Текст книги "Помедленнее, профессор (СИ)"

Автор книги: Сесилия Суарез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 7. После бури

Неделя до защиты

Счастье, как выяснилось, имеет побочный эффект: оно расслабляет. А Даниил Берг не терпел расслабленности ни в себе, ни в других. Поэтому уже на следующее утро после звонка из клиники я проснулась не от поцелуев и не от запаха кофе, а от того, что кто-то стащил с меня одеяло.

– Подъём, Маслова. У тебя защита через семь дней, а ты спишь как сурок.

Я разлепила глаза. Он стоял надо мной – уже одетый, причёсанный, с чашкой кофе в руке и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. За окном едва брезжил рассвет. Часы на тумбочке показывали 6:47.

– Ты с ума сошёл? – простонала я, натягивая на себя подушку. – Ещё даже Галина не пришла.

– Галина придёт к восьми. А у тебя через час первая репетиция защиты. Я договорился с конференц-залом в университете. Поедешь и будешь выступать перед пустым залом, пока не перестанешь тараторить и глотать слова.

Я села на кровати, волосы торчали во все стороны, в голове – туман.

– Ты серьёзно? Репетиция защиты? Перед пустым залом?

– Абсолютно. – Он сделал глоток кофе, глядя на меня поверх чашки. – Я пригласил также профессора Круглова и пару своих знакомых из попечительского совета. Для реализма.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Ты пригласил незнакомых людей смотреть, как я позорюсь?!

– Я пригласил их смотреть, как ты становишься лучшей. – Он поставил чашку на тумбочку и наклонился, опираясь руками о кровать по обе стороны от меня. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. – Ты сдала экзамен, когда я раздевался перед тобой. Ты прошла через шантаж, через мою болезнь, через всё, что я тебе устроил. Неужели ты испугаешься трёх скучающих стариков в зале?

Я сглотнула. Его глаза – арктическая синева – смотрели требовательно, но в их глубине я увидела что-то ещё. Веру. Он верил в меня. По-настоящему.

– Хорошо, – выдохнула я. – Но если я опозорюсь, ты будешь виноват.

– Я никогда не бываю виноват, Маслова. Я только создаю условия. Вставай. У тебя двадцать минут. Я жду в машине.

Он выпрямился и вышел из спальни, оставив меня в состоянии, близком к панике.

В машине я пыталась повторить вступительную речь, но слова путались, а язык заплетался. Берг вёл машину одной рукой, второй держал стакан с кофе в дорожном термосе и слушал мой лепет с выражением вежливого ужаса.

– «Уважаемые члены государственной аттестационной комиссии, вашему вниманию предлагается дипломная работа на тему…» – я запнулась. – Чёрт, я забыла тему.

– «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости», – подсказал он, не отрывая взгляда от дороги.

– Я знаю! Просто когда ты рядом, у меня мозг отключается.

– Это комплимент?

– Кажется, это диагноз.

Он усмехнулся.

– Соберись, Маслова. Представь, что в зале сижу только я. И я голый.

Я поперхнулась воздухом.

– Что?!

– На экзамене сработало. Может, и сейчас поможет. Продолжай.

Я вздохнула и начала заново. К тому моменту, как мы подъехали к университету, я могла произнести первые три предложения без запинки. Прогресс.

Конференц-зал на втором этаже корпуса экономики был пуст, если не считать трёх фигур в первом ряду. Профессор Круглов, пожилой мужчина с вечно сонным лицом, при виде меня оживился и помахал рукой. Рядом с ним сидели двое незнакомцев: сухопарый мужчина в дорогих очках и женщина лет пятидесяти с ледяным взглядом и жемчужным ожерельем. Берг представил их как «членов попечительского совета, которые любезно согласились помочь».

– Здравствуйте, – пискнула я, чувствуя, как колени превращаются в желе.

– Марина, не волнуйтесь, – добродушно сказал Круглов. – Мы здесь не для того, чтобы вас завалить. Мы здесь, чтобы помочь. Даниил Викторович очень высоко отзывался о вашей работе.

