Текст книги "Сатанинская трилогия"

Автор книги: Шарль Фердинанд Рамю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

VII

Его звали Августен, ее – Августин.

Они тоже встретились, хотя в прошлой жизни их разлучили. В прошлой жизни они умерли, так и не увидев друг друга, и вот они вместе.

Он должен был идти издалека, должен был прийти из далеких мест, с берегов озера[19]19
  Рамю описывает водуазский берег Женевского озера и долину Роны


[Закрыть], преодолев путь в несколько дней, но любовь призывала любовь. И, когда голова его показалась над ямой, – когда он все еще был вдали от нее, у самых вод, что вначале сияли, заменив собой ледники и снега, – только он поднял голову над могилой, как сразу услышал зов, – она уже призывала его.

Он не сомневался, он не мог ошибиться, – она звала его, – он поднялся на ноги.

Вначале над землей показалась голова, потом предстало свету все тело, но, пока он выбирался наружу, тело само поворачивалось в нужную сторону.

Ему не надо было видеть, он мог быть слепым, как Бе. Его словно вела какая-то сила, она держала его за руку, беспрестанно притягивая к себе. Даже если бы он не хотел идти, все равно бы пришел; он не знал, хочет ли он идти или нет; ему даже не надо было себя спрашивать. Он долго шел по дороге, что ведет вдоль озера на восток, к рассветам, в ту сторону, где стоит Иерусалим. Небо побелело, порозовело. Он шел на заре, шел в полдень, продолжал идти вечером, небо над ним окрасилось в зеленый оттенок. Люди повсюду были прекрасными и счастливыми, вокруг простирались виноградники, перед домами сушились кукурузные початки, под навесами возле конюшен на сетках в решетчатых проходах сушились на сквозняке орехи. Стоявшие у дверей женщины спрашивали: «Хотите у нас передохнуть?» Ему стелили постель. Денег за ночлег никто не просил. Никто даже не спрашивал, как его зовут. Имена больше ничего не значили.

Ему стелили постель. Он спал на добротной кровати. Вставал спозаранку, вместе с хозяевами дома, и снова пускался в путь. И так, постепенно, удалился от озера и пошел по простиравшейся за ним большой долине вдоль реки, что течет среди двух горных цепей, которые становятся все выше и выше.

Горы все приближались, в конце пути сросшись почти вплотную, оставив перед ним лишь узкий проход меж скал, но он по-прежнему шел вперед, настал полдень, и он миновал проход.

И вновь перед ним простерлась долина, это было в самом конце, надо было дойти до самого края.

Она ждала его в лесах Сьерна. Она знала, что он придет, он знал, что она ждет.

Невозможно жить врозь, невозможно быть порознь, если люди созданы, чтобы быть вместе. Это случилось в лесах Сьерна на каменистом склоне, разделенном двумя просеками, по одной струится вода, по второй вьется тропинка.

Это было прямо под водосбором, как звалась прежде эта ирригационная система каналов, которые проложили еще в прошлой жизни и те поднимались высоко в горы, чтобы на протяжении всего лета по ним стекала вода. Водосбор был по-прежнему на месте, и текла в нем все та же вода, все под соснами было, как и тогда, сами сосны тоже не изменились, по-прежнему возвышались тут красные стволы, оголенные до самого верха, лишь где-то там, высоко, выпускающие скудное ветвистое оперение.

Они вместе сели на краю канала, Августин опустила руку в воду:

– Вода такая же прохладная, как и прежде.

– Неудивительно, если знать, откуда она течет.

Прекрасные ледники по-прежнему возвышались на вершинах гор, за деревьями, над поросшими травой гребнями, над последними в вышине лесами, над пастбищами и скалами, они продолжали сиять нам оттуда, по-прежнему высились в небе, средь ветвей переливаясь оттенками, то розовыми, то желтыми, то синими, все в серебре и золоте, в зависимости от часа. И Августен, показывая на них:

– Видишь, она спускается с самых вершин, мы поднимались туда для починки, но и там я о тебе думал. Он взял ее за руку. – Дороги внизу казались похожими на веревки, дома – на песчинки, деревенские крыши соединялись в зеленое пятно, но я все же различал то место и говорил себе: «Она там!», мне даже казалось, что я тебя видел.

Он держал ее за руку, вода текла, захлестывая берег, беззвучно, они пустили по ней маргаритку, чтобы посмотреть, как ту уносит поток, очень скоро она исчезла, словно кораблик.

Они пустили по воде соломинку, за нее уцепился тонувший муравей.

