Текст книги "Королева в придачу"

Автор книги: Симона Вилар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Да это все, чего я хочу! – вдруг воскликнула Мэри. Генрих был поражен.

– Мне стыдно, что у меня такая сестра.

Он ушел, чувствуя, что она не смирилась. А на другой день её дверь опять оказалась закрыта, и опять Генрих велел выбить замок.

Мэри теперь стояла одна посреди комнаты, её фрейлины испуганно разбежались. Она дрожала, но на лице читалось такое упорство, что Генрих, прежде чем подумал, что делает, нанес ей с размаху удар по лицу.

Он ударил сильно, наотмашь, как мужчину, так, что Мэри отлетела к стене и упала. Ее щека моментально распухла.

– Кажется, у меня будет синяк, – сказала Мэри и криво улыбнулась. – Как же ты тогда выставишь меня перед французами? Они ведь сразу поймут, каким образом ты вынуждаешь меня выйти замуж за их старика-короля.

Генрих понял, что допустил оплошность и пришел в такую ярость, что испугался за себя. Он боялся, что вновь начнет бить, пинать, колотить ее. Да понимает ли она, кому перечит, на что обрекает себя? Ему захотелось вцепиться руками в её горло, трясти, душить, выжать из неё всю жизнь без остатка. Он даже отошел от неё, боясь, что сделает непоправимое.

– Мэри, я твой король и могу распоряжаться твоей жизнью, как мне заблагорассудится.

– Нет, Генрих. Мы с тобой слишком на виду у всех, и ты не сможешь сделать то, чем грозишься.

Проклятье! Она не боялась его. А он её почти ненавидел.

– Завтра я уеду, – сказал он, сдерживая яростную дрожь в голосе. – А ты не выйдешь из этой комнаты, пока не смиришься. Ни развлечений, ни музыки, ни книг, ни вкусной еды. Ты скоро поймешь, чего себя лишаешь.

Генрих был в гневе, ведь Мэри посягнула на самое святое для него – на его власть. Она задела чудовищное себялюбие Генриха, посмела не подчиниться, а этого было достаточно, чтобы убить все его нежные чувства к сестре и даже возненавидеть ее. Вечером король жаловался жене:

– Что за дикое своеволие? Как она смеет не подчиняться? Неужели она не понимает, что из-за её упрямства европейские дворы начнут насмехаться надо мной? Все будут спрашивать, как этот Генрих Тюдор может управлять королевством, когда он не может привести в повиновение свою собственную сестру, совсем молоденькую девушку? Неблагодарная тварь! Я ведь сделал её едва ли не второй королевой при своем дворе, я позволил ей блистать, исполнял все её прихоти, а она ответила мне столь черной неблагодарностью. А ведь я уготовил ей лучшую участь, собирался сделать королевой такой большой страны, как Франция. И вместо того чтобы нижайше благодарить, она хочет сделать из меня посмешище. Нет, клянусь всемогущим Богом, – она выйдет за Людовика XII, или я запорю её до смерти.

Катерина вздрогнула. Жестокость супруга порой пугала ее.

– Это нехорошие, злобные мысли, Энри, – тихо сказала она. – Я словно не узнаю тебя. Где тот, милый, добросердечный юноша, которого я полюбила?

Генрих почувствовал себя виноватым и подсел к ней.

– Тебе нельзя так расстраиваться, Кэт. В твоем положении...

Катерина снова была беременна, и Генрих опять был с ней нежен. Вот если бы она ещё и родила ему... «Зачинает-то она легко», – с грустью подумал он.

– Вот что, Кэт, – начал он, – завтра я уеду. Что бы ни вытворяла эта глупая упрямица, переговоры должны идти полным ходом. И, в конце концов, я король, у меня есть другие дела, а не только возня с ней. Ты же, Кэт, останешься с ней в Ричмонде и постараешься уговорить ее. Я надеюсь на тебя, Кэт, ты ведь такая умница!