Я метнула взгляд на Берга. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым выражением. Хищник, наблюдающий за добычей.

– Начинайте, Маслова, – скомандовал он. – У вас пятнадцать минут на доклад. Время пошло.

Я встала за кафедру, включила презентацию и начала. Первые слайды прошли нормально – я рассказывала про теорию перспектив Канемана и Тверски, про эффект владения, про ловушки самоуверенности. Но где-то на седьмой минуте, когда я перешла к практическому кейсу с «Инвестором Б» (Бергом), мой взгляд упал на него. Он стоял у стены и медленно, очень медленно, расстёгивал верхнюю пуговицу рубашки.

Я запнулась. Он приподнял бровь.

– Что-то не так, Маслова? Продолжайте.

Я сглотнула и продолжила, но теперь мой голос дрожал. Он расстегнул вторую пуговицу. Третью. Я тараторила как пулемёт, проглатывая окончания, пока Круглов не поднял руку.

– Марина, помедленнее, пожалуйста. Очень интересно, но я не успеваю за вашей мыслью.

– Помедленнее, Маслова, – эхом отозвался Берг, и в его голосе звучала та самая интонация, что и на экзамене. – А то мы так и не дойдём до самого интересного.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Женщина с жемчугом поджала губы, явно не одобряя происходящего. Мужчина в очках, наоборот, с интересом переводил взгляд с меня на Берга и обратно.

Я сделала глубокий вдох. Представила, что в зале только он. И он голый. И продолжила – медленно, чётко, глядя прямо в его наглые голубые глаза.

Через пять минут я закончила. Круглов зааплодировал первым. Женщина с жемчугом нехотя присоединилась. Мужчина в очках улыбнулся и кивнул.

– Блестяще, – сказал Круглов. – Честно говоря, я не ожидал такого уровня. Даниил Викторович, вы проделали отличную работу как консультант.

– Я лишь немного направлял, – отозвался Берг, застёгивая рубашку. – Основное сделала она.

Я выдохнула. Колени всё ещё дрожали, но внутри разливалось тепло. Я справилась.

После того как гости ушли, мы остались в зале вдвоём. Берг подошёл ко мне, взял за подбородок и заставил поднять голову.

– Молодец, Маслова. Я горжусь тобой.

– Ты специально расстёгивал рубашку, чтобы меня отвлечь?

– Конечно. Я хотел проверить, сможешь ли ты сосредоточиться в стрессовой ситуации. Ты смогла. Почти.

– Почти?

– Ты всё ещё краснеешь, когда я на тебя смотрю. Это нужно исправить.

– И как ты предлагаешь это исправить? – я прищурилась.

Он наклонился, и его губы коснулись моего уха.

– Репетиция номер два. Сегодня вечером. У меня в спальне. Без одежды.

Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Не от страха.

– Это тоже часть подготовки к защите?

– Самая важная часть. Ты должна привыкнуть к тому, что на тебя смотрят. Оценивают. Желают. И не терять при этом нити выступления.

– Ты просто ищешь повод.

– Я никогда не ищу поводов, Маслова. Я их создаю.

Вечером «репетиция» состоялась. Он усадил меня в кресло в своей спальне, а сам сел напротив – в одних пижамных штанах, с бокалом виски в руке.

– Начинай, – скомандовал он. – Вступительная речь. С начала.

Я начала. Он слушал, не перебивая, но его взгляд скользил по моему телу – по шее, по плечам, по коленям, выглядывавшим из-под короткого домашнего платья. Я сбилась на третьем предложении.

– Плохо, – констатировал он. – Снимай платье.

– Что?

– Ты должна научиться говорить, даже когда чувствуешь себя уязвимой. Раздевайся. Это приказ.

Я колебалась. Он ждал, поигрывая желваками. В его глазах не было насмешки – только сосредоточенность. Это действительно была тренировка. Извращённая, в его стиле, но тренировка.