Они пустили по воде послание, послание сразу умчалось, они видели, что ему потребуется совсем мало времени, чтобы доплыть до деревни. Послание гласило: «Наилучшие пожелания от счастливых счастливым!»

Вода по-прежнему текла, но времени больше не было. Пусть вода течет дальше, нам нечего опасаться, она больше не уносит каждую секунду частицу жизни, эта картина не имеет прежнего значения, ибо вода течет, а жизнь – неподвижна.

О, нет! Теперь ничего не меняется, ничто более не изменится! Они отыскали здесь все, что любили прежде; все, ими любимое, никуда не пропадет. Они вспомнили, как вырезали ножом на стволе свои инициалы. Принялись искать это дерево, им не пришлось долго ходить.

Прислушиваясь, они вновь различали возню ловкой белки, грызущей скорлупки. Словно шуршал листьями легкий дождик. Затем в воцарившейся тишине они вновь слышали стук собственных сердец.

И понимали, что все перемены заключались в ином.

Он говорил:

– Ты помнишь?

Они понимали, что все перемены заключались в них самих. И говорили друг другу:

– Ах, как же мы мучились!

– Я искал тебя и не мог найти!

– Я ждала тебя, а тебя не было!

Она была небольшого роста, вся кругленькая, все тело усыпано веснушками. Звалась она, стало быть, Августин.

А он, стало быть, звался Августен. И, когда они в прошлой жизни пошли вырезать на дереве свои имена, то вдруг спохватились, что имя у них одно на двоих.

Она говорила:

– На белье, наверное, нужно вышивать по две «А»?

Он говорил:

– Можно обойтись и одной, да и работы меньше…

О, гадкая плоть! Гадкая маленькая фигурка! Он прекрасно знал, что Августин некрасива. Но он любил ее такой, какая она есть, все остальное было неважно.

Люди смеялись над ее рыжей шевелюрой, для него же не было ничего прекраснее, чем рыжие волосы.

Ее гладкая кожа была вся усыпана веснушками, что переходили одна в другую, но, когда он на нее смотрел, сердце выпрыгивало из груди от нежности, и напрасно взгляд, играя, старался сосчитать эти веснушки.

Он держал ее в объятьях:

– Малышка, а что, если мы скормим твои веснушки крольчатам?

– Да ты что, они разжиреют!

И он смеялся, и она смеялась, но потом их разлучили. Так было тогда на земле; он снимал шляпу, она крестилась, они как раз проходили мимо распятия. Она поворачивала направо, он шел налево, так было тогда на земле; они подбадривали друг друга, говоря, что в конце концов их дороги сойдутся.

Увы! Они не знали, какие тяготы им предстоит пережить. Ее отец был против свадьбы, ей больше не дозволяли выходить из дома одной. Он по ночам бродил вокруг ее дома, но напрасно. Он приходил, вставал под деревом, ждал под кроной, и сердце взывало к ней – никто не отвечал. Так было в прошлой их жизни. В конце концов он решил, что все было обманом. Люди будто держали чашу, обходили с нею фонтаны, но у чаши не было дна. Все вам твердило о счастье, и нигде вы его не находили. В той другой жизни, в ненастоящей жизни, и в конце концов Августен почувствовал великую горечь, он сказал себе: «Что ж, тем хуже! Раз я страдаю, пусть и она страдает!» Еще он сказал себе: «Если б она и вправду мной дорожила, то нашла бы способ прийти!» Люди внезапно становятся злыми, обида одерживает верх. И однажды ночью: «Это последний раз!» Уже настала осень, когда над склонами, будто поломанные крылья, простирается печальный туман. Она тоже не сомкнула глаз той ночью, только он не мог этого знать. Она ждала его, он об этом не знал. Света у нее в окошке не было. Как он мог знать, что она, как и он, не спит? Что она зовет его, что и она зовет сквозь толстые стены и тяжелый воздух, в отчаянии, как и он?..

Но вдруг она поднялась. Открыла дверь, спустилась по лестнице, отодвинула большой ржавый засов. Ее влекла какая-то сила, с которой она не могла ничего поделать. Никто ее не слышал. И вот перед ней ночь, влажный ледяной воздух, она в ночной рубашке, без туфель, без чулок стоит в грязи, и, тем не менее, никогда еще не было такой свежести в воздухе, такой прекрасной ночи, такой легкости! Как же она бежала! Возьми меня, уведи меня, делай со мной все что хочешь, нет у меня больше ни отца, ни матери, никого, только ты!.. Но его уже не было. Верно, он отчаялся ждать. Напрасно она искала его во мраке, шаря руками, его не было. Не было его и на следующий день, и через день, и через месяц, и через год, и все следующие долгие, шедшие великой чередой года, пока она старела и думала: «Все кончено!»