А королева и сама подумала, что будет лучше, если Генрих и в самом деле на какое-то время оставит сестру. Это уже становилось просто опасным. Конечно, Катерина считала, что Мэри неправа, её мечты несбыточны, а судьба предопределена ещё с рождения. Откуда же в Мэри эта непокорность? Неужели она не понимает, что рано или поздно её вынудят подчиниться, и вопрос только в том, насколько тяжело или безболезненно это произойдет. Но Мэри сама избрала для себя мучительный путь, посмев восстать против воли короля. Воли самого Генриха!.. Катерине это казалось абсурдным, даже нелепым. Она была покорной женой, и в те дни даже представить не могла, что настанет время, когда она сама посмеет восстать против его воли, и будет противостоять ему до конца... до самого конца.

А пока Катерина, едва Генрих отбыл, отправилась к Мэри, чтобы попытаться уговорить её. Она не бранилась, не кричала на неё, была даже мягкой, собственноручно прикладывала компресс к распухшей и потемневшей щеке принцессы.

– Моя маленькая дикарка Мэри, – сокрушалась королева. – Твоя беда в том, что ты слишком долго жила вдали от двора и забыла, что первый долг принцесс королевского дома – не ставить свои условия, а повиноваться. Но за это мы получаем многие преимущества – роскошь, веселье, блеск, возможность быть в центре событий и даже влиять на их ход.

– Я хочу лишь одного, – перебивала её Мэри, – чтобы меня оставили в покое, услали...

– Неправда. Я наблюдала за тобой и видела, какое удовольствие доставляло тебе твое положение. Беда лишь в том, что только тебя вернули, как тут же обязали выйти замуж. Ты просто не была готова. Я понимаю тебя, твой страх, мне ведь тоже было страшно покидать Испанию, родителей, привычный уклад жизни. А ведь я была даже моложе тебя, когда прибыла в Англию. Хотя у меня было одно преимущество – я была с двенадцати лет помолвлена с английским принцем и успела свыкнуться с этой мыслью.

– И ещё твой жених был молод, – вскинулась Мэри, – а мне предлагают старого развратника, развалину, которая надеется посеять в моем лоне новый росток династии Валуа. Да меня просто берет оторопь при одной мысли, что он прикоснется ко мне!

А Катерина снисходительно улыбалась.

– Конечно, первое время брак тебе покажется странным, кто бы ни был твоим мужем. Но, думаю, выйти замуж за старика, который будет к тебе добр, будет заботиться и лелеять тебя, даже лучше, чем за нетерпеливого юнца, который не оценит твоей преданности и любви.

В голосе королевы появились грустные нотки, и Мэри бросала на неё украдкой вопросительный взгляд. Не имеет ли Катерина в виду себя и Генриха? Ведь слухи при дворе расходятся быстро, и уже было известно, что даже после того, как Катерина узнала об интрижке супруга с Бесси Блаунт и услала фрейлину, Генрих не прекратил встреч с любовницей. Он поселил её в поместье в Эссексе, которое называют Иерихоном, и, возможно, даже сейчас, улучшив момент, находит время, чтобы навестить юную возлюбленную.

Теперь уже Мэри утешала королеву, говоря, что у неё с Генрихом все будет хорошо.

– Конечно, все будет хорошо, – соглашалась Катерина, словно забыв, зачем пришла к принцессе. Даже гордой испанке было необходимо кому-то излить свою душу. Она поведала, что ждет ребенка, и словно сорвалась:

– О, если бы я могла произвести на свет сына, которого так страстно жаждет Генрих, я была бы очень счастлива!

– Вы так преданы ему, Кэт...

Королева спохватилась: она пришла к Мэри не затем, чтобы плакаться, а чтобы повлиять на неё. И вновь она говорила, объясняла, убеждала; голос её был мягким и обволакивающим, а речи разумными.

Мэри смотрела в окно.

– Я скучаю за Саффолком, – тихо произнесла она. – Лучше бы я не уезжала, просто прожила там всю жизнь.