Я стянула платье через голову, оставшись в белье. Прохладный воздух коснулся кожи, и я покрылась мурашками.

– Продолжай.

Я продолжила. Теперь голос дрожал сильнее, но я старалась не обращать внимания на его взгляд, который стал более тяжёлым, более голодным.

– Стоп, – прервал он. – Бюстгальтер.

Я расстегнула застёжку, и тонкое кружево упало на пол. Он смотрел на мою грудь, и я видела, как его дыхание участилось.

– Дальше.

Я говорила о регрессионном анализе, о коэффициентах, о статистической значимости, пока его глаза пожирали меня. И где-то на середине доклада я поняла, что больше не нервничаю. Его взгляд больше не смущал – он возбуждал. И я использовала это возбуждение, вкладывая его в голос, делая доклад живым, страстным.

– Достаточно, – сказал он. – Иди сюда.

Я подошла. Он притянул меня к себе на колени, и я почувствовала, как сильно он возбуждён. Его руки скользнули по моей обнажённой спине, прижимая ближе.

– Ты справилась, – прошептал он мне в губы. – Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу прямо сейчас.

– Так возьми, – выдохнула я.

Он не стал ждать. Взял меня прямо в кресле – жадно, глубоко, с той самой собственнической страстью, от которой у меня кружилась голова. Его стоны смешивались с моими, и где-то на грани сознания я подумала: «Если защита пройдёт хотя бы вполовину так же хорошо, как эта репетиция, я получу красный диплом».

Позже, когда мы лежали обессиленные на сбитых простынях, он сказал:

– Ещё три дня. Три дня до защиты. Я сделаю из тебя оружие, Маслова. Ты войдёшь в ту аудиторию и порвёшь их всех.

– А ты будешь сидеть в зале и расстёгивать пуговицы?

– Нет. – Он повернул голову и посмотрел на меня серьёзно. – Я буду сидеть и гордиться.

Я рассмеялась, утыкаясь в его плечо.

– Замётано, профессор.

День защиты

Утро дня защиты началось с катастрофы. Я стояла перед зеркалом в своей комнате (Берг настоял, чтобы накануне я спала отдельно – «для концентрации») и смотрела на своё отражение с ужасом. На подбородке, прямо по центру, красовался прыщ. Огромный, красный, вулканический.

– Нет! – простонала я. – Только не сегодня!

В дверь постучали. Вошёл Берг – уже при полном параде: тёмно-синий костюм, галстук в тон, запонки с ониксом. Он выглядел так, будто собирался не на студенческую защиту, а на вручение Нобелевской премии.

– Ты готова? – спросил он и осёкся, увидев моё лицо. – Что случилось?

– Прыщ! – я ткнула пальцем в подбородок. – Огромный! Я не могу идти!

Он подошёл ближе, взял меня за подбородок, повернул к свету. Изучал с серьёзностью хирурга перед операцией.

– Действительно, выдающийся экземпляр, – констатировал он. – Яркий, заметный. Отличная работа твоего организма.

– Это не смешно!

– А я и не смеюсь. – Он отпустил мой подбородок и достал из кармана маленький тюбик. – Держи. Корректор. Замажет.

– У тебя есть корректор? – я уставилась на него. – Ты носишь с собой косметику?

– Я ношу с собой всё, что может понадобиться. Это называется предусмотрительность. Давай, наноси. У нас сорок минут.

Я замазала прыщ, нанесла минимум макияжа (Берг стоял рядом и комментировал: «Больше туши, глаза должны быть выразительными. Нет, не так много, ты не на дискотеку идешь»), надела строгое чёрное платье, которое он купил мне накануне. Посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела не серая мышка Маслова, а уверенная молодая женщина. Почти.

– Ты готова, – сказал он, кладя руки мне на плечи. – Ты знаешь материал. Ты знаешь ответы на все возможные вопросы. Ты проходила через худшее. Это просто формальность.

– А если я всё забуду?

– Тогда я встану и начну раздеваться. Это вернёт тебя в чувство.

