталкиваться с Черным Крылом прямо сейчас».

Она задирает на меня голову, каркает и улетает.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Это паранойя, повторяю я себе. Это всего лишь птица. Это всего лишь птица. Хватит себя накручивать.

«Я благодарна, что медитации закончились», – пишу я в своем журнале. Просто чтобы поворчать.

Парень рядом со мной заглядывает мне в тетрадь, видит, что я нацарапала и фыркает.

– Мне это тоже не очень удается, – говорит он. Знал бы он. Но я улыбаюсь и киваю.

– Ты Клара, да? – шепчет он. – Я помню тебя с той идиотской игры для знакомства, в которую мы играли в первый день.

Доктор Велч прочищает горло и многозначительно смотрит на нас, что значит, сейчас вы должны благодарить, а не болтать.

Парень ухмыляется и слегка разворачивает тетрадь, чтобы я могла прочесть, что он пишет. «Меня зовут Томас. Я благодарен, что это занятие прошло/провалилось».

Я улыбаюсь и снова киваю. Я уже знала, как его зовут. Про себя я назвала его Сомневающимся Томасом, потому что у него возникают вопросы по поводу всего, что говорит доктор Велч. Например, на прошлой неделе доктор Велч сказал, что мы должны перестать гоняться за материальным, а работать над тем, чтобы быть довольными собой, Томас поднял руку и сказал что-то вроде: – Но если мы удовлетворимся тем, что у нас есть сейчас, никто не будет стремиться к большему. Конечно, я хочу быть счастливым, но я пришел в Стэнфорд не за счастьем. Я пришел, потому что хочу стать лучшим.

Такой скромный парень.

Мой сотовый вибрирует и доктор Велч снова на меня смотрит. Я жду несколько минут и лезу в карман. Это смс от Анжелы, она просит меня прийти к Мемориальной Церкви.

После занятий я спешу к главной лестнице библиотеки Мейер, где проходят уроки счастья, Томас кричит мне вслед. – Эй, Клара, стой! – У меня нет на это времени, но я останавливаюсь. Я нервно сканирую небо на наличие загадочной вороны, но не нахожу ничего необычного.

– Эээ, ты не…, – теперь, когда мое внимание приковано к нему, Томас медлит, словно забыл, что хотел сказать. – Не хочешь перекусить? За Трессидером есть место, где готовят прекрасные куриные буритос. Они добавляют туда рис и picodegallo…

– Я не могу. Мне нужно кое с кем встретиться, – перебиваю я прежде, чем он начнет разглагольствовать о буритос, которые невероятно вкусные – это правда. Но мне нужно кое с кем встретиться, кроме того, мне ужасно не хочется никуда идти с Сомневающимся Томасом. Это точно.

Он мрачнеет. – Ну, тогда в другой раз, – говорит он и пожимает одним плечом, мол, не очень-то и хотелось, но я чувствую исходящие от него уколы задетого самолюбия и вибрации в духе «что она о себе возомнила», благодаря которым я уже не чувствую себя такой виноватой из-за отказа.

Смс Анжелы – «Встретимся в мем. Цер. В 5.30. Важно» – вынуждает меня бежать через арочные своды аркады, мои шаги эхом отражаются от каменного пола. Ее видение показывает Стэнфорд, в конце концов, это главная причина, почему мы все здесь, так что важно может быть невероятно значимо. Я смотрю на часы – пять тридцать пять – и несусь через двор, не замедляясь, чтобы по обыкновению посмотреть на церковь, переливающуюся золотой мозаикой на фронтоне и кельтский крест, венчающий купол. Плечом я толкаю тяжелую деревянную дверь и захожу внутрь, останавливаюсь в вестибюле, давая глазам привыкнуть к царящему внутри полумраку.

Я не сразу нахожу Анжелу в толпе студентов, большинство из которых медленно прохаживаются перед неприметным узором на передней части алтаря. Я прохожу вперед через неф, устланный красным ковром, мимо рядов коричневых скамей, кожу покалывает от изображенных повсюду ангелов: на каменно-стеклянных окнах, на мозаике по обе стороны от меня, в проемах между арками на потолке: отовсюду ангелы смотрят вниз, всегда с расправленными за спиной крыльями. Возможно, Майкл один из них, думаю я. Все, что мне нужно, чтобы увидеть отца – это пойти в церковь.