Эти разговоры продолжались изо дня в день, и действовали на Мэри если не благотворно, то успокаивающе. Катерина надеялась, что мягкостью и убеждениями сможет добиться того, чего не мог достичь Генрих своей грубостью. Но когда однажды она пришла к Мэри с дорогими материями и драгоценностями, чтобы обсудить вопрос о её гардеробе в качестве приданого – Катерина надеялась, что эта роскошь и блеск приведут Мэри в благодушное настроение, – девушка категорически отказалась обсуждать этот вопрос. Когда же королева стала настаивать, с Мэри вдруг случилась настоящая истерика, она рыдала, разбрасывала шелка и драгоценности, кричала, что для неё выйти за Людовика все равно, что обвенчаться с прокаженным, и она скорее готова уйти в монастырь, принять обет безбрачия, чем ответить «да» Валуа. Катерина с трудом удержала себя в руках.

– Конечно, принять постриг, стать невестой Христовой – великая честь. Но представить тебя в облике монахини?.. О, ты лжешь мне, Мэри, лжешь грешно и безрассудно. И я вижу за этим лишь желание оттянуть время, чтобы обмануть наше доверие и опозорить свой род.

Мэри вздрогнула – честь рода Тюдоров все же очень много для неё значила. И слезы с новой силой хлынули из её глаз.

– Я никогда не выйду за Валуа! Никогда, слышите! Королева впервые не сдержалась и вышла, хлопнув дверью. Ей было горько, что она не оправдала надежд супруга, не смогла убедить эту упрямицу; она даже стала понимать ярость Генриха. И ей ничего не оставалось, как отписать ему, что не в силах совладать с непокорной Мэри.

Несмотря на то, что Мэри ответила отказом, в Лондоне приготовления к её свадьбе шли полным ходом. По приказу Генриха Лондон ассигновал королю деньги на приданое принцессы, без устали трудились ювелиры, торговцы, модистки. Здесь, вдали от упрямицы-сестры, Генрих чувствовал себя уверенно, даже был весел. Он не сомневался, что вдвоем с королевой они принудят её к браку, давал всевозможные уверения французским послам, даже обговаривал с ними время возможного отъезда принцессы на континент, набирал свиту, обсуждал кандидатуры сопровождающих. А по вечерам, устав от всей этой суеты, он отправлялся в Эссекс, в уютную усадьбу Иерихон, где проводил чудесные, полные чувственных наслаждений ночи со своей юной и такой покладистой Бесси.

В тот день, когда пришло письмо от королевы, он прибыл в Гринвич в приподнятом настроении, даже что-то насвистывал, срывая шнур и ломая печать на свитке. Но когда он развернул его и прочел послание, лицо короля изменилось, он покраснел до корней волос, а глаза сузились, превратившись в узенькие голубые щелочки.

– Проклятье!

– В чем дело, Хэл? – спросил Брэндон, не поднимая глаз и продолжая играть с любимой борзой короля.

– Эта мерзавка продолжает упрямиться. Теперь она уверяет, что скорее пострижется в монахини, нежели станет французской королевой. Клянусь преисподней, свет ещё не видывал такой дуры! Но я буду не Генрих Тюдор, если не заставлю её подчиниться.

Он вышел. Брэндон слышал, как его величество приказал начать сборы для переезда в Ричмонд. Чарльз сидел, глядя перед собой застывшим взором, совсем не замечая ластившейся к нему собаки.

Все эти дни Брэндон не находил себе места. «Я не глупец, чтобы рисковать из-за неё карьерой», – говорил он себе в который раз, но душа его болела, ему требовалась вся воля, чтобы скрывать свою болезненную тревогу за Мэри. Она сделала то, чего он так опасался – она отказала французскому королю! Немыслимо! Он считал это верхом безрассудства, и в то же время невероятно гордился ею, гордился, что мог разбудить в её сердце такую любовь. Чарльз понимал, что, не будь его, сестра короля не сопротивлялась бы так сильно и отчаянно. И хотя он ни разу не выказал на людях сочувствия принцессе, но он молился за неё. Этот безбожник и циник не пропускал ни одной службы, простаивал на коленях долгие часы, моля того, кто выше воли королей, пощадить и спасти эту удивительную, гордую девушку, осмелившуюся бросить вызов целому миру.