Но нет, не кончено. То, что казалось концом, было только началом.

Они вместе вернулись в деревню, вместе прошли под распятием.

Люди видели, как они идут по дороге, она говорила им:

– Я привела возлюбленного! Он вернулся! Он будет жить с нами!

Теперь люди живут там, где им хочется, там, где им нравится.

Вечерело, люди повсюду садились на лавочки перед домами.

По вечерам они садятся все вместе, и это прекрасно! О, старый деревенский обычай собираться после рабочего дня, когда свежий воздух зовет побыть еще немного на улице, не уходить сразу в дом. С коровами уже управились, детей уложили в кровати, взрослые только что поужинали. О, старый сладостный деревенский обычай, который люди сохранили, и, как прежде, одни сидели, другие стояли. Кто-то доставал жевательный табак, кто-то курил трубку. Птицы, порхая с места на место, шумели возле карнизов.

Мелькали, будто на ниточках, летучие мыши. Здесь же был золотоискатель Морис, продолжавший свою историю, и Августин с Августеном остановились его послушать, а он рассказывал:

– Все же мы были братьями, мы всегда дружили, и лишь золото нас разделило… Помните, кто следил за мной, когда я работал на склоне? Я сделал вид, что ни о чем не подозреваю. Вечером я спустился, как обычно, на сеновал. В углу стояла корзинка. Взяв из нее буханку, я увидел внизу листок бумаги, на котором было что-то написано. Меня удивило не то, что откуда-то взялась там корзинка, а лежавшая в ней записка. Мы никогда ничего не писали, если только дело не касалось расчетов. В записке Жан сообщал мне, что должен пойти в деревню и вернется не раньше следующего дня. Я долго не мог заснуть, думая о записке и пытаясь связать сказанное в ней с тем, что случилось днем. Ночь стояла безлунная, но высыпало невероятное количество звезд, как часто случается в конце лета, когда кажется, Господь Бог перестает их считать, желая вдосталь одарить нас ими прежде, чем они исчезнут совсем. Свет их проникал во все щели, словно пыль, когда подметаешь. В конце концов я, должно быть, задремал. И вдруг мне чудится, что кто-то толкает дверь. Вначале, едва приоткрыв глаза, я подумал, что это сон. Но дверь сама по себе тихонечко отворялась, вот она отворилась еще больше, я продолжал лежать, не двигаясь. Кто-то бесшумно вошел. Подошел к моей одежде, взял ее, вышел, вернулся; подошел к корзине, к башмакам, повертел их; обшарил углы, поискал рукой за прибитой к стене дощечкой; после поглядел в мою сторону, но явно мешкал. Постоял в нерешительности, пожал плечами и вышел. Так же тихо, как и вошел, потому что был босиком. Я видел, как опять отворилась дверь, звездный свет мелькнул на полу. И в тот же самый момент я поднялся. Распахнул дверь и крикнул в ночи:

– Жан!

Он не остановился. Шел так, будто не слышит. Я закричал еще громче:

– Послушай, Жан! Я ведь не спал!

На этот раз он обернулся. В той прежней жизни все портило себялюбие.

– Ежели не спал, то, стало быть, притворялся!

Я не мог удержаться:

– Жан, тебе не стыдно?!

Я подошел еще ближе, меж нами было всего несколько шагов. Два брата стояли под луной. Он выставил вперед голову, словно нападающий бык.

– Ну-ка повтори!

– И повторю, потому что это правда…

Он ударил меня наотмашь, я едва не свалился на спину. Я набросился на него. Он упал. Я упал на него, двумя руками схватил за горло. Под луной были два брата. Я видел, что он раскрыл рот, воздух больше не попадал внутрь. Он двигал ртом, будто жевал, представьте, так привязанная к колу коза тянется к траве. Мне стало страшно… И в последний момент, к счастью для меня, я отскочил и что было сил бросился прочь, но с тех пор мы с братом не разговаривали. Потом он умер. И где он теперь? Скажите же, что мы были в то время за люди?..

Уже совсем стемнело. Пьер Шемен убрал трубку в карман. Адель Жену уложила малыша. Летучие мыши тоже устроились на ночлег, они устают быстро.

