Текст книги "Последняя стража"

Автор книги: Шамай Голан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Он прошептал магическое «пять», и веки его сомкнулись, пальцы ослабли… Правая рука сама по себе тихонько потянулась ко впадинке на груди и… нет, ему не снилось это: часы, его часы и в самом деле были там. Губы его шевельнулись. «Часы… тик-так… раз, два, три». Вершина дерева над ним дрогнула, и десятки ветвей, словно гибкие руки, протянулись к нему, пытаясь погрести его под собой.

Все ветки, кроме двух, голых и усохших, были полны листвы. Но опасность исходила именно от тех, голых. И Хаймек сказал им: «Все. Прочь от меня. Ваша власть надо мной кончилась. Вы что, забыли – я теперь не живу среди вас». На что черное дупло, похожее на открытый и беззубый рот, злобно захохотало в ответ: «Это ты так думаешь. Но ты лежишь в нашей тени, а потому ты – наш». Хаймек зашевелился во сне, удаляясь, насколько можно, от дневной тени, удивляясь злобности листвы и повторяя в свое оправдание: «Нет, нет, я не ваш. И это вам не Сибирь. Это земля Ташкент, жаркая страна, совсем другая, чем Сибирь, и в ней у деревьев нет власти над людьми…»

Тогда ветви, наклонясь еще ниже, попытались забраться ему под рубашку.

– И отсюда прочь, – крикнул им Хаймек. – Там часы, папины часы. Он подарил их мне и велел их беречь. И чтобы положить конец всему этому бесчинству, Хаймек спустил рубашку и схватил в руки часы, которые тут же начали отстукивать ему в ладони свое мелодичное «тик-так». Они стучали все громче и громче, пока стук их не наполнился угрозой, заставившей ветви отступиться. Они поднимались все выше и выше, пока не исчезли совсем. А когда это случилось, Хаймек открыл глаза и увидел высоко в небе ломоть арбуза – он висел неподвижно, освещенный яркими звездами.

Было очень тихо. «Надо разбудить папу, – подумал Хаймек. – Надо его разбудить и потихоньку уйти из этого места. Мне здесь не нравится». Он хотел окликнуть отца, но в горле была такая сухость, что слова застряли в нем. Все равно – папу следовало разбудить.

Он посмотрел в ту сторону, где, упершись головой в ствол алычи, лежал его папа. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Папа лежал совсем неподвижно, а по его щеке полз червяк. Хаймек потряс папу за плечо – сначала легко, затем сильнее. И еще сильнее. Он тряс его плечо раз за разом, но лежавшее неподвижно тело никак не отзывалось на его усилия. И мальчик… успокоился. «Папа устал… потому он так крепко спит. Ну и пусть спит. Ему так нужен отдых. А вот червяка нужно убрать». Не то он может забраться даже в рот.

Решив это, Хаймек поднял с земли палочку, взял ее обеими руками, чтобы не дрожала, вставил один конец в густую щетину папиной бороды и одним сильным движением отбросил в сторону червяка вместе с палочкой, после чего с сознанием хорошо сделанного дела положил папе голову на плечо и расслабился.

Теперь он мог лежать совершенно спокойно, поскольку был уверен – рядом с папой ему не страшны никакие червяки и голые рогатые ветви. И он провалился в бездонный колодец сна, а когда, много часов спустя, открыл глаза, то увидел голубое вымытое небо и услышал радостный щебет птиц. В просветах меж деревьями проглядывали очертания домов.

Хаймек выспался, но не торопился вставать. Быть может потому, что и папа лежал, не шевелясь. «Сегодня, конечно, его возьмут в больницу, – подумал мальчик. – Я думаю, нам лучше дойти до больницы пораньше, пока не привезли новых раненых. На фронте людей ранят каждый день. Но я попрошу ту медсестру, с веснушками. Она, мне кажется, добрая. Я буду долго-предолго просить ее за папу. Пока она не согласится. Ведь папа на самом деле очень болен. Я скажу ей, что он – староста синагоги… Нет, не так. Я просто подарю ей папины часы. Они швейцарские. А может быть, она согласится помочь папе и без часов? Нет, нехорошо отдавать часы. Это дедушкин подарок. И папа вложил их мне прямо в руки… Какой у меня хороший папа…

И, охваченный любовью, Хаймек погладил папину бороду.

