Текст книги "Свадебное путешествие"

Автор книги: Шарль Теодор Анри Де Костер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

XI

Вошла Розье, неся в одной руке мешочек с деньгами, в другой – бумажник. Она присела за маленький столик, накрытый клеенкой, положила на него мешочек и бумажник и сурово воззрилась на Поля.

– Вы не ушли потому, что ждете, когда я вам заплачу, так? – сказала она.

Поль удивленно взглянул на нее; Гритье подбежала к ней и воскликнула:

– Мама, что это у вас там и что вы с этими деньгами собираетесь делать?

– Молчи уж ты-то, – огрызнулась Розье.

– Мать сердится, а я не знаю на что, – молвила Гритье.

– Пойдем-ка, – сказала ей Розье, – пойдем-ка выйдем.

И, встав и не забыв захватить мешочек и бумажник, она вышла из комнаты вместе с дочерью. Там, на лестнице, уже закрыв за ними дверь, размахивая сжатыми в дрожащих руках мешочком и бумажником:

– Знаешь, что там, внутри? Восемь тысяч пять франков купюрами, а в этом мешке тысяча пятьсот.

– Десять тысяч франков! – ахнула Гритье.

– Десять тысяч, десять тысяч, которые я обещала дать этому доктору, если он спасет тебя от смерти, – проворчала Розье, покрывая поцелуями дочь. – Вот так, теперь уж не отвертишься, придется тебе любить мать-то, ведь она отдает ради тебя десять лет своей жизни; да, Гритье, десять лет, ибо, случись мне завтра слечь в постель, мне уж не подняться больше, что уж там говорить! Десять тысяч франков!

– Десять тысяч франков! – повторила за ней Гритье. – Он что же, сам назвал тебе такую сумму?

– Нет, это я, думая, что ты умерла, совершила такую глупость, предложила их ему сама. О! столько работать ради этих несчастных денег и вот взять и кинуть их в карман ветрогону! Но ведь ты лежала здесь, в кровати, совсем холодная, и глаза закрыты; я вконец растерялась и все отдать была готова. Да, все-все, что бы он ни попросил. Ах! Если б можно было сыскать способ уговорить его не требовать этого! Визит врача стоит самое большее пять франков, когда это врач из богатых. Ну же, ты, такая молодая и красивая, пойди сделай что-нибудь, поговори с ним, может, он тебя и послушает. Ради меня, Гритье, ради бедной твоей матери, и, если он не послушает, я заплачу ему, раз уж обещала, а потом найду толстую веревку и повешусь.

Гритье со страхом поглядела на мать – она знала, что с отчаяния Розье вполне способна и на такое.

Она оставила Розье за дверью вместе с мешочком и бумажником и вошла в комнату, не до конца затворив дверь. Розье нетерпеливо прислушивалась.

Гритье подошла к Полю.

– Мсье, – начала она, – правда ли, будто вы требовали с моей матери десять тысяч франков, чтобы меня вылечить?

– Я! Нет, это она сама мне предложила.

– Вы требуете, чтобы она вам их выплатила?

– За кого вы меня принимаете? – сморщился Поль, пожимая плечами.

– Что вы там мямлите? – донесся из-за полуоткрытой двери срывающийся от натуги голос.

Это не выдержала Розье – она, вытаращив глаза, с искаженным лицом, на котором тревога явно боролась с надеждой, дрожа как осиновый лист, с тоской ожидала ответа Поля.

– Да войдите же наконец, мадам, – сказал тот с улыбкой.

– Так да или нет? – спросила Розье.

– Да нет же, – отвечал он.

– Нет? – повторила Розье. – Он сказал нет! Вы не хотите де… де… десять тысяч франков?

– Нет.

– Нет?

– Нет, – снова сказал он.

– Да неужто так?

– Истинно так.

Розье изобразила улыбку.

– Дайте же мне руку, – сказала она, – вы поистине добрый парень, хи, хи, вот уж парень-то добряк!