Те, что еще оставались, пожелали друг другу спокойной ночи.

Слышалось, как одна за другой закрываются двери. Больше не надо было поворачивать ключ в замке.

Помнят ли люди? В деревнях прежде бывало, повсюду темень, но освещены два-три окна, самих домов уж не видно, а окна вызывают мысли об упавших звездах.

Тогда говорили: «Кто-то болеет». Смотрели на зажженный свет, говорили: «Наверное, кто-то при смерти». Говорили: «Что-то стряслось». Говорили: «Корова телится». А иногда, когда по ночам гремела гроза, все окна зажигались, словно от молний, и люди одевались, были в опасности, и жизнь каждого из нас могла быть отнята в любой час, как и все, чем мы обладали.

Ночной сторож совершал обход с фонарем, и это был еще один огонек, он двигался.

Вдоль канав проходил ответственный за подачу воды, передвигая дощечки, служившие чем-то наподобие шлюзов, – еще один перемещающийся огонек.

В спокойные ночи следовало быть настороже.

В самые красивые, звездные ночи. В ночи под звездами и тогда, когда звезд не было вовсе. Все время, в любое время года, случиться могло всякое.

Люди жили в постоянном беспокойстве, без конца ворочались, лежа в постели, недомогали, им снились дурные сны. И все боялись будущего и сожалели о прошлом…

VIII

Питом в прежней жизни был кровельщиком. Однако, когда наступала зима, он менял профессию на другую. Тогда, раньше, в иной жизни.

Происходило это из-за обильных снегов, укрывавших крыши огромной белой периной. Но мудрый Питом не кручинился и, имея вторую профессию, просто менял ремесло, занявшись изготовлением ликера из корней горечавки, что не только приятен на вкус, но и целебен при всех болезнях.

Он откладывал в сторону топор и еловую дранку (служившую ему вместо черепицы) и, запустив пальцы в бороду, шел посмотреть, что там творится с чаном, где в теплой воде ферментировались корни, а потом зажигал для перегонки огонь.

Он преспокойно ждал, когда пройдет зима и снова настанет весна, когда со смотрящих на север крыш сойдет последний снег, а сам он сделает для следующей зимы новый запас кореньев.

Питом был маленьким старичком с голубыми глазами, раскрасневшимся лицом и белой бородкой. Он считал, что все следует очищать, ничего на земле не бывает без примесей.

Так было в прежние времена на земле. Была у него такая идея. И возникла она, когда он сидел возле аппарата и смотрел, как из огромного количества мутной жидкости капля за каплей медленно вытекает лишь литр или два.

Что значило очищать? Он видел, что пена не просачивалась, горечь тоже, и эта сморщенная пленка, образующаяся на поверхности жидкости в чане, тоже. Просачивалась лишь душа и душа души. Так что процесс заключался в том, чтобы вначале с помощью брожения отделить хорошее от плохого, а затем все хорошее сохранить.

Собрать все хорошее и выделить из него лучшее посредством последовательного отбора, – как и делал Питом, – маленький, спокойный старичок, сам заботившийся о хозяйстве, перешивавший одежду, вязавший себе носки.

Он ходил отыскивать корни на вершины гор, на простершиеся там пастбища, где среди объеденной травы издалека виднелись высокие желто-зеленые стебли с большими листьями. Его интересовало лишь то, что было спрятано, утаено.

Он заранее умел отличить растения с хорошими корнями от тех, которые ни на что не годились, не обращая на те никакого внимания, копая вокруг других; владельцу земли он платил, поэтому имел право копать там землю.

Ночью он спускался с полной сумой. Корни предстояло тщательно очистить, мелко нарезать и положить в теплую воду вымачиваться, и вот день за днем долгое время люди видели, как прилежно трудится Питом, положив на колени женский фартук и сидя над квадратными плитками, на которые время от времени тихо падала шелуха.

И, хотя прежнее ремесло было возвращено Питому в новой жизни, оно несколько изменилось.

– Прежде у нас был здравый разум, – говорил он, – но здравым он был только наполовину. Мы различали лишь образы, но не видели заключавшегося в них смысла.

Он продолжал:

– Мы очищали вещи, но не самих себя.

Он продолжал:

Потом настал наш черед. Мы тоже были разделены на части, мы тоже подверглись брожению, мы тоже – плоть наша – подверглись распаду, дабы возродиться. Теперь осталась сама суть, эссенция, из которой все портившее вкус изъято.

И на раскрасневшемся лице играла улыбка, борода его была, словно нежный мех ягненка.