Папа не пошевелился. Лицо его было неподвижно, взгляд широко раскрытых глаз устремлен Хаймеку на грудь, на то место под рубашкой, где у него были часы. Хаймек сказал громко:

– Папа! Ты спишь? Почему ты мне не отвечаешь?

«Я должен заставить его подняться», – подумал мальчик. И он принялся всячески тормошить отца, но все его усилия оставались безрезультатными. И тут страшная мысль пришла ему в голову – о том, что его папа умер. Как Ханночка…

Но нет, это было невозможно. Этого просто не могло быть, не могло случиться. Не могло случиться, чтобы папа умер, нет. Ведь он – не Ханночка. Он такой большой.. Всегда, когда Хаймек хотел заглянуть папе в лицо, ему приходилось задирать голову. А какие сильные руки были у его папы! Да, Ханночка умерла… Но ведь она была маленькая девочка, крошка. А папа… нет, нет, он никак, ну, никак не может умереть. Еще и потому ведь, что его ждет мама…

– Папа… папа, – снова и снова в отчаянии звал мальчик, пока не понял, наконец, что ему нужна чья-нибудь помощь. Он огляделся, ища того, кто мог бы ему помочь. Но вселенная, пробуждаясь ото сна, была пуста. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь густую листву. Прыгая с ветки на ветку, радостно щебетали птицы. И даже черный червяк упруго сгибал и разгибал свои кольца, двигаясь по направлению к папе. Вскочив на ноги, Хаймек, не разбирая дороги, бросился бежать туда, откуда они пришли к старой алыче вчера вечером. Он метался от одного утреннего прохожего к другому, плакал, кричал, умолял и хватал их за руки, пытаясь тащить за собой, повторяя одно и то же:

– Дяденька… тетенька… Вон там лежит мой папа… Его нужно разбудить…

Но все спешили по своим делам. Лишь один, более отзывчивый по сравнению с другими, прохожий, дал прилипчивому мальчишке подзатыльник и не больно шлепнул по заду. Другие просто обходили его стороной. «Дяденьки, хорошие, помогите поднять папу», – снова и снова умолял он. Но хорошие дяденьки очень дорожили своей работой. Если поднимать с земли всех пап, город перестанет работать.

И они спешили дальше.

Утренние людские потоки, становившиеся с каждой утренней минутой все плотнее, несли маленького заплаканного мальчика, словно щепку. Его заносило то в вагон трамвая, выбрасывало на незнакомой остановке автобуса у какой-то проходной. Толкая друг друга, люди толкали и Хаймека, перебрасывая его с места на место, как футбольный мяч. И так это продолжалось до тех пор, пока после очередного толчка он не обнаружил, что стоит у знакомых больничных ворот, уткнувшись головой в живот вчерашнего человека в форме с ярко начищенными пуговицами. Именно от него начался последний путь его папы, который пролегал через регистратуру, встречу с веснушчатой медсестрой и обратная дорога от больницы под ветви раскидистой алычи, под которой в эту минуту папа продолжал спать своим последним сном.

Как к самому близкому человеку обратил сейчас к нему Хаймек свой взор. Собрав все свое мужество и вытерев слезы, он взглянул ему прямо в лицо, дождался ответного взгляда и сказал:

– Дяденька… помните? Мы вчера с папой были здесь. Вы еще сказали, что у него этот… ту… бер… ку… зел… А теперь папа лежит под деревом… и не просыпается. По нему полз червяк… но я его прогнал. А папа все молчит и молчит…

Человек в форме вгляделся в грязного заплаканного мальчишку и узнал его. Он даже вспомнил его отца, и его хриплый, похожий на собачий лай, кашель. Туберкулез в последней стадии. Чахотка. Он даже вспомнил, как сам сказал этому еврею о смерти, и ему стало не по себе.