– Она надо мной издевается? – спросил Поль.

– Да, – ответила Гритье.

Розье снова заговорила:

– Налей же, Гритье. Налей стаканчик вина господину доктору, если там еще осталось в бутылке. Ах! Вы поистине добры, мсье. Поистине добры; ха-ха-ха. Да, очень добры. Гритье, пробку на место!

И Розье, уткнув лицо в передник, чтобы никто не слышал, как она хохочет, пошла запереть свои десять тысяч в сундук, привинченный к полу спальни.

XII

Сиска только что спустилась, чтобы открыть кабачок для рабочих, имевших обыкновение по субботам засиживаться допоздна.

Поль замолчал и смотрел на Гритье: он казался успокоенным, почти грустным, его унесло половодье новых, свежих и мечтательных ощущений настоящей любви; в его пылавших ушах звенели песни ангелов – это румяная кровь приливала к голове его. Малейшие жесты Гритье казались ему нежнейшими, и в задушевность этих юных мыслей он входил, как будто в сиявшую комнату; он ощутил в ней душу настоящей женщины, которая вся нежность, вся любовь. Ему так хотелось словами, поцелуями, им самим сочиненными песнями сказать ей: «Маргерита, я люблю тебя, я так хочу, чтобы ты была сильной, счастливой, такой неудержимо нежной, чтобы теплым казался тебе зимний ветер, чтобы по заледеневшему снегу ты шла точно по травяному полю, и тусклое заснеженное небо было бы для тебя нежным небом весны, когда цветут фруктовые сады, когда благоухают далеко по всей деревне кипенно-белые цветы густого боярышника. Я хочу…» Хотелось ему, чтобы она была всем, чем способна быть женщина, какой видится она влюбленному в нее мужчине. В его мозгу путались песни, мечты и мысли о любовных объятиях с двадцатью разными женщинами, но все они были Маргеритою. Столь смелый полет мыслей приобретал скромную и трепетную почтительность, стоило ему представить, как он приблизится к ней, расскажет о мечтах своих… И он чувствовал, как душа ее растает от нежных слов, сказанных так тихо, и тогда, наверное, стоит ей лишь приободрить его, из уст прольется поток красноречия!

А ведь она его приободрила. Мог ли он требовать большего? Она почти отдалась. Нет, негодующе возражали его гордыня, его самолюбие, его любовь. Нет, это не женщина, а еще девственница, которая, сама не зная, что делает, охотно приняла его поцелуи и невинные ласки, и верит, что это и есть любовь, и этого достаточно ее сердцу, любви алчущему.

От мечтаний его пробудил звук, напоминавший трещотку: это Розье бесстыже насмехалась над ним перед самым его носом. Он ошеломленно слушал ее, не желая даже взглянуть, предоставив ей болтать без умолку что заблагорассудится.

– Добрый доктор, господин почтенный! – говорила она. – Да найдутся ли еще такие, кто отказался бы от десяти тысяч франков? Он заслуживает медали за свою отвагу и самоотверженность. Вытащить из воды утопающего – ничто по сравнению с неслыханным делом – отказаться от десяти тысяч, когда они уже у тебя в кармане!

И все в том же роде.

Гритье нервничала, видя, как мать опускается до таких неприличных насмешек.

Поль решил немного утихомирить радость Розье.

– Я хочу пить, – сказал он.

– Выпейте, мой спаситель, – отозвалась Гритье, протягивая ему початую бутылку.

– Другую, – возразил он.

За другой Розье пришлось спуститься в подвал, причем она сама ее откупорила, подумав, что так, быть может, Поль поменьше выпьет.

Он много раз подряд осушил стакан за стаканом.

Розье потемнела лицом.

– А чего ж, коль вы хотите пить, так я хочу есть! – сказала Гритье.

– Есть, – сказала Розье, почуяв неминуемую опасность большого обеда, – ты что ж это, будешь есть второй раз подряд?