Маленькие глаза смотрели пристально, они были того же оттенка, что появляется на небе после сильного снегопада, в семьдесят лет у него были целы все зубы.

И, поскольку вокруг стояли слушавшие его люди, он сказал:

– Я больше ничего не дистиллирую. Великий Дистиллятор уже совершил все, что требовалось.

Такова была его манера изъясняться, его перегонный аппарат по-прежнему функционировал, он хотел лишь подчеркнуть, что теперь работа не стоила особых усилий.

Все, что налили в чан, сочилось наружу.

IX

Над всей стороной сияло солнце. Сторона эта красива, прекрасна. Здесь есть все, что нужно для жизни. Внизу раскинулись виноградники, выше растут плодовые деревья, дальше стоят сосновые леса, а над ними – на том самом ярусе, где располагается деревня – растет трава, рожь, пшеница, гречиха.

Перед взорами деревенских жителей простиралась вся долина[20]20
  Долина Роны в кантоне Вале


[Закрыть], и была это земля новая, хотя в то же самое время оставалась она прежней. В глубине текла все та же прекрасная река с белыми, словно молоко, водами. А внизу перед собой вы видели парящего ястреба, он все шире чертил круги, а потом срывался камнем.

Ястреб представлял собой хоть какой-то ориентир в великой пустоте меж гор в три тысячи метров, там словно вырыли гигантскую канаву или невероятных размеров резервуар немыслимого фонтана, где вместо воды – воздух; таковы были очертания местности вокруг долины, живописно залитой солнцем, синеватой издалека, серо-зеленой, если вы подходили ближе, – зеленой от травы и серой от скал, – а потом, выше, на противоположном склоне, все было розовым от снега.

Августен и Августин, сидя рядом, держались за руки. Рука Августин была на коленях у Августена, рука Августена была на коленях у Августин.

Они смотрели, как застыл в воздухе ястреб.

Взлетели голуби, чтобы тоже пролететь над долиной, за ними было не уследить; направляясь к противоположному краю, они таяли в воздухе, словно куски сахара в воде.

Слышалось пение птиц, на кустах повсюду сидели зяблики и дрозды, мелькали возле изгородей куропатки. Вот шел мимо Бонвен:

– Раньше нам нравилось разрушать. Теперь мы испытываем удовольствие, видя, что ничто не разрушить.

Августен спросил:

– А куда подевалось ваше ружье?

– Да я его не нашел… Хотя помню, оно висело на гвозде над кроватью. Но, когда мы вернулись к жизни, гвоздь был на месте, а ружья не было…

В этот момент показалась зайчиха с зайчонком.

– Знаете, – продолжал он, – ведь в прежние времена мы бы их не увидели, они бы прятались, или бы в них уже кто-то пальнул… Зайчиха тихонько сидела бы вдалеке, а потом на нее бы набросились, как оголодавшие псы. И напрасно она старалась бы увернуться, бедняжка. Ее схватили бы за лапы, потом за шкирку и, только б она повела головой, как – хрясь!

Он взмахнул рукой.

Показалось стадо овец с ягнятами. За ним шел мальчик. У ягнят были толстые негнущиеся ножки, которые словно вырезали из дерева плохо наточенным ножиком. На спинках у них красовались нежные милые завитки.

Но это было еще не все в тот день. Там, где склон резко уходит вниз, словно обрываясь над пустотой, на краю показался мул.

Вначале показалась голова, несколько мгновений виднелась только голова, затем стало ясно, что мул приближается.

Показались его ноги, спина, круп. Он будто покачивался на краю пустоты, потом двинулся дальше, словно его вели на веревке.

Вот мул показался целиком, он был не один. Позади него показалась шляпа, потом лицо с бородкой, потом коричневая одежда и гетры с медными пуговицами.

Августин захлопала в ладоши:

– Августен, это торговец платками!.. Это Матиас, торговец платками! Он тоже вернулся!

Она покраснела. Это был торговец платками (еще он продавал тесьму, ленты, зеркальца, шпильки), он продавал различные вещицы, чтобы девушки могли прихорошиться. Все это снова встало перед глазами…

Уже co всех сторон сбегались девушки. Девушки сразу же все проведали и разузнали (и было это, как прежде). Слух мгновенно пронесся по всей деревне, и они спешили навстречу Матиасу. Толстушка Мари с круглыми щечками и пышными формами, даже не потрудившись снять фартук, пустилась бежать со всех ног; малышка Люси – худая, темноволосая, бледная, прежде всегда унылая, но теперь от ее грусти и следа не осталось, – тоже бежала; еще Анжел, Маргерит, Роз, а еще – Сесиль, Розин; все они толкались возле подвешенных у седла корзин, им было любопытно, ведь недостаточно увидеть, хочется подержать все в руках, пощупать, и тогда Матиас:

– Осторожно, мадемуазель!..

