Текст книги "Помедленнее, профессор (СИ)"

Автор книги: Сесилия Суарез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Глава 10. Примирение

Мы вернулись в особняк на рассвете. Сосны стояли, окутанные розоватым туманом, птицы только начинали просыпаться, и мир казался новым, чистым, словно смытым ночным дождём. Берг вёл машину молча, одной рукой держа руль, другой – мою ладонь. Он не отпускал меня всю дорогу.

В доме было тихо. Галина ещё не пришла. Мы стояли в холле, не зная, что делать дальше. Слишком много слов было сказано, слишком много слёз пролито. Теперь осталось только одно.

– Я хочу тебя, – сказал он. Не требовательно, как раньше. Просто. Честно. – Я хочу тебя так, как не хотел никого и никогда.

Он подошёл, взял моё лицо в ладони и поцеловал. На этот раз медленно, нежно, словно пробуя на вкус каждый миллиметр. Его губы скользнули по моим скулам, по векам, по уголкам рта. Я таяла под его прикосновениями, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, сменяясь чем-то тёплым, обволакивающим.

Он поднял меня на руки и понёс в спальню. Положил на кровать, но не набросился, как раньше. Вместо этого он лёг рядом, опершись на локоть, и просто смотрел на меня.

– Ты красивая, – прошептал он. – Я, кажется, никогда не говорил тебе этого. Но ты красивая. Не внешне – хотя и внешне тоже. Ты красивая внутри. В тебе столько света, Марина. А я… я тёмный. Я боялся, что испорчу тебя.

– Ты не испортил, – я провела ладонью по его щеке, по колючей щетине. – Ты показал мне, что я могу быть сильной. Что я могу бороться. Что я достойна любви.

– Ты достойна всего, – он поцеловал мою ладонь. – И я хочу дать тебе всё. Если ты позволишь.

– Позволяю, – улыбнулась я. – Но при одном условии.

– Каком?

– Никаких больше игр. Никакого шантажа. Никаких «ты моя, и я делаю что хочу». Мы партнёры. Равные.

Он усмехнулся.

– Равные? Маслова, ты даже кофемашину включить не можешь без меня. Какие равные?

Я шлёпнула его по плечу, и он рассмеялся. А потом его смех перешёл в стон, когда я притянула его к себе и поцеловала – жадно, требовательно, показывая, что я тоже могу вести.

На этот раз мы не торопились. Он раздевал меня медленно, покрывая поцелуями каждый обнажающийся участок кожи. Его губы шептали моё имя, как молитву. Его руки скользили по моему телу с благоговением, словно я была чем-то драгоценным. И когда он наконец вошёл в меня, это было не подчинение и не обладание. Это было единение. Две сломанные души, которые нашли друг друга на руинах прошлого.

Потом мы лежали, переплетённые, и смотрели, как за окном встаёт солнце. Он гладил мои волосы, а я водила пальцем по его шраму – старому, зарубцевавшемуся, но всё ещё заметному.

– Расскажи мне о нём, – попросила я. – О твоём отце. И о моём. Я хочу знать всё.

Он вздохнул.

– Это долгая история.

– У нас есть время. Теперь у нас есть всё время.

И он рассказал. О том, как его отец, Виктор Берг, строил бизнес с нуля, как верил в честность и справедливость. О том, как Виктор Маслов, чиновник из администрации, предложил ему сделку: откат за выгодный тендер. Берг-старший отказался. Тогда Маслов сфабриковал дело о взятке, подкупил свидетелей, и Берга посадили. Бизнес рухнул, семья разорилась, мать сломалась и уехала. А через два года Маслова самого посадили за другую аферу, и он умер в тюрьме.

– Я ненавидел твоего отца, – закончил он. – И когда увидел твою фамилию в списке студентов, я решил, что это знак. Что я смогу отомстить. Унизить его дочь так же, как он унизил моего отца.

– Но не смог, – тихо сказала я.

– Не смог. Потому что ты – не он. Ты не отвечаешь за его грехи. Ты – это ты. И я люблю тебя.

Я прижалась к нему крепче.

– Я люблю тебя, Даниил Берг. И я не брошу тебя. Никогда.

Он поцеловал меня в макушку.

– Я знаю. Теперь знаю.

Мы уснули, когда солнце уже поднялось высоко. А когда проснулись, он сказал:

– У меня есть кое-что для тебя. Вернее, кое-кто.

– Кто?

– Завтра. Сюрприз.

Я хотела расспросить, но он приложил палец к моим губам.