– Ну, пошли, – сказал он Хаймеку. – Погоди, только ворота закрою, а то народ набежит.

И он зашагал вдоль стены. Хаймек покорно трусил за ним следом, пока они не оказались во вчерашнем месте. «Сюда не входят, – вспомнил мальчик слова дежурного. – Сюда вносят. Я здесь сторожу мертвых».

Человек в форме отдал какое-то распоряжение. Через некоторое время появились два санитара с носилками.

– Ну, покажи им, где твой отец, – сказал дежурный…

Долгое время плутали они втроем по городу. Нашли даже улицу, где поселились беженцы. Мелькнула Шошана – она опять гналась за каким-то котом, быть может тем же самым. Если бы не хмурые санитары, Хаймек, скорее всего, присоединился бы к ней. И рыжий еврей стоял на том же месте. Теперь он завязывал и развязывал узлы из папиных ремней для филактерий, развязывал и завязывал, как если бы для него это было самым важным делом на свете. Может быть Хаймеку следовало сказать ему, что филактерии теперь находятся у конопатой медсестры? Но и тут он побоялся задержать санитаров.

Наконец, они его нашли, папу. Санитары оказались людьми опытными. Они ловко уложили папу на носилки. Тот, что был постарше, повернулся к Хаймеку и, добродушно ущипнув его за щеку, удовлетворенно произнес:

– Ну, вот и все. Сейчас отнесем твоего папу в больницу…

Ну, наконец-то… Хаймеку сразу стало легче от этих слов. Все-таки, он молодец, выполнил мамино поручение. Она, конечно, задаст ему множество вопросов.

И он задал один из них санитару.

– Скажите, дядя… а когда мой папа поправится?

Санитар как-то странно посмотрел на него и довольно долго молчал. Потом вместе с напарником взялся за ручки носилок, и они рывком подняли их.

– Твой папа умер, – сказал санитар.

Они пошли мерным шагом, а мальчик остался стоять, словно пораженный громом. «Твой папа умер», – сказал этот человек. Значит ли это, что он тоже никогда больше не вернется? Как Ханночка…

«Твой папа умер»…

Телега, доверху нагруженная плетеными корзинами с виноградом, проехала рядом с мальчиком, едва не задев его огромными колесами. На передке арбы сидела женщина, на голове у нее был поднос с лепешками, который она поддерживала одной рукой. Глядя на нее, Хаймек почувствовал, что он до смерти хочет есть.

5

Мама вынула черную картофелину из золы, подула на нее, потом соскребла сажу в ведро для мусора и, разломив на две половины, одну протянула Хаймеку. Затем она несколькими словами завершила свои рассуждения о важности часов для человека, находящегося в больнице.

– Часы должны были остаться у папы, Хаймек. Жаль, что ты этого не сообразил.

Глядя на картофелину, обжигавшую ему кончики пальцев, Хаймек, наконец, выдавил из себя:

– Но… мама… Папа ведь умер…

Он еще не закончил слова, как увидел: мамина спина выпрямилась и напряглась. А потом застыло и ее лицо, превратившись в неподвижную маску. Застыл и взгляд ее глаз, остановившийся на какой-то точке, которая была не здесь, а где-то в другом месте – за пределами серой стены дома, за пределами колхоза… за пределами горизонта. Это был тот взгляд, который Хаймек и раньше время от времени замечал у мамы, но теперь он испугал мальчика, как не пугал никогда. Сам он сидел молча, не пытаясь сделать ни малейшего движения, несмотря на то, что рот его был наполнен голодной слюной, а запах печеной картошки вызывал спазмы в пустом желудке.