И они:

– Сколько стоит?..

Одна держала красный платок с желтыми узорами, у другой в руках были кружева, у третьей – еще что-то, у четвертой – еще.

– Сколько стоит? – переспросил Матиас. – По-разному. Зависит от того, чего вы заслуживаете. Надо вначале мне на вас посмотреть… О, да мне кажется, мы знакомы!

– Конечно, знакомы! Мы всегда у вас покупали… Неужто не помните? В прежние времена… Когда все были бедными…

А Матиас:

– В прежние времена продавали за деньги, теперь деньги ни к чему…

Теперь он за деньги уже ничего не продавал.

– Хотите этот платок? Споете мне песню?

Так он и сказал толстушке Мари, сказал:

– Спой мне песню из прежней жизни, Мари, и будет тебе платок! Мари отвела взгляд в сторону, она была немного стыдлива; но ей так хотелось платок, что желание перевесило:

– А какую?

– Какую хочешь.

– Спеть «Утешь мое сердце!»?

И остальные девушки:

– О, да! Да, «Утешь мое сердце!» Она такая красивая!

И толстушка Мари спела и получила платок.

Люси понравилось зеркальце. Ей не пришлось петь, Матиас сказал:

– Я просто хочу, чтобы ты была рада!

Множество свертков разошлось без надобности открывать кошелек, надо было открыть лишь сердце. И вот подошли Августин с Августеном; Августин сразу же принялась копаться в корзинах; она отыскала коробочку: внутри лежало коралловое ожерелье с застежкой из серебра.

Она сразу закрыла коробочку, колье должно стоить очень дорого, но Августен все видел, он повернулся к Матиасу.

Матиас смеялся.

– Вы хотите узнать цену?.. И то правда, вы ведь только пришли… Что ж, для вас цена такова – любить друг друга еще сильнее…

И Августен ответил:

– О! Не знаю, смогу ли…

– Хотя бы попытайтесь…

Колье висело у него в руке:

– Обещаете?.. Раз… Два… Три… Продано!

Какая радость была во всем и какое спокойствие! По канавкам бежала вода, тихо разговаривая сама с собою, будто ученик повторяет урок. Тень рябин на дороге вся в маленьких просветах, как сито. Августин надела колье, толстушка Мари повязала на голову платок, у Люси в руках сияло зеркальце, у Анжел в свертке лежали сложенные ленты; вокруг белого терна дрожал синеватый воздух, в котором порхали бабочки.

На колокольне пробило одиннадцать. Час, когда мужчины возвращаются с полей; вон они уже показались в голубых и розовых рубахах, идущие по склонам со всех сторон.

Все было как прежде, когда колокол бил одиннадцать, но прежде они шли медленно, утомленные, обессиленные, словно помимо воли, – теперь же радость сквозила во всем, они возвращались с легкостью, их вело счастье.

Легкость была во всем теле, легкость была на сердце, они шли и им было легко, вот подошли совсем близко, принялись смеяться, потому что теперь они смеялись как будто заранее.

Легкость внутри позволяла радоваться, они кричали:

– Эй, Матиас! А для нас у тебя что-нибудь найдется? Или ты продаешь только женщинам? Ах ты, плут! Но учти, платим-то мы!

И тут они поняли, что платить больше не надо.

Матиас, взяв мула под уздцы, шел им навстречу. Он показал пустой кошель.

Они, всплеснув руками:

– Тем лучше для нас! Но сами-то вы, небось, разоритесь!

И снова повсюду звучал смех.

В это время на одной из крыш находился Питом, снова взявшийся в этот день за ремесло кровельщика. Стоя на крыше, он поглаживал белую бороду:

– Эй, вы там, внизу! Я тоже не прошу денег! Ему-то вон хотя бы достаются улыбки, может, и мне кто-нибудь улыбнется?!

Он обращался к девушкам, которые пришли к Матиасу, и с высоты крыши Питом кричал им:

– Я починю крышу, чтобы у вас дома не пошел дождик! Неужели же вы столь неблагодарны?!

Они повернулись к нему и, видимо, все устроилось, теперь Питом говорил:

– Вот и ладно!