– Да разве это так много для той, что два дня лежала мертвая? – отвечала Гритье.

– Чем ее можно кормить? – спросила у Поля Розье.

Поль отвечал:

– Дюжиной устриц, бараньей отбивной, куриными бедрами, гусиной печенкой, салатом с омарами – вот что необходимо для полного выздоровления мадемуазель, и пусть запьет все это старым вином.

– Ничего себе! – заохала Розье. – Устрицы, отбивные, куриные бедра, гусиная печень, омары! Скажите лучше, что вы меня саму хотите живьем сожрать! В доме нет ничего из перечисленного, и сходить принести вам это тоже некому.

– Сиска, – крикнул Поль, – спроси у кого-нибудь из гостей, собравшихся там внизу, не хочет ли кто заработать полфранка.

Сиска послушно выполнила все: не прошло и минуты, как Гритье, Розье и Поль, тихо усмехавшийся в усы, услышали, как затрезвонили наперебой разные голоса – басы, фальцеты и контральто: «Я! Я! Я!»

– Сами выберите, Сиска, – крикнул сверху Поль, – и пусть выбранный поднимется к нам наверх!

Она выбрала самого нищего бедняка, подмастерья, сидевшего на самом углу стола рядом с рабочим и поедавшего без масла тощий кусок хлеба.

Подмастерье поднялся и, не чинясь, сразу спросил, что нужно сделать за такие чаевые.

– Нужно принести сюда сотню устриц, шесть бараньих котлет, курицу, салат из омаров и горшочек гусиной печени, – объяснил Поль.

– Вот так штука! – воскликнула Розье. – И это все вот сейчас тут будет?

– Вы вроде барин и держитесь хозяином, – отвечал подмастерье, – вы можете мне приказать принести все, что хотите; да я-то ничего не имею за душой, кроме этих вот лохмотьев, что на мне, а ведь мне придется за все это заплатить деньгами. Деньги давайте! – заключил он, протянув руку.

Доктор указал ему на Розье, которая сделала вид, что оглохла, и очень уж пристально вперилась в потолок.

Подмастерье хлопнул ее по плечу.

– Деньги давай, хозяйка, – сказал он.

Розье не удостоила это предложение ответом.

Подмастерье похлопал ее по плечу еще разок, но уже посильней, всею пятерней.

Розье обернулась к Полю и сказала ему:

– Сколько я должна дать этому бездельнику, чтобы он притащил сюда вашу трапезу – устриц, омаров, гусиную печень и все прочие разорительные лакомства?

– Двадцать пять франков, – отвечал Поль.

– У меня банкнота только в двадцать франков: можете вы добавить еще пять?

– Нет, – сказал доктор.

– Ах! Что вы это, мама, – застыдившись, молвила Гритье.

– Может, у Сиски есть в ящике кассы. Пойду у нее их спрошу.

– Мама, да ведь я слышу, как у вас в кармане позвякивают монетки в пять франков, – сказала Гритье.

– И то правда, – сказала Розье, нахмурившись, но почти против воли, – на-ка вот, пиявец ты этакий, – обратилась она к подмастерью. – Принеси нам потрапезничать, гурманам, что помрут на соломенной подстилке. И попробуй только утаить хоть сантим и не отчитаться подробно и точно. Я тебя живо за уши оттащу в полицейский участок!

– Идет, – отозвался подмастерье, – но я не пойду никуда до тех пор, пока не получу то, что причитается мне.

– А это уж не я буду расплачиваться, – возразила Розье.

– А это я дам, – сказал Поль.

Почуяв подвох, подмастерье удалился радостный. Он недолюбливал Розье, которая никогда не давала ему даже стакана воды.

Розье, Сиска и Поль, оставшись в молчании, слушали, как рабочие, которых впустила Сиска, пьют во здравие доктора-чудотворца и воскресшей Гритье, доброй молодой хозяйки Гритье.