Он сидел и смотрел, как подергиваются серым потухающие огоньки углей. Мама тоже сидела, словно окаменев. Потом одна рука у нее вдруг стала мелко дрожать, как от холода. Это была правая рука, та, что еще несколько дней тому назад так уверенно и ловко собирала коробочки белого хлопка, обрывая их со стеблей. Теперь эта рука казалась беспомощной и несчастной – такой же, как папина спина под ударами немецких сапог. Сердце у мальчика сжалось от любви и сочувствия к маме. Ему хотелось взять мамину руку, прижать ее к себе, погладить , поцеловать ее пальцы… все, что угодно готов был он сделать, только бы мамина рука не дрожала так… и он уже приподнялся, чтобы сделать это, но какой-то неясный страх остановил его. Вместо этого он просто вышел из комнаты.

Вышел и остановился на пороге в самой сердцевине душной и жаркой ночи. Воздух вокруг него пах травами. Он хотел сделать глубокий вдох – и не смог. Тогда он стал вдыхать чуть угадывающуюся прохладу ночи короткими и жадными глотками. Вокруг него простиралась сухая, темная, потрескавшаяся земля, от которой вверх, к месяцу и звездам поднимались горячие волны. Туда же устремлялись и коричневые стебли хлопка, взывавшие к небесам об отмщении за свое увечье. «Завтра, – подумал мальчик, – люди снова придут сюда, чтобы переворачивать эту непокорную землю, а потом закапывать в ней останки растений. Закапывать… как закопали бабушку и Ханночку… как закопают, наверное, и папу…

…И маму…

Именно в эту минуту Хаймек вдруг совершенно отчетливо понял, что его мама умрет. Что пришла ее очередь ложиться в землю. Когда именно это случится, он не знал, но чувствовал, что мамины жизненные силы на исходе. Может быть завтра и даже послезавтра она еще сможет махать мотыгой-кетменем, опуская ее на сухую упрямую землю, разбивая ее на огромные комья, которые он, Хаймек, идя за нею следом в свою очередь будет уже дробить и разрыхлять, чтобы сделать их пригодными для следующего посева, сделать так, чтобы семена хлопчатника удобно улеглись во взрыхленную и подготовленную почву… и не только улеглись, но и принялись, и пустили новые побеги, подняли новые стебли, на которых – в назначенные им природой сроки, набухли и распустились новые коробочки. Да, это – мамина смерть, произойдет не завтра. Но скоро… скоро. И когда час пробьет – мамы не станет. И он, Хаймек, останется один. Совсем один на все белом свете. Без мамы и без папы.

Эта простая мысль так поразила его, что он повернул назад и почти бегом вернулся в дом. Мама все еще сидела в той ее позе, неподвижно глядя в пространство. Рука ее по-прежнему тряслась. «Как же она сможет с такой рукой обрывать коробочки», – подумал мальчик и с ужасом понял вдруг, что более всего он огорчен тем, что их заработок от случившегося с мамой станет заметно меньше, а работы ему, наоборот, прибавится, и сама она, эта работа, станет еще тяжелей…

…Хотя и так уже она, эта работа в поле, отнимала у Хаймека последние силы. Мама собирала хлопок, а Хаймек должен был следовать за ней, не отставая ни на шаг и волоча при этом огромный джутовый мешок, куда мамина рука – та самая, которая сейчас непрерывно тряслась, – механически сбрасывала коробочки с хлопком. И так – весь день, дотемна, пока мешок не распухнет и не насытит свой разверстый жадный рот. И вот день за днем потянутся часы, когда перед глазами мальчика начнет безостановочно мелькать мамина рука, поднимаясь каждый раз на высоту, превышающую рост самого Хаймека. Мешок, поначалу такой легкий, принимает в свое чрево, кажущиеся просто невесомыми коробочки с беловато-розовой ватой, становясь все тяжелее и тяжелей. Хаймек, по самую щиколотку проваливаясь в горячую пыль, все тянет и тянет проклятый мешок за собой, обливаясь соленым потом. Пот течет по его лицу, как ему кажется, начиная с макушки и растекается по всему телу. Соленая едкая влага жжет глаза и ручейком затекает в рот, разъедая губы. Мешаясь с потом, бессильные слезы катятся и катятся из глаз мальчика, у которого нет даже времени, чтобы вытереть лицо. Мельчайшие мушки, мухи и жучки высверливают своим звоном воздух где-то возле самого его уха, норовят – и попадают в уголки глаз, не боясь забраться ни в рот, ни в ноздри. Ручейки горячего пота все катятся и катятся… а перед глазами мелькают мамины пропыленные и мозолистые пятки, и вот ее босые ноги снова делают – уже который за сегодня – шаг по борозде между стеблями хлопчатника. Чтобы не потерять сознание, Хаймек считает мамины шаги – вот она делает пятый… десятый…сотый. Высохшие и тонкие мамины ноги неутомимы… и мальчику приходится то и дело припускать вдогонку, чтобы не отстать со своим – с их общим мешком. Чтобы коробочки, сорванные маминой тонкой рукой по его, Хаймека, вине, не упали на землю мимо мешка.