– Завтра, Маслова. Умей ждать.

И я научилась. Потому что теперь я знала: что бы он ни задумал, это будет стоить ожидания.

Я потянулась к нему, сокращая последние сантиметры, и мои пальцы легли на его затылок, путаясь в мягких, чуть влажных после дождя волосах. Он замер, позволяя мне вести, и эта уступка – он, всегда контролирующий, всегда доминирующий – сказала больше любых слов. Я притянула его к себе и поцеловала. Не так, как раньше – с отчаянием или страхом, – а медленно, изучающе, словно впервые пробуя на вкус. Его губы были тёплыми, с лёгкой горчинкой недавно выпитого кофе, и они ответили мне с той же осторожной нежностью, с какой прикасаются к чему-то хрупкому и бесценному.

Он не торопил. Его руки скользнули по моим плечам, едва касаясь, спустились к лопаткам, очерчивая их контуры сквозь тонкую ткань платья. Я чувствовала тепло его ладоней даже через одежду, и от этого по спине бежали мурашки – одна за другой, как круги на воде. Он оторвался от моих губ, чтобы провести носом по моей скуле, по виску, вдыхая мой запах, и я услышала его тихий, почти неслышный стон.

– Ты пахнешь домом, – прошептал он, и его дыхание обожгло мне ухо. – Моим домом. Которого у меня никогда не было.

Я не нашлась с ответом – только крепче сжала его затылок, прижимая к себе. Он понял. Он всегда понимал.

Его пальцы нащупали молнию на спине моего платья и потянули вниз – медленно, зубчик за зубчиком, и каждый миллиметр обнажающейся кожи он встречал поцелуем. Сначала – плечо, там, где кончалась бретелька. Потом – выступающая косточка лопатки. Потом – линия позвоночника, по которой он прошёлся губами, как по клавишам, и я выгнулась, не в силах сдержать дрожь. Платье соскользнуло на пол, оставив меня в одном белье – простом, хлопковом, которое я надела утром в общаге, не думая, что кто-то его увидит.

– Красиво, – сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только искренность, от которой у меня защипало в глазах. – Ты красивая в нём. И без него тоже.

Он опустился на колени. Я смотрела сверху вниз на его растрёпанные пепельные волосы, на широкие плечи, обтянутые мятой рубашкой, на то, как его пальцы – длинные, с безупречным маникюром, с крошечным шрамом на безымянном – поддевают резинку моих трусиков и тянут вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по икрам, упала к моим ступням. Я перешагнула через неё, чувствуя себя обнажённой не только телом, но и душой.

Он не спешил вставать. Его ладони легли на мои бёдра, поглаживая, согревая. Губы коснулись живота – чуть ниже пупка, там, где кожа была особенно чувствительной. Я ахнула и вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. Он целовал меня там с благоговением, словно совершал ритуал, и каждое прикосновение отзывалось горячей волной где-то глубоко внутри.

– Ложись, – прошептал он, наконец поднимаясь.

Я отступила к кровати и легла, глядя на него. Он снял рубашку – медленно, пуговица за пуговицей, не сводя с меня глаз. Я видела, как играют мышцы под его кожей, как свет от окна ложится на старый шрам, делая его серебристым. Он не прятался. Впервые он не прятался.

Брюки упали следом, и он остался передо мной – обнажённый, возбуждённый, уязвимый. И прекрасный в своей уязвимости.

Он лёг рядом, опираясь на локоть, и свободной рукой провёл по моей ключице, по груди, обводя её контур. Я задержала дыхание, когда его большой палец коснулся соска – сначала легко, едва ощутимо, потом с нажимом, заставляя меня выгнуться навстречу. Он наклонился и взял сосок в рот, и я застонала, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Его язык играл с чувствительной вершинкой, зубы слегка прикусывали, а рука в это время скользнула ниже, по животу, к тому месту, где уже всё пульсировало в ожидании.

– Можно? – спросил он, и я чуть не рассмеялась сквозь стон. Можно? После всего? Но именно это «можно» – его новая привычка спрашивать, а не брать – заставило моё сердце сжаться от нежности.

– Да, – выдохнула я. – Пожалуйста.

Его пальцы раздвинули влажные складки и нашли самую чувствительную точку. Я вцепилась в простыни, когда он начал поглаживать её – медленно, круговыми движениями, то усиливая нажим, то ослабляя, доводя меня до грани и отступая. Он смотрел на моё лицо, ловя каждое изменение, каждый стон, каждый вздох. Он учил меня заново – или, может быть, учился сам.