– Наш Чарльз решил стать образцом веры! – подшучивал над ним король.

Брэндон ничего не отвечал, выдавливая вымученную улыбку. И был постоянно настороже. Он слышал, как люди перешептываются за его спиной, обмениваются многозначительными взглядами: порой он даже гневался на Мэри, которая своей непокорностью просто губила его. И в то же время то, что зародилось в нем в ответ на её дерзкое чувство и обольстительную красоту принцессы, было так восхитительно! Это казалось возвращением в юность, со всеми её безграничными порывами души, со сладостной до боли остротой ощущений. Порой он словно с удивлением прислушивался к стуку собственного сердца, которое жило, почти дышало, давая упоительную надежду, что и в этом мире возможно чудо. Потом в спор с сердцем вступал разум, и Брэндон понимал, что должен укротить себя. Но не мог...

Чарльз помимо воли начал переходить на сторону Мэри: он намекал Генриху, что принцесса слишком дорога для Англии, чтобы жертвовать ею ради возжелавшего её старца, неожиданно ставил препоны в переговорах, препираясь по мелочам. Теперь он даже склонялся к поддержке тех, кто придерживался происпанской политики, выискивая способ совершить невозможное – сорвать переговоры. Он понимал, чем рискует, но продолжал вести эту опасную игру, даже зная, что за каждым шагом его следят, даже пристальнее, чем раньше.

Его любовница Нэнси Керью, к которой он порой приходил, даже предупредила его.

– Чарльз, ладно, я молчу, что ты все время называешь меня именем сестры короля, но ведь весь двор полон слухов о том, что ты стал любовником её высочества, а ты сам даешь повод для кривотолков. Поверь, милый, многие при дворе ненавидят тебя, как человека, которому многое удалось, и будут рады твоему падению. Поэтому обдумай, как следует, на что ты решаешься, и пожалей свою голову, которую мне предпочтительнее видеть на своей подушке, чем под топором палача.

Она была умница, Нэнси Керью, и к тому же его преданный друг.

Вулси, который был просто его сторонником, тоже говорил Брэндону:

– Мне нравятся смелые люди, но когда смелость переходит в безрассудство – это граничит с глупостью.

«Пропади они все пропадом! – злился Брэндон. – Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю ее. Но порой, мне кажется, что начинаю едва ли не ненавидеть».

Это адская смесь, которую он чувствовал каждый день, отравляла его и доводила едва ли не до нервного срыва; он срывался, отвечая на колкие замечания Бэкингема, и едва не стонал, когда Норфолк донимал его разговорами, что он обирает его внучку и теперь должен жениться на ней. Да, он всем был должен... Должен веселить короля, должен поддерживать Вулси, должен обсуждать пункты договора с Лонгвилем. И только Мэри, которая одиноко вела борьбу за их любовь, он ничего не был должен.

И вот Генрих велит им ехать в Ричмонд и клянется всеми святыми, что изыщет самые безжалостные средства, чтобы сломить, заставить, даже уничтожить свою сестру! И Брэндон решился.

– Государь, переезд двора – дело долгое. Не позволите ли мне отбыть в Ричмонд прямо сейчас? Я желал бы попробовать повлиять на вашу сестру, и даже уверен, что у меня это получится.

Генрих удивленно вскинул рыжие брови, но потом лишь пожал плечами.

– Ты всегда был хитрым плутом, Чарльз. Что ж, рискни. Мэри с детства благоговела перед тобой, может, тебе и удастся уломать её.