Я рассмеялась, и напряжение немного отпустило.

– Ты обещал не раздеваться.

– Я соврал. Пошли.

В аудитории было душно, несмотря на открытые окна. Комиссия – пять человек, включая Круглова и ту самую женщину с жемчугом. В заднем ряду сидели несколько однокурсников и… Паша. Он помахал мне рукой, и я улыбнулась в ответ, тут же почувствовав, как взгляд Берга, сидевшего в первом ряду с краю, прожигает во мне дыру. Ревнует. Даже сейчас.

Я встала за кафедру. Вдох. Выдох. Начала.

Слова лились ровно, уверенно. Я рассказывала о Канемане и Тверски, о ловушках мышления, о «трагедии общих ресурсов», об «Инвесторе Б», который потерял состояние из-за самоуверенности. Я видела, как Круглов одобрительно кивает, как женщина-декан что-то записывает, как Берг смотрит на меня – не раздеваясь, но с такой гордостью в глазах, что у меня перехватывало дыхание.

Вопросы посыпались после доклада. Один из профессоров спросил про ограничения моего исследования. Другой – про применимость выводов к реальной практике. Я отвечала, не запинаясь, и с каждым ответом чувствовала, как внутри растёт что-то новое. Уверенность. Сила. То, что он взращивал во мне все эти недели.

– Благодарю вас, Марина, – сказал председатель комиссии, когда вопросы иссякли. – Комиссия удалится на совещание. Результаты объявят через час.

Я вышла в коридор на ватных ногах. Берг ждал меня у двери. Он ничего не сказал, просто взял за руку и отвёл в пустую аудиторию рядом. Закрыл дверь, прижал меня к стене и поцеловал – жадно, глубоко, так, что колени подогнулись.

– Ты была великолепна, – выдохнул он, отрываясь. – Я еле сдержался, чтобы не зааплодировать после каждого твоего ответа. Я просто сидел и гордился. Как и обещал.

В дверь постучали. Голос Паши:

– Марин, ты там? Результаты через десять минут!

Я посмотрела на Берга. Он усмехнулся.

– Иди. И помни: что бы ни сказали, ты уже победила. Потому что ты прошла через меня. А это сложнее любой защиты.

Я чмокнула его в щёку и выскользнула в коридор.

Результаты объявили в той же аудитории. Председатель зачитал фамилии, оценки. Когда он дошёл до меня, я задержала дыхание.

– Маслова Марина. Тема: «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости». Оценка… отлично.

Паша посвистел с заднего ряда. Круглов улыбался. А я искала глазами Берга. Он стоял в дверях аудитории, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. И в его взгляде было всё: гордость, любовь, собственничество и обещание.

Он не раздевался. Но его улыбка стоила всех расстёгнутых пуговиц мира.

Вечером, в особняке, мы праздновали. Шампанское, свечи, и он – в одних брюках, с бокалом в руке, глядящий на меня так, словно я была восьмым чудом света.

– Ну что, Маслова, – сказал он, ставя бокал. – Ты сдала. Теперь моя очередь.

– Твоя очередь? Для чего?

– Раздеваться, – он усмехнулся. – Ты же обещала: после защиты ты расстегнёшь пуговицы. Я жду.

Я подошла, обвила его шею руками и медленно, одну за другой, расстегнула его рубашку. Его кожа была горячей, сердце билось часто. Он смотрел на меня, не отрываясь.

– Помедленнее, Маслова, – прошептал он мои же слова. – А то мы так и не дойдём до самого интересного.

– Сегодня мы дойдём до всего, – ответила я. – Сегодня мой день.

И мы дошли. Много раз. А где-то под утро, когда за окном запели птицы, он сказал:

– Знаешь, что будет дальше?

– Что?

– Я женюсь на тебе. Не сейчас. Когда ты будешь готова. Но я женюсь.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

– Ты делаешь мне предложение в пять утра, после бессонной ночи, даже без кольца?