Дождь, ливень, водопад коробочек. Он льется сверху. Сначала коробочки наполняют мешок, потом переполняют его. Выпирают, вываливаются из мешка, обрушиваются на мальчика, покрывают все его тело. Накрывают с головой. Но это уже не коробочки с белоснежной ватой. Это белые бабочки. Нет, это же снежинки – такие, какие он любил ловить языком в Сибири. Да нет же, это и не снежинки. Это пух из разодранной перины, на которой сидели они с Шошаной…

Мальчик проваливается куда-то и чувствует приятное облегчение. Как в те, далекие теперь дни, когда он с размаху бросался в мягкую-премягкую перину на родительской кровати. И Хаймек не сопротивляется. Он тонет, он погружается все глубже и глубже. Но что это? Вокруг него вырастают целые поляны белых цветов – должно быть, специально, чтобы порадовать и развлечь его. От их обилия у мальчика кружится голова. Все сильней и сильней. В этом есть какая-то опасность. Голова кружится еще сильнее… и Хаймек вдруг понимает, что перед ним на задних лапах стоит огромная белая медведица. Это так странно… она приглашает его танцевать! Она протягивает к мальчику свою огромную когтистую лапу… Но скажите, зачем маленькому мальчику танцевать с медведем? А медведица тем временем уже обхватила его… она очень сильная… она обнимает Хаймека, не спрашивая, хочет он того или нет… ему тяжело, очень тяжело, а она все давит… и давит. Не ослабляя ни на секунду своих объятий. Почему? И Хаймек – непонятно каким образом внезапно понимает это. Потому, что она его любит…

– Отпусти меня, – шепчет мальчик. – Не дави…

Объятья ослабевают. Сквозь дымку потемневшее мамино лицо наклоняется к нему.

– Хаймек! Хаймек! Ты меня слышишь?

Глаза мальчика открываются и закрываются.

– Тебе легче?

– Г-л-л-г, – отвечает Хаймек, делая большой глоток из бутыли, которую мама держит ему прямо у рта. – Г-л-г… б-у-л-г-л…

После нескольких безуспешных попыток собрать вместе разбегающиеся буквы, он, наконец, выдавливает из себя:

– Г-л-л… голова… б-л… болит…

– Ты упал в обморок, – объясняет ему случившееся мама. – С тобой случился тепловой удар, и ты упал… а мешок с коробочками свалился на тебя сверху. Но я уже все подобрала, – быстро добавляет она.

– Я… – бормочет Хаймек, – можно, я чуть-чуть посижу?

– Да, – с запинкой говорит мама. – Конечно, Хаймек. Посиди. – Она встревожено оглядывается по сторонам. – Только недолго. Мы еще не выполнили с тобой дневную норму. Бригадир будет недоволен…

Мальчик сидит на земле. Все кружится у него перед глазами, словно он и в самом деле танцует с белой медведицей. Он сидит недолго. Потом встает – мама права. Они еще не выполнили дневную норму… и снова перед ним – вышагивающие шаг за шагом мамины ноги, и снова мелькает ее рука с коробочкой хлопка в ней.