Брэндон слышал смешки и перешептывание за спиной, но ему уже было все равно. Двор прибудет в Ричмонд только завтра, следовательно, у него есть время, чтобы увидеться с Мэри и переговорить с ней в стороне без посторонних.

Брэндон спешил, поэтому предпочел ехать в Ричмонд посуху, а не плыть Темзой. Как королевский конюший, он имел право взять любую лошадь, и он остановил свой выбор на соловом, невзрачном на вид коньке, который, однако, слыл самым быстрым, и не раз побеждал в скачках. Не желая привлекать к своему отъезду внимания, он отказался от свиты, сам взнуздав и оседлав солового. Чарльз понимал, как опасно ему приближаться к Мэри, но у него было, что ей сказать. И он не мог позволить, чтобы её и дальше мучили.

Когда Брэндон предстал перед королевой, доложив, что прибыл по повелению Генриха, она лишь странно поглядела на него. Катерина давно поняла, что только из-за этого человека её золовка так борется против неизбежного. И сейчас королева имела все причины не допустить его к Мэри, более того, у неё был шанс, памятуя, что Брэндон всегда был в партии её политических недругов, попросту предать его. Но королева была добрая женщина, и, как и все женщины, не могла не поддаться обаянию Чарльза Брэндона. К тому же он привез ей благую весть – завтра прибывает её Генрих. Уже одно это привело королеву в радостное настроение, и она больше думала о предстоящей встрече с супругом, нежели о том, чтобы помешать встрече (она не сомневалась) влюбленных.

Единственное, что она сказала:

– Уж не думаете ли вы, сэр, предстать перед её высочеством в таком виде, как явились ко мне?

После долгой дороги, проделанной вскачь, да ещё и по столь непривычной для конца июня жаре, Брэндон был весь в пыли, пот струйками стекал по его мокрому лицу, а складки одежды пропитались конским потом. Конечно, ему следовало привести себя в надлежащий вид. Но он спешил, поэтому просто обмылся, надел свежее белье и одежду, не захотел тратить время на сушку и завивку волос, просто зачесал их назад. Но пока он шел по длинным коридорам, где по случаю хорошей погоды были распахнуты все окна, сквозняки распушили и слегка растрепали его волосы, вернув им вместо модной завивки их природную непокорную волнистость, и когда он вошел в приемную покоев принцессы, у него был почти мальчишеский, легкомысленный вид.

Придворные дамы и фрейлины принцессы уже знали, что Чарльз Брэндон прибыл, чтобы встретиться с их госпожой, и вовсю шептались по этому поводу. Будучи ближайшим окружением принцессы, они были в курсе отношения Мэри к Брэндону, и теперь обсуждали, к чему приведет эта встреча. Когда появился Чарльз, девицы так и подскочили, словно собираясь загородить ему дорогу к леди Мэри.

Брэндон, растрепанный, в светлом распашном камзоле поверх рубахи с округлой горловиной, открывавшей его сильную мужественную шею, выглядел даже более привлекательным, чем в роскошных парчовых одеяниях придворного с золотой цепью маршала двора. И у него были такие красивые голубые глаза! А когда он с поклоном улыбнулся им, то многие помимо воли начали улыбаться ему в ответ.

– Просто настоящий цветник, – послал он всем сразу воздушный поцелуй. – Ну, кто из вас, мои милые, доложит её высочеству, что Чарльз Брэндон, виконт Лизл, ожидает встречи с ней по поручению короля?

Вообще-то, после такого вступления они не имели права ему отказать, но после того, как Мэри доложили – ах, она уже знала и ждала его! – о приходе Чарльза Брэндона, после того, как он вошел, несколько дам, во главе с неприступной Люсиндой Моубрей, остались в её покоях, застыв подле принцессы, как неприступная стража.