– Кольцо будет. – Он поцеловал моё плечо. – Я просто предупреждаю. Чтобы ты не расслаблялась. У тебя впереди ещё один экзамен. Самый важный.

– Какой?

– Быть моей женой. Это сложнее любого диплома.

Я рассмеялась и прижалась к нему крепче.

– Я сдам. Я всё выучила.

– Посмотрим, – пробормотал он, уже засыпая. – Посмотрим, Маслова.

Глава 8. Дочь врага

В то утро всё началось с телефонного звонка.

Я сидела на кухне, пытаясь освоить кофемашину под чутким руководством Галины, когда мой старенький смартфон завибрировал на столешнице. На экране высветилось: «Мама». Я замерла. Мы не разговаривали больше месяца. С тех пор как я переехала к Бергу, я отправляла ей короткие сообщения: «Всё хорошо, готовлюсь к диплому, нашла подработку». Она отвечала односложно, когда была трезвой, и длинными, бессвязными тирадами, когда была пьяна.

– Ответь, – сказала Галина, кивая на телефон. – Мать всё-таки.

Я взяла трубку и вышла в сад, подальше от любопытных ушей. Сосны шумели, пахло хвоей и сырой землёй после ночного дождя.

– Мам?

– Маринка! – голос матери был громким, возбуждённым, с теми самыми нотками, которые я ненавидела. Она была пьяна. В десять утра. – Ты чего не звонишь? Я тут вещи старые разбирала, кладовку чистила. Представляешь, нашла документы твоего отца!

Я прислонилась к стволу сосны. Отец. Она никогда не говорила об отце. Только однажды, когда я была маленькой и спросила, где папа, она ответила: «Умер». И всё. Я выросла с этим знанием – мой отец умер, когда мне было два года. Я даже не знала его имени.

– Какого отца? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. – Ты же говорила, он умер.

– Врала я! – она хрипло рассмеялась. – Не хотела, чтобы ты к нему бегала. Он нас бросил, Маринка. Променял на карьеру и бабки. А потом его посадили. За взятки, представляешь? Он в девяностых в администрации работал, с какими-то Бергами что-то не поделил. Я газету нашла старую, там фотография его и статья. Виктор Маслов. Красивый был, гад.

Мир покачнулся. Берги. Мой отец работал против Бергов. Против его семьи.

– Мам, ты уверена? – прошептала я. – Фамилия Берг?

– Ага. Виктор Берг – это который бизнесмен, его посадили потом, но оправдали. А наш папаша сел и там же, в тюрьме, помер через два года. Так что я не совсем врала про «умер».

Я опустилась на корточки, прижимая телефон к уху. В голове звенело. Виктор Маслов. Мой отец. Человек, который, возможно, уничтожил семью Даниила Берга. А теперь я, его дочь, живу в доме сына человека, которого погубил мой отец. И он знает. Он наверняка знает.

– Мам, мне нужно идти, – выдавила я.

– Ты чего, Марин? Обиделась? Я же как лучше хотела! Думала, тебе интересно будет…

– Спасибо. Я перезвоню.

Я отключилась и осталась сидеть на корточках, глядя на мокрую хвою под ногами. В висках стучало. Что мне делать? Сказать ему? Сбежать? Сделать вид, что ничего не знаю?

Я просидела так, наверное, полчаса, пока не услышала шаги. Берг. Он вернулся раньше обычного.

– Маслова? – его голос раздался за спиной. – Ты что делаешь в саду? Загораешь? Солнца нет.

Я медленно встала и повернулась. Он стоял в дверях террасы – в сером костюме, при галстуке, с портфелем в руке. Выглядел как всегда безупречно. Но его глаза… они смотрели на меня с той самой проницательностью, от которой невозможно было спрятаться.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.

Он нахмурился.

– Звучит угрожающе. Что случилось?

– Моя фамилия Маслова, – выпалила я. – Мой отец – Виктор Маслов.

Я ожидала чего угодно: гнева, удивления, презрения. Но он просто стоял и смотрел на меня. И молчал. Слишком долго.