– Ты такая отзывчивая, – прошептал он, и его голос вибрировал у моей груди. – Я чувствую, как ты течёшь для меня. Это самое эротичное, что я когда-либо знал.

Я хотела ответить что-то остроумное, но в этот момент он ввёл в меня палец – один, медленно, давая привыкнуть, – и все мысли вылетели из головы. Я застонала, подаваясь бёдрами навстречу. Он добавил второй палец, растягивая, заполняя, и его большой палец продолжал ласкать клитор, создавая невыносимое, прекрасное давление.

– Смотри на меня, – приказал он мягко, но настойчиво.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Арктическая синева, сейчас почти чёрная от расширенных зрачков. Он был так же близок к краю, как и я. Его дыхание сбилось, на скулах выступил румянец, и он уже не контролировал себя – просто чувствовал.

– Я хочу быть внутри тебя, – сказал он. – Можно?

– Да, – повторила я. – Всегда да.

Он убрал пальцы, и я чуть не застонала от потери. Но уже через мгновение он оказался сверху, пристраиваясь между моих разведённых бёдер. Я почувствовала его головку – горячую, гладкую, упирающуюся во вход. Он не стал входить сразу. Вместо этого он провёл ею по моим складкам, собирая влагу, и я извивалась от нетерпения.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Не мучай.

– Никогда, – ответил он и толкнулся внутрь.

Медленно. Мучительно медленно. Сантиметр за сантиметром, давая мне почувствовать каждую вену, каждую пульсацию. Я застонала, когда он заполнил меня до конца, и мои ноги сами обвились вокруг его талии, прижимая ближе. Он замер, давая нам обоим привыкнуть, и я видела, как дрожат его руки, упирающиеся в матрас по бокам от меня.

Он начал двигаться. Сначала – медленные, глубокие толчки, почти выходя и снова погружаясь до упора. Я чувствовала каждый его сантиметр, каждое движение внутри, и это было похоже на волны – то нарастающие, то отступающие. Он целовал мою шею, мои ключицы, мои губы, не переставая двигаться, и его стоны смешивались с моими.

– Ты чувствуешь, как я тебя люблю? – прошептал он мне в губы. – Чувствуешь?

– Да, – всхлипнула я, потому что это действительно ощущалось иначе. Не просто секс. Не просто обладание. Он вкладывал в каждое движение всю свою боль, всё своё одиночество, всю свою надежду. И я принимала это, отвечая тем же.

Темп ускорился. Его толчки стали более резкими, более глубокими, и я уже не могла сдерживать крики. Мои ногти впивались в его спину, оставляя полумесяцы, и он рычал от этого, требуя ещё. Его рука скользнула между нашими телами и нашла мой клитор, и этого хватило – мир взорвался яркими вспышками. Я закричала, выгибаясь дугой, и волны оргазма прокатывались по мне одна за другой, сжимаясь вокруг него.

Он кончил через несколько секунд – с моим именем на губах, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовала, как его тело сотрясается, как его горячее семя заполняет меня, и прижимала его к себе, гладя по взмокшим волосам.

Мы лежали так долго, не размыкая объятий, слушая дыхание друг друга. Его вес был тяжёлым, но приятным, успокаивающим. Я водила пальцами по его позвоночнику, считая позвонки, а он рисовал круги на моём плече.

– Я люблю тебя, – сказал он, не поднимая головы. – Я, кажется, никогда не говорил это так… просто.

– Я люблю тебя, Даниил Берг, – ответила я. – И я останусь. Что бы ни случилось.

Он приподнялся на локтях и заглянул мне в глаза. В его взгляде было столько облегчения и благодарности, что у меня перехватило дыхание.

– Тогда позволь мне показать тебе кое-что ещё, – сказал он. – Завтра. А пока…

Он снова поцеловал меня – на этот раз легко, почти невесомо.

– …спи, Маслова. Тебе понадобятся силы.

Я усмехнулась, но глаза уже закрывались сами собой. Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в сон, – его губы, прижавшиеся к моему лбу, и тихий шёпот:

– Моя. Навсегда.

Эпилог. Помедленнее, жизнь

Два года спустя

Сосны шумели так же, как в тот первый день, когда я переступила порог этого дома с дрожащими коленями и фотографией в телефоне, ставшей моим проклятием и моим спасением. Теперь я стояла на террасе, опираясь на перила, и смотрела, как ветер играет с верхушками деревьев. На мне был его старый свитер – серый, кашемировый, с протёртыми локтями, пахнущий им даже после стирки. Он доходил мне до середины бедра и был любимой вещью, которую я стащила из его шкафа ещё в первый месяц после примирения и так и не вернула.

