Текст книги "Полубородый"

Автор книги: Шарль Левински

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Тридцать первая глава, в которой речь идёт о ноге

То, что произошло сегодня, настолько чудесно, что мне бы надо было всю ночь стоять на коленях и благодарить Господа Бога. Но я этого не делаю, потому что пьян, во-первых, от вина, которое мне в виде исключения разрешили выпить, а во-вторых, потому что Кэттерли меня поцеловала. Я знаю, что она сделала это только от радости, других она тоже целует, когда у неё приподнятое настроение, но всё равно это что-то особенное, хотя я вовсе не влюблён в неё.

День закончился совершенно не так, как начинался, а ведь ещё за пару часов до того я думал, что всё пропало, что больше никогда не увижу Полубородого, разве что на Висельной горе. Так бывает в туманный день, когда сыро, холодно и серо – и вдруг появляется солнце и все деревья стоят в цвету. Не знаю, что было большим чудом – вот это с Полубородым или с Гени или, может быть, всё-таки поцелуй Кэттерли. Если была бы пряность с таким же вкусом, как она вблизи, её можно было бы продавать в сто раз дороже шафрана.

В тысячу раз.

А начинался день так же, как и предыдущий, только Штоффель ушёл ещё раньше, чем вчера, чтобы снова занять лучшее место на судебном процессе. Мы с Кэттерли выждали, пока не осталось сомнений, что он уже не вернётся, и тогда я снова надел юбку и платок на голову, и мы тоже отправились туда. Странно, как быстро ко всему привыкаешь: ещё вчера всё во мне восставало против этой юбки, а сегодня я уже не замечал её, как не замечал монашеский хабит на себе, который ведь тоже был маскарадом.

Народу на улице было уже не так много, особенно из других деревень; некоторые из тех, кто для разнообразия позволил себе один день судебного процесса, второй день позволить уже не могли. Кэттерли опять провела меня тем путём, где по сути дороги не было, и мы затаились на галерее ещё до того, как зал наполнился зрителями. Штоффель опять стоял в самом первом ряду. Зря мы так спешили. Доктор-юрист из Монпелье явно был не из тех людей, кто рано встаёт; или, может, засиделся за завтраком, но ожидание показалось нам слишком долгим, когда процесс, наконец, начался.

Сначала опять местный священник прочитал молитву, на сей раз очень короткую, а потом вызвали Полубородого. В отличие от свидетелей, ему не нужно было подтверждать правдивость своих слов клятвой на распятии; судья сказал, что закон исходит из того, что обвиняемый имеет право на отговорку и не надо обрекать его на вечное проклятие за ложное показание. Но тем не менее он должен говорить всё так, как было, к этому он его строжайше призывает; если окажется не так, ему придётся ужесточить наказание, и обвиняемый поплатится за это жизнью, головой и шкурой.

Полубородый ответил, что не ожидает никакого наказания, он не совершил никакого зла и уповает на то, что суд это выяснит. Мол, Юстиция со своими весами – такая дама, на суждение которой он полагается.

Судья удивился, что Полубородый ведёт такие благородные речи, или мне просто показалось, что он сделал ошеломлённое лицо. Для начала он пожелал узнать, как обвиняемого зовут на самом деле, ведь Полубородый – это не имя, каким тот был крещён. Меня и самого это давно интересовало, но я бы никогда не решился спросить об этом Полубородого. Писарь окунул кончик своего пера в чернильницу, чтобы записать ответ, но записывать потом не пришлось. Полубородый сказал, что крещения своего не помнит и каким было его имя, у него из головы выжгло огнём. А теперь он Полубородый, и это обозначение кажется ему подходящим, ведь он только половина человека, рубцы и шрамы у него не только на лице, но и на всём теле до кончиков ступней. Это имя его устраивает, он им доволен, как и всем тем, что получает здесь, в чужой стране.

Что же это был за огонь, который так опалил его, спросил судья, и Полубородый ответил, что горел его дом, а он не успел достаточно быстро выбежать оттуда. После всего, что я знал о нём, это была правда, но не вся; как я понял, дом загорелся не по случайности, а Полубородого привязали к косяку собственной двери и развели вокруг него костёр.