Дурное настроение Розье скоро рассеялось. Она решила, что придумала способ оттащить и врача к тому же полицейскому комиссару, с которым предстоит иметь дело мальчугану, случись ему не вернуть ей сдачи даже в полсантима. Да, без сомнения, именно она заплатила за устрицы, бараньи отбивные, гусиную печень, омаров; но кто же заказывал эту дорогую трапезу? Доктор. При необходимости это подтвердил бы и подмастерье. Кто заказывает, тот и платит. Трактирщик раскрывает свои закрома, дабы обеспечить заказчику стол, однако у него есть право возвращать себе выручку за счет вышеупомянутого заказчика. Это было яснее ясного. Если надо, она и до местного судьи дойдет – этого дураковатого типа, не то вечно хмельного, не то всегда с похмелья, на правое ухо глуховатого, на левое – туговатого, она уже видала.

Она вообразила, как ответчик предстанет перед таким значительным лицом и как оно принудит его выплатить ей, истице: равным образом за горшочек гусиной печени; равным образом за шесть бараньих отбивных; равным образом за омара; равным образом за салат, масло и уксус, и за жарку и варку второй категории, всего двадцать семь франков пятьдесят сантимов.

Равным образом, за… уточнить число бутылок бордоского вина, с учетом разных степеней жажды ответчика… но ее доля – по меньшей мере бутылок шесть. С наценкой за сладость – по пятнадцать франков за бутылку, итого 90 фр. Особенно радостно заблестели глаза у Розье, когда она подумала, что этот обильный обед оплатит человек посторонний; а тут еще и барыш в пять франков за жарку шести отбивных и нежданная выручка в девяносто франков за вино.

Вот почему к ней вернулось доброе расположение духа и она снова смотрела на Поля с уважением, по-прежнему раболепным, разве что немного встревоженным, как у кредитора, стоящего визави с платежеспособным торговцем.

Устрицы, отбивные, омар и гусиная печень виделись ей теперь совсем в ином свете; теперь это уже были не ее деньги, не ее кровь и плоть, которые ей предстояло пить и есть, – нет, это глупость доктора принесла плод столь мясистый.

Ее радость была так велика, что она не смогла сдержать ее.

– Мсье доктор, – сказала она, – вы были так великодушны ко мне, и я должна спросить вас, сколько вы хотите за визит. Два франка, не больше?

Доктор ясно увидел ловушку; не желая больше заслужить медали за спасение жизни, он отвечал:

– Так оценить мои услуги я не позволю.

– Как! – вскричала Розье. – Но тогда за что же вам заплатить?

– За болезнь.

– Да куда ж смотрит наше правительство? Да ведь так вы можете стребовать с меня сколько захотите… хоть двадцать франков, и я должна буду вам их заплатить.

– Да и сто франков мог бы.

– Сто франков! Вы это перед судьей мне скажите!

И перед ее взором воссиял этот самый судья, подобно божеству, окруженный ореолом славы, посреди которого повисла его качающаяся образина с дергающимися щеками и разноцветными глазами.

– Да, и это всего лишь справедливо, – отозвался Поль. – Я несколько часов провел здесь, выхаживая вашу дочь; я сам приготовил ей снадобье; я спас ее от смерти. Я мог бы без стеснения потребовать и пятьсот франков.

– Пятьсот франков!.. Но ведь не?..

– Вы заплатите за ужин, – сказал Поль, заканчивая фразу за Розье, – и будете счастливы, что с вами расквитались так дешево.

Розье сказала с наигранной ласковостью:

– Я женщина бедная.

– Нет, – отвечал Поль.

– Те несчастные десять тысяч, что вы видели у меня в руках, еще не делают меня богачкой, – вздохнула она. – Видите ли, мсье, вы добрый, у вас-то денег куры не клюют… а у меня это все, что есть. Вы посмеиваетесь. Клянусь вам.