В комнате, несмотря на полуденное время, царил полумрак. Большие окна были распахнуты из-за жары, но их затемнили длинными портьерами, которые под порывами ветра колыхались и топорщились подобно парусам. Мэри велела специально затемнить покой, так как, несмотря на обильно припудренное лицо, опасалась, что Чарльз заметит на её скуле след после сходившего синяка. Сейчас принцесса восседала в кресле с высокой спинкой, наподобие трона. В этот жаркий день на ней было легкое белое платье, без всяких украшений, не считая кружевной рюши по вырезу прямоугольного декольте, а широкие рукава были присборены пышными буфами от предплечья до манжет и перехвачены розовыми ленточками, такой же лентой были схвачены сзади её волосы. И хотя Мэри старалась придать себе царственный и неприступный вид, она выглядела совсем юной, трогательной. Чарльз заметил, как нервно сжимали ее пальцы подлокотники кресла.

– Мы рады вас видеть, сэр Чарльз, – величественно кивнула она на поклон Брэндона. – Нам сообщили, что вы прибыли по поручению нашего августейшего брата и желаем узнать, что же велел передать его величество. Брэндон отвечал чуть насмешливо, в своей извечной манере скрывать за шуткой серьезные вещи. А говорил он действительно почти неслыханное: он должен остаться с юной принцессой наедине – это приказ короля, – никто не должен знать, о чем они говорят, и никто не имеет права их прерывать. Поэтому у него просьба к её высочеству: отпустить своих дам и уделить ему столько внимания, сколько потребуется.

По сути, это было грубейшим нарушением этикета – той основы, чем пронизана и на чем держится придворная жизнь. Неудивительно, что дамы сразу выказали своё возмущение и расшумелись, но Мэри жестом остановила их. Если король, её брат, так велел, а королева не протестовала, им следует подчиниться.

У неё гулко билось сердце, когда её женщины одна за другой выходили из покоев с видом оскорбленной добродетели. Мэри даже ахнула, когда Брэндон вдруг совершил неслыханную вещь – закрыл за ними дверь, задвинув засов. Теперь они были совсем одни.

– Пречистая Дева!.. Чарльз, что ты делаешь, Чарльз?

Он не отвечал, глядя на неё каким-то особенным блестящим взором. Никакой ироничной безмятежности в глазах; его взгляд был более чем выразителен – он горел.

Мэри, прижав ладонь к горлу, медленно встала. Они молча смотрели друг на друга. Шелестели тяжелые шелковые портьеры, свет и тень чередовались, все казалось нереальным, и они словно плыли в каком-то воздушном замке.

– Чарльз... – прошептала принцесса.

Он вдруг стремительно подошел к ней и, прежде чем она успела опомниться, обнял и поцеловал. Он почти поднял ее, держа на весу, и целовал, целовал, целовал... пока она не прекратила слабые попытки вырваться и сама, восхищенная, ослабевшая и возбужденная до дрожи, не обняла его.

Мир кружился и плыл, и Мэри лишь беспомощно ахнула, когда Брэндон вдруг легко подхватив её под колени, понес к кровати. Она видела прямо перед собой его до странности серьезные глаза, его напряженное лицо. Она доверяла ему полностью, но ей было так страшно.

– Чарльз, что ты хочешь?... – слабо прошептала она когда он, уложив её на кровать, склонился над ней.

– Тебя, – шепнул он, и она не успела ничего сказать ничего возразить, когда он вновь припал к её устам.

Теперь он целовал её не столь лихорадочно, как то что, когда почти набросился на неё. Он целовал ее так как тогда, в Хогли – нежно и в то же время с такой страстью, что она забыла обо всем. Слабо скрипнула кровать, когда он лег рядом, и Мэри даже сквозь оглушающий стук сердца вдруг ощутила страх.

– Милый, это ужасно! Сюда могут войти... Могут понять... Это же смерть!

Она даже попыталась вырваться, но он удержал ее. Теперь он целовал её шею, плечи, и Мэри не знала, то ли отдаться тому огню и истоме, которые все сильнее охватывали ее... то ли опомниться, начать сопротивляться и этим спасти их обоих. Но, не имея на это сил, продолжала обнимать его, запускать пальцы в длинные, чуть влажные волосы, гладить сильную, напряженную спину Брэндона, жалея, что одежда не позволяет касаться его кожи.