– Ты знал, – прошептала я. – Ты знал с самого начала.

– Да, – сказал он. Всего одно слово. Но в нём было столько всего – усталость, сожаление, что-то ещё, чему я не могла дать имя.

Я почувствовала, как внутри всё рушится. Он знал. Все эти недели – игры, поцелуи, ночи в его постели, помощь с дипломом – всё это было… что? Месть? Желание унизить дочь врага?

– Ты использовал меня, – мой голос дрожал. – Ты выбрал меня на экзамене не случайно. Ты хотел отомстить. Сломать дочь человека, который разрушил твою семью.

– Да, – повторил он. – Так и было. Сначала.

– А потом? – я почти кричала. – Что изменилось потом?!

Он поставил портфель на землю, снял пиджак и бросил его на перила. Подошёл ближе. Я отступила, но упёрлась спиной в сосну. Он остановился в шаге от меня, и я видела, как тяжело он дышит.

– Потом я влюбился, – сказал он. – Как последний идиот. В тебя. В твои дурацкие привычки. В то, как ты грызёшь ручки, когда нервничаешь. В то, как ты тараторишь, когда волнуешься. В то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я влюбился, Марина. И ненавидел себя за это. Потому что ты – дочь человека, который уничтожил моего отца. И потому что я – человек, который шантажом заставил тебя быть здесь.

Я смотрела на него и не могла дышать. Его слова эхом отдавались в голове. Он влюбился. Он, Даниил Берг, циничный, властный, одержимый, признался в любви. Стоя в саду, без пиджака, с глазами, полными отчаяния.

– Ты чудовище, – прошептала я.

– Да. Но чудовище, которое любит тебя.

Я оттолкнула его и побежала в дом. Он не стал догонять.

Глава 10. В аптеке

Я собирала вещи в лихорадочной спешке. Бросала в сумку всё, что попадалось под руку: джинсы, свитер, старый учебник по микроэкономике, зубную щётку. Руки дрожали, слёзы застилали глаза, но я запретила себе плакать. Не сейчас. Потом, когда буду далеко отсюда.

Он стоял в дверях спальни и смотрел. Не мешал. Не останавливал. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как я мечусь по комнате. Его лицо было каменным, но я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих дверной проём.

– Ты уходишь, – констатировал он.

– Да. – Я застегнула сумку и повернулась к нему. – Я не могу здесь оставаться. Всё, что было между нами, – ложь.

– Не ложь. – Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. – Всё, что я чувствую к тебе, – правда. То, что я знал, кто твой отец, не меняет того, что происходит здесь. – Он прижал руку к груди, к сердцу.

– Меняет! – я почти кричала. – Ты шантажировал меня не просто так. Ты хотел унизить меня. Отомстить. А я… я влюбилась в тебя, как дура. В человека, который с самого начала играл со мной!

– Я перестал играть, – его голос стал низким, хриплым. – Я перестал играть в тот момент, когда ты приготовила мне тыквенный суп. Когда ты посмотрела на меня так, будто я не монстр. Когда ты осталась со мной, несмотря ни на что.

– Я осталась, потому что у меня не было выбора!

– Выбор есть всегда, Марина. И ты его сделала. Ты могла уйти в первый же день. Могла отказаться. Но ты осталась. Почему?

Я молчала. Потому что он был прав. Где-то глубоко внутри я хотела остаться. Хотела его. Несмотря на шантаж, несмотря на страх, несмотря на всё.

– Я не знаю, – прошептала я. – Я просто… не знаю.

Я схватила сумку и вышла из комнаты. Он не остановил меня. Только сказал вслед:

– Ты вернёшься, Марина. Потому что то, что между нами, сильнее любой мести. Сильнее прошлого. Ты вернёшься.

Я не ответила. Просто ушла, хлопнув входной дверью.

Общага встретила меня запахом жареной картошки, сырости и отчаяния. Моя комната была такой же, как я её оставила: продавленная кровать, облезлые обои, вид на мусорные баки из окна. Я бросила сумку на пол и села на кровать, глядя в одну точку.