– Не клянитесь.

– Хотите, пойдем, я докажу вам, что не лгу?

– Нет.

– Вы не верите мне; а ведь я правду говорю. А давайте так, – сказала она уже совсем медовым голоском, – можно вы заплатите за еду? А я плачу за выпивку.

– Вы заплатите за все.

– За все! – сказала Розье. – Но тогда вы не останетесь с нами ужинать…

– Отчего ж, я с вами поужинаю… оплата за такое лечение… может составить до пятисот франков, может и тысячу, и оплатить до конца декабря…

– Боже милостивый! – вскрикнула потрясенная Розье.

И, глядя на него и почтительно – ибо была укрощена – и угрожающе, поскольку с удовольствием прирезала бы его.

– Приглашаю вас отужинать с нами, – сказала она.

И в глубине души пожелала, чтобы дьявол утащил его в ад вместе с первой же проглоченной им устрицей.

– Теперь, мадам, – сказал Поль, – мне предстоит попросить у вас еще кое-что…

– Что? – бледнея, спросила Розье.

– Пока принесут ужин, сварите, пожалуйста, кофе.

– Кофе? Да куда ж еще и кофе?

– Чтобы мадемуазель окончательно восстановила свои силы. Но только очень-очень крепкий.

– Щепотку на троих, и только, – откликнулась Розье, чуть не возопившая от подобного святотатства.

– Три щепотки, – возразил Поль.

– Три щепотки! Да вы никак хотите, чтобы стены в доме пустились в пляс?

– Пусть их, – ответил он, – зато потом будут крепче стоять.

– Три щепотки! – все повторяла Розье, выходя из комнаты. – Да неужто все это наяву и я еще на этом свете!

XIII

Вернулся подмастерье. Поль дал ему щедрые чаевые, что сподвигло того заказать и себе, и самому бедному из своих дружков по «большущей» кружке пива. Выпив, два юных друга заметно повеселели и подняли большой шум.

Гритье сразу принялась накрывать на стол: все принесенное было покрыто белой салфеткой: ужасные устрицы, разорительная гусиная печень, омар, после которого уж точно в больницу уволокут, и самое дорогое мясо – эти бараньи отбивные… Розье села. Она только что принесла кофе, пресный запах которого изобличал назойливое присутствие цикория.

Гритье берет приборы, раскладывает их на столе, приносит блюда, две погребальные свечи – теперь это праздничные, радостные свечи. Она только что разожгла огонь в большом камине. Вкусно пахнет. И в этой большой комнате впервые становится тепло.

Розье молча созерцает еду; те двадцать пять франков, что она стоит, для нее разделились на пять пятифранковых монет, на каждой выгравировано по ухмыляющейся роже; вот они будто прыгают по столу, точно шарики незримого бильбоке.

Она не ела с семи утра – а сейчас девять вечера, – ужасные устрицы, разорительная гусиная печень, омар, после которого в больницу уволокут, бараньи отбивные, плавающие в соусе, даже вино, за которое она заплатила, пробуждают в ней зверский аппетит и неукротимую жажду, заставляющие ее очень скоро взяться за дело. Вот уже она сама порезала еду и налила вина; самый жирный кусок кладет самой себе и себе же наливает самый большой бокал, ею самой выбранный и пол-литра вмещающий; она не ест, а заглатывает; не пьет, а жадно хлебает. Ведь это все ее деньги, их так необходимо вернуть обратно в сундук, думается ей – и если не в тот, что привинчен к полу, так хоть в тот, что сотворила сама природа. Для Гритье, как и для Поля, это и грустное и комичное зрелище.

Они тоже едят и пьют, но при этом ловко управляются с вилками, нервные, торопливые, поклевывают точно птички, отпивают большими глотками, чокаются «клинк-клинк», как говорят фламандцы, когда хотят воспроизвести звяканье колокольчиков, возникающее при стуке одного бокала о другой. Но при этом они задумчивы и глубокие взгляды, которыми они обмениваются, полны бесконечной страсти.