Я нахожу Анжелу. Она, как и другие, поднимается в круг наверху лестницы в передней части. На полу выложено что-то, напоминающее гигантский ковер глубокого синего цвета, украшенный белыми узорами, похожими на петляющую тропинку. Она не видит меня. Ее губы сосредоточенно сжаты и двигаются, словно она что-то говорит, но из-за звука шагов множества людей и шелеста их одежды, я не слышу ни слова. Она останавливается в центре круга, на мгновение наклоняет голову, ее волосы падают на лицо, затем поднимает глаза и начинает медленно идти, слегка покачивая руками.

Моя эмпатия оживает. Я чувствую их всех, каждого конкретного человека внутри круга. Девушка слева от меня тоскует по дому. Она скучает по большому городу, по дому ее семьи, в котором не было лифта, по двум сестрам. Парень, остановившийся в центре, страстно хочет сдать свой первый экзамен по математике. Другой парень размышляет о блондинке с занятий по искусству кино, кажется ли ей, что у него хороший вкус на фильмы, и чувство вины от того, что он думает об этом в церкви. Их эмоции и запутанные мысли бьют меня, как порывы ветра в тишине этого места – горечь и холодность, страх и одиночество, надежа и счастье – но мне кажется, что они пустеют, словно суматоху их мыслей медленно засасывает в круг, закручивая, как воду в раковине.

И поверх их остатков, я чувствую Анжелу. Она сосредоточена. Наполнена своим предназначением. Решительна. Она ищет правду с упорством наведенной ракеты.

Я занимаю переднюю скамью и жду, встав на колени и закрыв глаза. Внезапно я вспоминаю маленького Джеффри, однажды мы были в церкви, и он уснул в самый разгар церемонии. Нам с мамой пришлось туго, стараясь не смеяться над ним, но затем он начал храпеть и мама пихнула его под ребра, заставив встряхнуться.

– Что? – Прошептал он. – Я молился.

Меня душит смех от этих воспоминаний. Я молился. Классика.

Я открываю глаза. Кто-то сидит рядом со мной, надевая ботинки: черные, поношенные с тоненькими шнурками. Анжела. Я поднимаю на нее глаза. На ней черная мешковатая толстовка и фиолетовые легинсы, немного неряшливее, чем обычно, ни грамма косметики, нет даже привычной черной подводки вокруг глаз. У нее тот же взгляд, что и в прошлом году, когда она пыталась выяснить, в какой колледж поступать: смесь отчаяния и восторга.

– Привет, – начинаю я, но она шикает на меня, указывая на дверь. Я иду за ней на выход их церкви, приятно чувствовать на лице свежий воздух, неожиданное солнышко, видеть, как ветер шевелит листья пальм у края двора.

– Ты долго добиралась, – говорит Анжела. – Что это вообще такое было в церкви?

– Это лабиринт. Просто подделка. Он нарисован на виниле, так что они могут его просто свернуть и перенести. Он срисован с огромных каменных лабиринтов, которые есть в европейских церквях. Идея в том, что хождение по кругу помогает освободить разум перед молитвой.

Я поднимаю бровь.

– Я думала о своем предназначении, – говорит она.

– И как? Сработало? Освободила разум?

Она пожимает плечами. – Сначала это показалось мне бессмысленным, но в последнее время у меня проблемы с концентрацией. – Она прочищает горло. – Так что попробовала и через некоторое время увидела все очень ясно. Это странно. Оно просто пробирается через тебя. Затем я поняла, что могу вызывать видения.

– Вызывать видения? О предназначении?

Она усмехается. – Конечно, о предназначении.

Эта информация вызывает во мне желание немедленно вернуться внутрь и попробовать самой. Может, я увижу больше, чем маленький клочок темноты. Может, пойму, о чем мое видение. Но другая часть меня вздрагивает от перспективы оказаться в этой непроглядно-черной комнате по собственной воле.

– Вот. Поэтому я тебе написала, – говорит Анжела, ее плечи напряжены. – У меня есть слова. – Я удивленно смотрю на нее. Она вскидывает руки в раздраженном жесте.

– Слова! Слова! Все это время, Клара, годами, я вижу это место и знаю, что должна кому-то что-то сказать, но ни разу не слышала, что именно. Это сводило меня с ума, особенно теперь, когда я здесь, и знаю, что это должно произойти довольно скоро, думаю, в течение нескольких лет. Я должна стать посланником, как мне кажется, но до сих пор я не знала, чего. – Она делает вдох, затем выдыхает. Закрывает глаза. – Слова.