– Ты опять надела мой свитер, – раздался низкий голос за спиной.

Я обернулась. Даниил стоял в дверях террасы – босиком, в домашних штанах и с чашкой кофе в руке. Его волосы были влажными после душа, несколько капель ещё блестели на плечах. Шрам на боку белел в утреннем свете – уже не пугающий, а привычный, как старая карта местности, которую я знала наизусть. Два года ремиссии. Два года, как врачи сказали: «Мы не видим поводов для беспокойства». Два года, как я просыпаюсь рядом с ним каждое утро.

– Это наш свитер, – поправила я, улыбаясь. – Семейная собственность.

Он подошёл, обнял меня сзади, прижимая к своей груди. Его подбородок лёг на мою макушку, и я почувствовала, как он вдыхает запах моих волос.

– Семейная, – повторил он, и в его голосе прозвучала та самая тёплая нота, которая появлялась только когда он говорил о нас. – Мне нравится, как это звучит.

Я развернулась в его объятиях и заглянула в лицо. Морщинка между бровей, которая раньше была постоянной, теперь разгладилась. Глаза – арктическая синева – смотрели на меня с нежностью, которую он больше не прятал за масками цинизма и холода. Он научился. Мы оба научились.

– О чём думаешь? – спросил он, проводя большим пальцем по моей скуле.

– О том, как я сдавала тебе экзамен, – усмехнулась я. – И как ты начал раздеваться.

– Это был мой лучший педагогический приём.

– Ты просто хотел меня смутить.

– Хотел, – согласился он. – Но ещё я хотел посмотреть, как далеко ты зайдёшь. Ты зашла так далеко, что я сам не заметил, как оказался по уши влюблён в дерзкую студентку, которая тараторит и грызёт ручки.

Я обвила его шею руками и поцеловала. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю благодарность, которую не могла выразить словами. Он ответил – так же мягко, так же глубоко, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе.

– У меня новость, – сказал он, отрываясь.

– Какая?

Он посмотрел на меня – долгим, серьёзным взглядом.

– Я договорился с клиникой. Через месяц у меня плановое обследование. И я хочу, чтобы ты пошла со мной. Как жена.

Я замерла. Жена. Мы так и не оформили отношения официальльно – кольцо с сапфиром я носила, но с бумагами он не торопил, а я не настаивала. Нам было хорошо и так.

– Ты делаешь мне предложение? – спросила я. – Снова?

– Да. – Он взял мою левую руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы прямо над кольцом. – Марина Маслова, я прошу тебя стать моей женой. По-настоящему. С загсом, свидетелями и дурацким тортом, который мы даже не будем есть. Я хочу, чтобы весь мир знал: ты моя. А я твой.

Слёзы – тёплые, счастливые – потекли по моим щекам.

– Да, – прошептала я. – Да, чёрт возьми. Я согласна.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как его плечи вздрогнули. Мой властный, циничный, одержимый Берг плакал от счастья. И я плакала вместе с ним.

Вечером мы сидели в гостиной у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. Я лежала на диване, положив голову ему на колени, а он перебирал мои волосы, читая что-то в телефоне. На мне всё ещё был его свитер. А Берг улыбался весь день.

– Знаешь, о чём я жалею? – спросила я, глядя в огонь.

– О чём?

– Что мы не записали тот экзамен на видео. Я бы пересматривала его в старости.

Он фыркнул.

– В старости? Маслова, ты будешь пересматривать его каждую годовщину и краснеть, как в первый раз.

– Ты тоже краснел.

– Я не краснею. У меня аристократический румянец.

– Конечно-конечно.

Я перевернулась на спину и посмотрела на него снизу вверх. Он был красив в свете камина – мягче, чем днём, без привычной брони костюмов и холодных взглядов. Мой.

Его руки скользнули под свитер.

– Помедленнее, профессор, – прошептала я. – А то мы так и не дойдём до самого интересного.

Он улыбнулся – той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня всегда теплело в груди.

– Мы уже дошли, Марина. Мы дошли до самого интересного. И это только начало.

Он наклонился и поцеловал меня. А за окном шумели сосны, и где-то далеко, в другой жизни, остались экзамены, шантаж, страх и боль. Здесь, сейчас, были только мы. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.