Нет, не вино, не сгорающий в очаге уголь воспламеняют их. То жар их сердец. Им кажется, будто плывут они, покачиваясь, по и ласковому, и бурливому морю в лодке, и нежностью отдают даже самые резкие ее повороты. Они смотрят друг на друга и не говорят ни слова. Устрицы, гусиная печень, омар – каким все это кажется им грубым и прозаичным; ни при чем даже и вино, такое красное и горячительное – кажется, что сами их взгляды полны того огня, что сияющими потоками лучится и заполняет всю комнату.

А Розье все ест и ест.

Любовь вспыхнула в сердце Гритье. Уже поглядывает она на Поля как на хозяина, уже ей кажется хорошо все, что бы ни сделал он, уже подражает она тому, как он ест и пьет, и, заметив суровость на лице его, как у тех мужчин, что о многом размышлять привыкли, не смеет рассмеяться, – разонравиться боится. Разгорячившись вином, она наивно выказывает ему свою приязнь; приставляет свой стул вплотную к его стулу; уж не хочет больше ни своей тарелки, ни вилки с ножом, а залезает поесть с ним из одной тарелки и пьет из бокала сердечного своего дружка.

Глаз она оторвать не может от него, полных детского восхищения, предупреждает малейшие его желания, отрезает ему хлеба, наливает еще выпить, уж знает сама, чего он сейчас захочет, когда он еще и не подумал сказать об этом. Громко говорит он или тихонько – побледнеет она или снова зарумянится, как обычно. Девственность, дичившаяся дотоле, с поджатыми губами, чувственными ноздрями, суровая, бледная, твердая и серьезная, теперь, казалось, решительно и напропалую отдавалась потребности любить.

Много раз вырывалось у нее: «Как нежен ваш голос, господин доктор! Как вы добры! Весь мир любит вас. Ведь правда же? А всем прекрасным делам, которые вы так хорошо умеете делать, – вы научились им из книг?»

Он словно уменьшался от таких наивных похвал. В этот миг ему хотелось забыть все науки, книги, весь опыт жизни, уже немалый для того, чтобы сравняться в душевном благородстве с этим прекрасным ребенком, чье лицо так блистало красотой, улыбка была так нежна и чиста, когда ее доверчивое сердце, состоявшее из одного только одушевления, исторгало слова любви, сладкие, точно голос молодой славки, все лепетавшей первую свою песню наступавшей весны.

Но он уже не позволял себе быть смиренным и слабым: нежностью и добротою – вот чем умерялась сила его.

Ведь и в нем заволновалась кровь, уж давно и сильно. Он тоже ощутил, как вдвое горячей забилась в нем жизненная сила, и как самоотверженность, благородство, прилив энергии, потребность защитить любимое существо, которому он так хотел приготовить милое местечко, уютное гнездышко в его собственном доме – как все эти благородные помыслы расцвели в его душе словно розы. Это была любовь.

Вот что придавало ему красоты и силы, достойных восхищения. Розье поначалу ничего не заметила, но, когда ее аппетит был утолен, а жажда – перестала мучить, она взглянула на дочь, и тут скорбное ясновидение ревности ясно сказало ей, что столь любимое дитятко уходит, дабы отдаться другому. Дочь, которую она любила больше денег, больше всего на свете, ее Гритье больше не думала о матери. Она не обращала внимания на мать; свои ласки, свои нежности она теперь расточала мужчине, первому встречному.

В эти минуты стул Гритье касался стула Поля. Тот, задумчивый, положил руку на стол и смотрел на Гритье, которая вдруг послушно, невинно, с наивным зовом к ласке, накрыла его руку своей.

Розье заметила это, и тут ее прорвало.