– И какие же?

Она распахивает глаза, ее радужка сияет золотом. – Наш – седьмой, – говорит она.

Окей. – И что это означает?

Ее лицо мрачнеет, словно она ожидала, что  буду знать ответ и поделюсь с ней. – Ну, я знаю, что число семь – самое значимое из всех чисел.

– Почему? Потому что в неделе семь дней?

– Да, – говорит она с непроницаемым лицом. – Семь дней в неделе. Семь нот. Семь цветов радуги.

Это действительно ее поглотило. Но, думаю, это не так уж неожиданно. Это же Анжела.

– Хм. Итак, твое видение показывает нам число семь, – шучу я. Почему-то это напоминает мне Улицу Сезам. Этот эпизод показывает нам номер двенадцать и букву З.

– Клар, это серьезно, – говорит она. – Семь – это число совершенства и божественной завершенности. Это божественное число.

– Божественное число, – повторяю я. – Но, Анжи, что это значит? «Наш – седьмой»?

– Не знаю, – хмуро признает она. – Я подумала, что это может быть какой-то объект. Или дата. Но… – она хватает меня за руку. – Иди за мной.

Она снова тащит меня через двор, повторяя маршрут, по которому я пришла, мы проходим под аркадой, к группе черных скульптур, репродукции роденовских Граждан Кале: шесть угрюмых мужчин с веревками вокруг шеи. Я не знаю историю того, какая и ожидает судьба, но ясно, что они идут на смерть. Мне всегда казалось странным ставить такую скульптуру посреди оживленного Стэнфордского кампуса. Нагоняет тоску.

 – Я вижу их в видениях. – Анжела тащит меня мимо граждан, пока мы не оказываемся на вершине лестницы, глядя на овальную площадь и «Палм драйв» – длинную улицу, вдоль которой высятся огромные пальмы и где начинается официальный вход в университет. Солнце садится. Студенты играют на траве в фрисби, на большинстве надеты шорты, майки, солнечные очки и сланцы. Другие учат, растянувшись под деревьями. Поют птицы, проносятся велосипеды. Машина с серфингом на крыше пытается проехать через эту суматоху.

Дамы и господа, думаю я, Октябрь в Калифорнии.

– Все происходит здесь. – Анжела останавливается и топает ногой. – Прямо тут. – Я смотрю вниз. – Что, то есть где мы сейчас стоим?

Она кивает. – Я прихожу с той стороны. – Она указывает вправо. – Поднимаюсь по этим пяти ступеням, и меня здесь уже кто-то ждет.

– Человек в сером костюме. – Она мне уже рассказывала.

– Да. И я говорю ему «Наш – седьмой».

– Ты знаешь кто он?

Она издает сердитый горловой звук, будто я порчу ее историю «смотри, какая я крутая», спрашивая о том, чего она не знает.

– Я чувствую, что знаю его, но он стоит спиной ко мне. Я даже лица не вижу.

– Ааа, одно из таких. – Я вспоминаю то время, когда у меня было первое видение: лесной пожар, смотрящий на него парень, и то, что я не могла разглядеть его лицо ужасно разочаровывало. Понадобилось время, чтобы после всего привыкнуть смотреть на Кристиана спереди.

– Очевидно, скоро я это выясню, – говорит она, будто это не так уж важно.  – Но это случится. Прямо здесь. На этом самом месте.

– Очень впечатляюще, – говорю я, потому что это то, что она хочет слышать.

Она кивает, но лицо выражает беспокойство. Она кусает губу, затем вздыхает.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она берет себя в руки. – Прямо здесь, – повторяет она, словно у этого места появились магические способности.

– Прямо здесь, – соглашаюсь я.

– Наш – седьмой, – шепчет она.

Возвращаясь в общежитие, мы срезаем путь через сад скульптур Папуа Новая Гвинея. Среди высоких деревьев расставлено множество скульптурных деревянных кольев и больших камней с резьбой в этническом стиле. Мои глаза останавливаются на примитивной версии «Мыслителя», согнувшийся мужчина, подпирающий руками голову, созерцающий мир. Прямо у него на голове примостился огромный черный ворон. Когда мы подходим, он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Каркает.