Он поглядел на нее, и она вздрогнула, когда он стал расстегивать кнопки ее корсажа. Не сводя взгляда с её нежного, покорного лица, он спустил платье с плеч, отогнув край выреза. Она попыталась поймать его руку, но замерла, когда его ладонь накрыла её грудь, коснулась напрягшегося соска. Его прикосновения были осторожными и умелыми... ласкающими. Мэри вдруг стало жарко, содрогаясь, она почувствовала, как горячая волна разлилась где-то в глубине её тела, делая его слабым... и в то же время в ней словно крутилась какая-то бешеная комета, она дрожала, как в лихорадке.

– Я так хочу тебя, Мэри, – прошептал он у самых её губ. – Я с ума схожу, как хочу... а ты, чудесная моя? Хочешь ли ты меня?

Хочу – чисто мужское слово. Где-то в подсознании Мэри мелькнуло, что это постыдно, она не может его хотеть... не должна. Она даже попыталась взять себя в руки, вырваться, но он не отпускал ее. Как сквозь туман, Мэри видела, как его голова склонилась к её груди, и она задрожала, чувствуя, что ею полностью овладевает дикое, чувственное, сводящее с ума, желание... чтобы он делал с ней что угодно, чтобы целовал, чтобы накрыл собой. Она задыхалась, ловила ртом воздух и, непроизвольно выгнувшись, застонала, обнимая его, и едва не заплакала, когда он чуть отстранился, не хотела отпускать, тянула к себе.

– Ты хочешь этого, Мэри? Ты хочешь...

Она вся горела неведомым ей доселе желанием.

– Да, я хочу тебя! – сказала она наконец каким-то незнакомым низким и хриплым голосом, от которого он вздрогнул.

А потом разнял обнимавшие его руки, просто глядел на неё невероятными глазами, но не порывался больше возобновить эту чудесную игру.

– Тогда так и должно быть... Но не сейчас.

Она едва не всхлипывала: растрепанная, в растерзанной одежде, дрожащая...

Брэндон закрыл глаза и застонал. Потом, резко отвернувшись, сел на кровати.

– Давайте приведем себя в порядок, миледи.

Он встал, но она вдруг кинулась за ним, резко повернула к себе.

– Что ты делаешь? Что позволяешь себе?!

Она шептала это злым, срывающимся голосом, а потом, вдруг вспыхнув, отвернулась, лихорадочно приводя в порядок одежду.

Он мягко коснулся её плеча, но она сбросила его руку.

– Ты играешь мной! Ты мучаешь меня, ты...

– Нет, Мэри. Я мучаю лишь себя. Пойми... в любви есть многое, чего ты ещё не изведала. Я же твердо знаю, чего хочу. Но не могу. Пока. А хочу я любить тебя, Мэри, душой и телом, хочу чувствовать тебя своей, хочу касаться кожей твоей кожи... Ты мне нужна, Мэри...

Она недоуменно смотрела на него. Растрепанная, соблазнительная, в сползшем с плеч платье, которое почти машинально пыталась натянуть.

– Я ничего не понимаю, Чарльз.

Брэндон молчал, боясь, что совсем потеряет разум от её близости, что забудется настолько, что... что не сможет сказать, сделать то, зачем приехал.

Принцесса, не дождавшись ответа, отошла и, опустившись перед зеркалом, стала расчесывать волосы. Все ещё нервничая, сдерживала себя и кусала губы, чтобы не всхлипывать. Чарльз стоял за ней, и вдруг увидел след от синяка у неё на щеке. Он весь ещё дрожал, но, глядя на этот след от руки короля на ней, ощутил почти что боль.

– Выслушай меня, моя чудесная. Да, Мэри, ты победила, я болен тобой... и хочу тебя до самозабвения. И теперь я знаю, что и ты хочешь меня. Но ты должна уступить, должна стать женой Людовика, иначе нам никогда не быть вместе, а тебя просто замучают.