– Ты называешь себя лекарем, – продолжил было приезжий судья, но Полубородый его перебил и сказал, что никогда не пользовался этим титулом, это другие его так называли, но никогда барану не быть ослом только из-за того, что его назовут длинноухим. Правда же такова, что он в течение своей жизни из-за многих невзгод научился кое-чему по части лечения, и когда он может дать больному совет или составить для него целебную смесь, то делает это не за деньги, а потому, что это его человеческий долг, который, как известно, велит помогать и другим.

– Но ты берёшь за это вознаграждение, – сказал судья.

Полубородый ответил, что так действительно бывало: в знак благодарности ему что-нибудь дарили, но сам он этого никогда не требовал. Ему, дескать, казалось, что здесь так принято, и если учёный господин пожелает оказать ему милость ещё раз опросить на сей счёт близнецов Итен, они ему наверняка это подтвердят.

Я считаю, он это очень умно ввернул, ведь все знают, что близнецы за своё окуривание коров и всё остальное, что они делают, берут с людей деньги.

Откуда у него такие знания, спросил судья, и Полубородый ответил: из наблюдений за природой и из писем, которые он писал знаменитым натуралистам и на которые те отвечали. Тут приезжий судья удивился ещё больше: не каждый день ему приходилось видеть перед собой обвиняемого, который умеет читать и писать. С этого момента их разговор выглядел уже не допросом, а диспутом, только один из собеседников удобно расположился за столом, а второму приходилось стоять, закованному в цепи.

Что он думает про чёрта – таков был следующий вопрос. Полубородый ответил, что из собственного опыта ему нечего почерпнуть, он чёрта никогда не встречал, но у него нет оснований ставить под сомнение общее мнение, что есть нечто такое, что от сотворения мира пытается склонить людей ко злу. Верит ли он, что чёрт может спасти кому-то жизнь, чтобы потом на все времена иметь у себя в когтях его душу? О да, сказал Полубородый, такое он очень хорошо может себе представить, он и по собственному опыту знает, как мучительно бывает жить дальше, когда предпочёл бы лучше умереть. А что человек может быть одержим чёртом? И это тоже ему понятно, ответил Полубородый, он сам знает некоторых людей, которых не иначе как подгоняет в их делах князь преисподней. «Князь Преисподней» – такое имя чёрта нам с Кэттерли не пришло в голову. А может ли себе представить Полубородый, что чёрт сотворит гомункула, как утверждает один из свидетелей? Полубородый кивнул и не задумываясь сказал, что такое ему совсем не трудно представить, ведь он и сам уже давно работает над тем, чтобы создать нового человека.

В этот миг я подумал: «Ну всё, он пропал». Потому что едва он это сказал, как по залу пронёсся крик, и многие люди сделали знак, каким ограждаются от чёрта. Приезжий судья посмотрел на писаря, как будто хотел спросить: «Ты это записал слово в слово?», а местный священник перекрестился. Фогт, который всё это время не столько слушал, сколько спал, вдруг выпрямился как свечка, а стражники со своими пиками сделали шаг в сторону Полубородого. Они все подумали, что ловкие вопросы загнали его в признание, поскольку желание сделать человека – тут и теологию не надо изучать, чтобы знать, – присуще только Господу Богу, а господин капеллан однажды сказал, что дела, которые проклятые алхимики творят со своими гомункулами, есть самая что ни на есть чертовщина.

Не хочет ли он повторить своё признание, спросил доктор-юрист, и в зале установилась мёртвая тишина. Но Полубородый совершенно спокойно ответил, что не припомнит, чтобы сделал признание в злодеянии, но ведь иногда слова похожи на гнилые груши, с виду они хороши, а внутри одна гниль, и можно на них поскользнуться и переломать себе кости. А то, что он сказал, означало следующее: если человека, который охромел, снова сделать ходячим, то для него это всё равно что быть сотворённым заново, и он, Полубородый, верит, что с Божьей помощью уже близок к тому, чтобы достигнуть этой цели. Если учёный господин милостиво разрешит это, можно будет при всём честном народе в зале провести опыт, произойдёт ли это чудо, и тогда он делом докажет то, чего не смог выразить словами. По господину из Монпелье было видно, что этот новый поворот ему не по нраву, но любопытство зрителей было как дыхание хищника, и ему ничего не оставалось, как спросить Полубородого, как он себе представляет этот опыт и что ему для этого необходимо.