Три дня я не выходила из комнаты. Не отвечала на звонки. Не проверяла сообщения. Паша, мой верный друг, приносил еду и оставлял под дверью, стучал и уходил. Я ела через силу, пила воду из-под крана и прокручивала в голове каждое его слово. «Я влюбился». «Ты вернёшься».

На четвёртый день я поняла, что не могу больше сидеть в четырёх стенах. Деньги кончились, скоро попросят из общаги, нужно было работать. Я натянула старую форму, собрала волосы в хвост и поехала в ночную аптеку на окраине – ту самую, где подрабатывала последние два года.

Аптека была островком тишины и порядка. Ровные ряды лекарств, мерный гул холодильников, запах антисептика и травяных сборов. Я встала за прилавок, надела белый халат и попыталась забыться в рутине: принять товар, разложить по полкам, ответить на звонки. Ночью посетителей почти не было – только редкие забулдыги за корвалолом да молодые мамы за детским жаропонижающим.

В три часа ночи звякнул колокольчик над дверью.

Я подняла глаза от книги (да, я снова пыталась читать, хотя буквы расплывались) и замерла. На пороге стоял он.

Даниил Берг. Без пиджака, в мятой белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы растрёпаны, на подбородке – щетина. Под глазами – тёмные круги. Он выглядел так, словно не спал все эти четыре дня. Словно провёл их в аду.

– Мы закрыты, – сказала я дрожащим голосом.

– Я не за лекарством.

Он подошёл к прилавку. Медленно, словно боялся спугнуть. Положил на стеклянную поверхность свой телефон.

– Смотри.

Я посмотрела. Он открыл галерею, нашёл моё фото – то самое, дурацкое, в зеркале, в футболке. Его палец завис над кнопкой «Удалить».

– Вот, – сказал он и нажал. Фото исчезло. – Теперь облако.

Он зашёл в настройки, в резервное копирование, нашёл файл, удалил и оттуда. Потом открыл корзину и очистил её.

– Всё. Его больше нет. Нигде. Ты свободна, Марина.

Я смотрела на пустой экран, и слёзы – те самые, которые я сдерживала четыре дня, – потекли по щекам.

– Зачем? – прошептала я. – Зачем ты это сделал?

– Потому что я хочу, чтобы ты была со мной не из-за шантажа, – его голос был хриплым, сломанным. – А потому что ты сама этого хочешь. Потому что я… я пустой без тебя. Я продал фонд.

– Что?!

– Я продал свою долю в «Берг Капитал». Закрыл все проекты. Деньги перевёл в благотворительный фонд борьбы с лейкозом. – Он провёл рукой по лицу. – У меня ничего нет, Марина. Только этот дом. И ты. Если ты меня примешь.

Я вышла из-за прилавка. Подошла к нему. Он стоял, опустив руки, и смотрел на меня с таким отчаянием, что у меня разрывалось сердце.

– Ты идиот, Даниил Берг, – сказала я. – Самый большой идиот на свете.

– Знаю, – его губы дрогнули в подобии улыбки. – Но я твой идиот. Если ты меня простишь.

Я встала на цыпочки, обвила его шею руками и поцеловала. Он ответил мгновенно – жадно, отчаянно, словно утопающий, хватающийся за соломинку. Его руки сжали мою талию, притягивая ближе, и я почувствовала, как дрожит его тело.

– Прощаю, – выдохнула я, отрываясь. – Но только попробуй ещё раз меня обмануть. Я сама выложу твои фото в сеть. У меня есть, поверь.

Он тихо рассмеялся – тот самый смех, от которого у меня всегда теплело в груди.

– Угрожаешь мне, Маслова? Это моя прерогатива.

– Времена меняются. – Я взяла его за руку. – Поехали домой.

– Домой, – повторил он, и в его голосе было столько облегчения, что я чуть снова не расплакалась. – Да. Поехали домой.