Она перестала расчесываться, изумленно глядя на его отражение у себя за спиной. Чарльз склонился к ней и поцеловал в плечо.

– Чудесная моя, в жизни нельзя иметь все сразу. Ты умная девушка и поймешь, что я хочу тебе сказать. Мы никогда не сможем любить друг друга так, чтобы это не было тайной. Но если ты станешь женой Луи, то получишь и корону Франции, и любовь брата, и меня. Я ведь сам составлял списки членов твоей свиты, и я вхожу в нее. Я поеду с тобой во Францию, Мэри, я буду все время рядом, а там... после твоей свадьбы, мы найдем способ быть вместе.

Она молчала, обдумывая его слова.

– Это бесчестно, – сказала она наконец. – И грешно...

– Да, любовь моя. Но такова жизнь. Меж тобой – сестрой короля и мной, простым рыцарем – лежит бесконечная пропасть. Но мы сможем проложить через неё свой тайный мост, чтобы находить время для встреч и утех любви. И это все, на что мы сможем решиться, сделать больше не под силу ни тебе, ни мне. Ведь если ты будешь продолжать упрямиться, тебе причинят много боли... а я, не в силах тебе помочь, просто сойду с ума. Так что не обрекай на боль ни себя, ни меня. И тогда наступит день, когда мы сможем быть вместе. О, какой это будет чудесный день!

Он посмотрел сверху на волнующий изгиб её шеи, на нежные округлости груди в вырезе платья и у него пересохло во рту. Но он сдержал себя, сдержал порыв вновь обнять ее – они и так были наедине дольше, чем полагалось, а он не мог больше рисковать. И Брэндон продолжал убеждать ее, объяснять, что то, что он предлагает – единственный путь для них.

– Чарльз, – тихо сказала Мэри, прервав его, – ты делаешь это для Хэла? Для того чтобы доказать, что тебе удалось заключить выгодную сделку и устроить все-таки этот союз?

Брэндон был спокоен. Но его светлые, легкомысленные глаза потемнели – такая боль отразилась в них.

– Клянусь всеми святыми, что делаю это только ради тебя, моя Мэри. Ибо иного выхода нет.

Он видел, как она поникла.

– Это ведь все равно, что сказать «прости» всем надеждам.

– Нет, Мэри. Это способ найти выход там, где его нет.

Она глядела перед собой застывшим взором. Be раздувал тяжелые портьеры, отчего по лицу девушки про бегали тени. Неожиданно она улыбнулась.

– Чарльз Брэндон, говорил ли вам кто-нибудь, что вы великий плут?

Пожалуй, Брэндон перевел дыхание.

– Даже чаще, чем вы можете себе представить, принцесса. Он все же не удержался от того, чтобы ещё раз поцеловать ее. Это был медленный, грустный поцелуй, вместе с тем полный обещания того, что случится в будущем. Когда он отвернулся, Мэри заметила, что ему стоило большого труда оторваться от неё, и неожиданно ощутила всю его тягу к себе. Нет, он не откажется от неё... даже отказываясь!

– Скоро сюда прибудет король, – сказал Брэндон, все ещё с трудом справляясь с дыханием. – Что мне ему передать?

– Что если я выйду к нему, значит, я согласна.

И улыбнулась ещё незнакомой ему циничной улыбкой.

– Вы добились того, что не смог бы никто иной, сэр Брэндон. И это продвинет вашу карьеру.

Ей была даже приятна тоска в его глазах. Но вдруг что-то заставило Брэндона отвлечься. Повернувшись к двери, он насторожился. Мэри тоже прислушалась и различила голоса за дверью. А потом... Они быстро переглянулись, и в глазах обоих появился страх.

В дверь заколотили так, что засов подпрыгивал в пазах.

– Откройте! Откройте, именем короля! Это был голос Генриха Тюдора.