Если учёный господин милостиво позволит, он попросил бы вон того рослого человека, стоящего перед самым барьером – при этом он указал на Штоффеля, – сходить в его кузницу и принести оттуда ногу, над которой он, Полубородый, работал; надолго прерывать для этого судебное заседание не придётся. Судья кивнул, и Штоффель направился сквозь толпу зрителей к выходу; сверху это выглядело так, будто толпа перед ним расступалась, как море перед Моисеем при исходе из Египта. То, что люди так легко давали дорогу Штоффелю, объяснялось тем, что он им казался зловещим; человек, который умеет мастерить ноги, думали они, может ведь и заколдовать тебя или чего ещё и похуже. И хотя я уже хорошо знал к этому времени Штоффеля и понимал, что колдовать он умеет не больше, чем я сам, мне тоже сделалось немного не по себе. И только Кэттерли осталась совершенно спокойна, даже засмеялась и сказала:

– Так вот почему они стучали ночью по наковальне!

Люди в зале беспокойно ждали, и не скажешь, чего в них было больше – любопытства или страха. Приезжий судья опять отправил своего слугу, но на сей раз тот вернулся не с подносом колбасок, а с кувшином и несколькими кружками. Судья велел налить всем, сидящим за столом, с галереи это выглядело как вода, но было, наверное, водкой. Тем, кто стоял у стены, пришлось смотреть на это с сухой глоткой, стражникам и Полубородому, конечно, тоже ничего не досталось. Люди в зале смотрели на людей за столом и наоборот, и нельзя было сказать, кто здесь был зрителем, а кто действующим лицом спектакля.

Штоффель обернулся быстрее, чем я ожидал – скорее всего бежал всю дорогу. На плече у него был мешок, и люди опять перед ним расступились. Дойдя до барьера, он хотел протянуть мешок Полубородому, но тот не мог его взять, его удерживала цепь. Судья поманил к себе Штоффеля, и кузнец перелез через барьер и опустил мешок на пол рядом с Полубородым. Судя по тому, как звякнуло, внутри был металл.

И потом началось чудо.

Тридцать вторая глава, в которой совершается чудо

Штоффель открыл мешок, и Полубородый что-то достал оттуда и поднял над головой, как торговец на рынке, желающий показать покупателям свой товар. Железный стержень длиной с мою руку, и на обоих его концах было что-то закреплено: на одном конце деревянный клин, а на другом – чаша из кожи с ремнями. Люди ожидали чего-то более необычного, а не того, что мог изготовить у себя в кузне любой кузнец. Может, они ждали, что из ноги будет сочиться кровь или нога будет шевелиться, и по людям было заметно, что они недовольны; уж если ты чего-то боялся, то хочешь получить в итоге что-то жуткое. Потом Полубородый опустил стержень, а Штоффель достал из мешка башмак и насадил его на деревянный клин, тут стало понятно, что этот каркас должен быть частью ноги, только тоньше натуральной, так же, как и бедренная кость Гени при операции оказалась гораздо тоньше, чем можно было ожидать. Зал охнул; странно, что в такой момент все люди издали один и тот же звук.

Доктор-юрист подозвал Полубородого, и тот подошёл. Человек, который держал его на цепи, поневоле последовал за ним, но по-настоящему он его уже не удерживал. Полубородый положил искусственную ногу на стол перед приезжим судьёй, и тот развернул из платка свои бочки́ и внимательно рассмотрел через них диковинный предмет. Другие тоже встали из-за стола и подошли ближе, только фогт и писарь остались сидеть, им и так всё было видно. В своём любопытстве и многие зрители подались вперёд и теснились у барьера, ещё и хватались за него, и перегибались через него; на сей раз никто не бил их по пальцам, потому что и подручные фогта сами смотрели только на стол.

Потом доктор-юрист что-то спросил у Полубородого, но так тихо, что слов было не разобрать, и Полубородый ему ответил. И так они переговаривались между собой, потом судья выслал двоих стражников, и все подумали, что они приведут новых свидетелей или опять принесут что-нибудь поесть. Вернулись они с Гени. Когда люди увидели его на костылях и с одной ногой, тут, наконец, все поняли, что придумали Полубородый со Штоффелем, и тут всё стихло. Мы с Кэттерли уже не сидели на полу, а стояли на коленях: Кэттерли – чтобы лучше видеть, а я – потому что молился.