Так было. Но больше уже этого не будет. Трясущейся рукой много не насобираешь. Наверное, их выгонят из колхоза. Кому-то другому достанется их место в поле, и кому-то отдадут их комнату. И все потому, что у мамы трясется рука. И папа умер… Бедная мама. Подойдя к ней вплотную, Хаймек неуклюже утыкается в мамины волосы. Утыкается и шепчет:

– Мама… мамочка… – говоря это, он берет ее вздрагивающую, точно в ознобе, руку и проводит ею по своему лицу, голове и шее. А потом осторожно начинает массировать ее пальцы – до тех пор, пока из них не уходит дрожь. При этом из маминой руки выпадает половина картофелины и летит прямо в угли. После чего Хаймек кладет маме голову на колени и замирает в ожидании одного единственного слова, которое объяснило бы ему все.

Но за всю ту длинную ночь ни одно слово больше так и не прозвучало. И в полной тишине в дом вошел новый день.

Розовые и золотые тона ворвались в убогое жилище через разбитое окно и приоткрытую дверь, оттесняя серовато-синие краски ночи. Коричневые глиняные стены, подобно хамелеону, несколько раз меняли свою окраску, пока, наконец, яркое солнце не восторжествовало надо всем. Оно же, казалось, вдохнуло новые силы в маму, вернув ей волю к жизни. Так или иначе, рано утром мама встрепенулась и обычным своим голосом сказала Хаймеку:

– Давай-ка, сынок, поторопись…

Но сон еще цепко держал мальчика в своих уютных объятьях, так что маме пришлось повторить:

– Вставай, Хаймек. Нам пора.

Что-то в ее голосе заставило Хаймека позабыть про сон. С непонятным чувством он приподнялся и внимательно посмотрел в мамино лицо. Конечно, оно было все то же… и все-таки капельку другое. Лишь спустя какое-то время мальчик понял, в чем дело. У мамы были совершенно седые виски. Совсем белые… как хлопок.

Мама нервными движениями собирала в кучу все их жалкие пожитки. Хаймек смотрел на мамины сборы во все глаза и ничего не понимал. Мама перехватила его взгляд.

– Мы едем в Ташкент, – сказала она.

– В Ташкент?

– Да. К папе.

– Но… – начал было Хаймек Он собирался напомнить маме, что их папа умер. Но наткнувшись на ее строгий, запрещающий взгляд, ничего не сказал.

…И они зашагали по той же тропе, по которой мальчик совсем недавно шел с папой. Только вместо него на этот раз была мама, которая шла, спотыкаясь, в своих огромных, неуклюжих ботинках на деревянной подошве. Над ними было то же небо, в котором те же птицы вычерчивали свои круги.

На повороте Хаймек невольно поискал взглядом беспризорного пса, того, с отвислыми ушами, но никаких собак поблизости видно не было. «Не дождался», – с огорчением подумал мальчик. На всякий случай он позвал пса, называя его разными собачьими именами, посвистел и даже почирикал по-птичьи. Но, пройдя еще сотню метров, он понял, почему не отзывался пес – расплющенный труп смердел посередине дороги. Вороны, подлетая, вырывали кусок падали и улетали к своим гнездам.

Тошнотворный запах – вот и все, что осталось от вислоухого бродяги. Запах этот долго еще будет преследовать Хаймека во сне и наяву.

Мама, как заведенная, молча вышагивала перед мальчиком. На спине ее, словно горб, высился рюкзак, в котором разместилось все их имущество. Огромные мамины башмаки хлопали по мягкой пыли, как если бы шагали сами по себе. Хаймеку казалось, что мама идет, не замечая ни обжигающего солнца над головой, ни зловещих черных стай, кругами расчерчивающих небо, ни расплющенного туловища того, что еще так недавно было безобидной собакой. Не замечая слез Хаймека, которые медленно катились по его лицу и, падая, быстро высыхали на раскаленной земле.