– Разве так, – вскричала она, хватая Гритье за руку и ударяя ею об стол, – разве так пристало вести себя молодой девушке? С каких это пор во Фландрии стул мужчины позволяют поставить так близко, да еще и дают ему руку? У вас что, ни стыда, ни целомудрия? Выйдите вон!

– Нет, – отвечала Гритье, возмущенная тем, что ее поняли так неверно, – нет. Я ничего плохого не делаю.

– Повинуйтесь.

– Нет.

Розье сделала вид, что плачет.

– Вот оно, вот, – приговаривала она, – что значит баловать детей своих. – Потом прибавила уже елейным голоском: – Гритье, доченька, да не потому ли ты так непослушна, что я тебя слишком люблю?

Гритье рывком вскочила, бросилась на колени к Розье и, обняв ее так крепко, как только могла, сказала ей:

– Мама, я не хочу, чтобы ты плакала.

Обе женщины обнялись, а доктор, смотревший на них и просиявший от счастья при виде этого доброго порыва Гритье, видел только длинные темные волосы девушки, а из-под них – пару орлиных глаз Розье, смотревших на него с ухарским вызовом.

Розье все еще прижимала к себе Гритье, точно боясь, как бы та не сбежала. Она нарушила молчание словами:

– Я что-нибудь еще должна вам, господин доктор?

– Нет, – отвечал он.

– Вы уж больше ни поесть, ни выпить не хотите?

– Нет.

– Ну, так нам с Гритье сейчас надо спускаться вниз, а то там и троих-то нас мало будет обслужить этих полуночников.

– Понимаю, – отозвался Поль, – сие изысканное уведомление, что меня выставляют за дверь.

Гритье спрыгнула с материнских колен.

– За дверь, – воскликнула она, – его – за дверь? Я совсем этого не хочу! Мать такого не говорила! Не правда ли, мама, ты сказала не так?

Гнев дочери испугал Розье. Не желая вступать в открытую схватку, которая готова была уже вот-вот разразиться:

– И в мыслях нету у меня, – промолвила она, – хотеть выставить господина доктора за дверь; тем паче что дом наш – трактир, открытый для всех. Он всегда может зайти сюда и оплатить все, что съест. Так-то вот. Что до всего прочего, то в доме надобно много чего сделать; я целых два дня проплакала, а теперь мы уж не знаю сколько часов гуляли да пьянствовали: вон сколько времени и денег на ветер вылетело; пойдем же за стойку, Гритье, дитя мое!

– Раз так, – решительно возразила Гритье, – я никогда, никогда больше не встану за стойку!

Поль, поймав ее взгляд, нахмурился: ей подумалось, что она дурно делает, не слушаясь матери.

– Да пойду я туда, пойду, – сказала она, – только не надо выставлять моего друга за дверь.

– Спускайся. Никто его отсюда не выгонит.

– Но не прямо сейчас, а чуть погодя, правда ведь, матушка? Или же…

Розье колебалась.

– Тогда, – повторила Гритье, – за стойку – никогда больше.

– Ладно уж, – уступила Розье.

Это длилось минут десять. Выходя, доктор столкнулся с Сиской и, рассудив, что не стоит оставлять в доме Розье репутацию паразита, сунул ей в руку пятьдесят франков.

– Возьми, – сказал он, – это за юбку, которую добрый Господь надоумил меня взять у тебя. Помалкивай.

– Что это вы там говорите Сиске? – поинтересовалась Розье.

– Я говорю ей, – отозвался доктор, – чтобы побыстрей поднялась наверх – может, ей там осталось гусиной печенки.

Розье поспешила опередить девушку, которая даже не пошевелилась. Эти полсотни франков, заработанные враз, и события, показавшиеся ей настоящим чудом, пригвоздили к полу бедную девицу, уже воображавшую, что сам святой Бавон, переодетый «доктором», нарочно сошел с небес, дабы исцелить Гритье. Та же проводила Поля до порога, и там они долго и нежно прощались под серым небом, с которого крупными хлопьями валил снег.