Штоффель перекрестился, потом присел возле Гени и попытался втиснуть культю его ноги в кожаную чашу, а культя никак не входила, потому что Гени на своих костылях не мог стоять спокойно. Один из тех, что сидели за столом, не знаю, какой из них, но в любом случае из благородных господ, освободил перед собой место, и Гени смог сесть на край стола. Большинство людей, вероятно, не углядели, что произошло потом, потому что видимость им загораживал Штоффель, но нам с галереи всё было хорошо видно. Обрубок ноги плотно вошёл в чашу, Штоффель в таких вещах срабатывает точно, так же, как и подкова с первого же раза точно принимает нужную форму. Вероятно, Полубородый снимал мерку с культи Гени. Кожаные ремни Штоффель обернул у Гени вокруг бедра и закрепил.

И потом…

Когда в проповеди рассказывают про чудо, тогда речь всегда идёт только о святом, с которым оно произошло или который его сотворил, и никогда о людях, которые его видели. А ведь у чуда должны быть зрители, иначе это может быть и выдумкой или мечтой. Сегодня я пережил одно чудо и теперь знаю, что душа в теле переворачивается, но по-хорошему. Я плакал от счастья и Кэттерли тоже. А люди внизу все наперебой кричали и бросали вверх шапки, я даже видел, как двое мужчин обнялись, хотя перед этим, я думаю, они даже не знали друг друга.

Потому что произошло следующее: Гени поставил обе ноги на пол, здоровую и искусственную, одну из плоти и одну из железа, потом опёрся обеими руками и встал, он при этом пошатывался, и Штоффель подхватил его под руку, и Гени впервые после столь долгого времени снова сделал несколько шагов, без костылей. Если это не чудо, то я не знаю, каким ещё оно должно быть. Я до сих пор не могу поверить, но всё было именно так, и в доказательство Гени теперь лежит рядом со мной, и если я протяну руку, то смогу его коснуться.

Он сделал лишь несколько шагов, а потом попросил назад свои костыли. Культя сильно болела, как он потом рассказал, нужно было помягче выстлать кожаную чашу, а на культе должна была ороговеть кожа. Но то, что он снова сможет ходить, все увидели, и люди ликовали так, будто перед ними стоял не человек с одной ногой из железа, а король. Все, и я тоже, ожидали, что Полубородого тотчас отпустят на свободу, как в историях Чёртовой Аннели порядочность вознаграждается, а зло наказывается, и люди так и кричали судье. Все были одного мнения, что человек, сделавший калеку ходячим, хороший человек и не может иметь ничего общего с чёртом. Но то, увы, была не история Аннели, а было судебное разбирательство, и приезжий судья долго думал и совещался с фогтом и с писарем. Среди зрителей слышался гул нетерпения, и судья несколько раз бил по столу своим молотком перед тем, как смог огласить своё решение. Поскольку вы все, дескать, видели то, что могло показаться вам сном, и он признаёт, что его первой мыслью было тут же прекратить процесс. «Да!» – закричали люди. Но когда речь идёт о нечистой силе, продолжал он, необходимо в служебных делах действовать вдвое и втрое осторожнее, потому что сатана так хорошо умеет притворяться, что можно подумать, будто имеешь дело с ангелом. С ним должно обходиться так, как положено, а не следовать своим чувствам, и высказывание Кари Рогенмозера по-прежнему лежит на столе, его просто так не смахнёшь, и он, судья, не может сделать вид, что не слышал его.

Зрители затопали ногами и стали выкрикивать такое, что стражники фогта уже схватились за свои пики. Но Полубородый улыбался, и теперь все могли различить, что это действительно была улыбка, а не гримаса. Судья стучал молотком по столу, но люди не унимались, пока Гени не подал знак, что хочет что-то сказать. Если учёный господин позволит, сказал он, то было бы, может быть, хорошо выслушать как раз этого свидетеля ещё раз, дескать, он, Гени, слышал на улице во время ожидания, что у свидетеля есть что добавить, а это высказывание, возможно, поможет суду принять решение. И Рогенмозера вызвали, и все заметили, как он гордится, что получил новую возможность выступить; ему, должно быть, это казалось сродни тому, как если бы к нам с Хубертусом в трапезной второй раз подошли с блюдом, а там ещё полно жирного мяса.

На вопрос, чем может дополнить своё вчерашнее высказывание, он ответил, что ещё раз видел чёрта, не далее как вчера, и хотя чёрт был ряженый, он его сразу узнал. Лицо его было так ужасно, что вид его с трудом можно было перенести: нос багровый, как переспелая земляника, сам бритый, маленький и толстый. На этом месте люди в зале уже начали хихикать, потому что смекнули, кого описывает Рогенмозер, и когда потом последовало описание камзола чёрта – в чёрную полоску, одна полоска матовая, вторая блестящая, – его речь утонула в смехе, как камень в воде. Штоффель, который стоял прямо перед ним, потом рассказывал, что Рогенмозер ещё сказал, что у чёрта был в одной руке молоток, необходимый ему, чтобы в аду перемалывать кости грешников, а в другой маска с двумя дырками, которую он держал перед лицом, чтобы скрыть свои огненные глаза. Он ещё продолжал говорить, когда стражники уже выводили его прочь.

После этого всё пошло быстро. Утверждая, что приезжий судья сам в действительности был чёртом, Рогенмозер перестал быть свидетелем, а был лишь пьяным стариком, а с Полубородого сняли цепи, и фогт немедленно пожал ему руку. После этого судья и все остальные быстро удалились, прямо-таки выбежали, и теперь зрители перелезали через барьер, помощники фогта уже не могли их удержать, они подхватили Полубородого, Гени и Штоффеля и на своих плечах понесли их к выходу. Мы с Кэттерли тоже быстро сбежали вниз по лестнице, обежали вокруг здания, и я на радостях совсем забыл, что одет в девчоночье платье. Гени весело смеялся, когда увидел меня в таком обличье, и мне ещё целый день пришлось выслушивать шутки на этот счёт, но это было совсем не обидно. После того, что произошло, на меня можно было натравить хоть свору собак, я бы всё равно смеялся.

Люди несли всех троих на руках до самой кузницы, это походило на шествие, даже нашлось кому нести костыли Гени. Так бы и в дом все ввалились, благо Штоффель был сильнее и выше всех и смог закрыть дверь и заложить её засовом. Но они ещё снаружи долго шумели, вызывая Полубородого. А мы внутри дома праздновали – с вином и целым окороком, который Штоффель, вообще-то, приберегал на Рождество, и каждому из нас было что рассказать: мне – почему я переоделся девчонкой, Гени и Штоффелю – как они вечером угощали Рогенмозера водкой, заказывая один стакан за другим, чтобы во хмелю убедить его, что за судебным столом между фогтом и писарем восседает сам сатана. Как всегда бывает у Рогенмозера, на следующее утро он был уверен, что действительно это помнит.

Штоффель хотел узнать от Полубородого, действительно ли тот совсем не боялся, по крайней мере, по нему не было заметно никакого страха, и Полубородый на это сказал, что пережил куда более худшее, после чего такой процесс, как этот, больше напоминал весеннюю прогулку, уж во всяком случае ему разрешалось защищаться, не то что в тот раз, когда его приговорили ещё до того, как он услышал обвинение. Но что это был за другой процесс, он не хотел говорить, сейчас, мол, не время для этого, но он, мол, понимает, что нам, его друзьям, полагается знать его историю.

– Завтра, – сказал Полубородый. – А сегодня будем праздновать и больше ничего.

Мы все выпили слишком много вина, даже Кэттерли; и столько ветчины за один раз мне никогда в жизни съедать не случалось. Мы и песни пели, такие, которые знали все, а Полубородый спел одну на чужом языке, Гени на моей флейте подобрал к ней мелодию, а Штоффель танцевал со своей дочерью, это выглядело, будто медведю дали ребёнка поиграть с ним. Гени ещё раз надел искусственную ногу и сделал два шага, совсем без костылей, и после этого Кэттерли каждого из нас поцеловала, меня тоже.

И теперь Гени лежит рядом со мной на соломенном тюфяке, я слышу его дыхание как раньше и от избытка счастья не могу заснуть.