Текст книги "Помедленнее, профессор (СИ)"

Автор книги: Сесилия Суарез

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 5. Игла

Я проснулась в его постели – огромной, с белоснежным бельём, которое пахло им, нами, ночью, полной откровений и отчаянных прикосновений. Его рука всё ещё лежала на моём животе, тяжёлая и тёплая, прижимая меня к матрасу, словно он боялся, что я исчезну. Я повернула голову и увидела его профиль: прямой нос, упрямый подбородок, тени под глазами. Он спал, но даже во сне хмурился – между бровей залегла глубокая складка.

Я осторожно высвободилась, накинула его рубашку, висевшую на спинке стула, и спустилась на кухню. Галина ещё не пришла, так что я сама возилась с кофемашиной, пытаясь понять, почему она издаёт звуки, похожие на предсмертный хрип кита.

– Ты её сломаешь, – раздался хриплый голос за спиной.

Я обернулась. Берг стоял в дверях кухни – в одних пижамных штанах, низко сидящих на бёдрах, с обнажённым торсом. Шрам на боку белел в утреннем свете, как напоминание. Волосы всклокочены, на щеках – щетина. Он выглядел… домашним. И от этого зрелища у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого его костюма.

– Я пытаюсь сделать тебе кофе, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Между прочим, в знак благодарности за ночь.

– Благодарности? – он приподнял бровь, подходя ближе. – Звучит так, будто ты мне чаевые оставляешь.

Он отодвинул меня от кофемашины, нажал какую-то невидимую кнопку, и агрегат заурчал ровно и благородно.

– Ты просто не умеешь с ней обращаться, – констатировал он. – Как и со мной.

– Вчера Вы пели совсем о другом, – вырвалось у меня.

Он замер. Медленно повернулся, и в его глазах заплясали черти.

– О, Маслова отрастила коготки. Мне нравится.

Он протянул мне чашку с идеальным эспрессо, и наши пальцы соприкоснулись. Искра. Всегда искра, сколько бы раз мы ни касались друг друга.

– Сегодня в одиннадцать, – сказал он, и игривость исчезла из его голоса. – Биопсия. Ты уверена, что хочешь ехать?

Я поставила чашку на стойку и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на тёплое утро.

– Уверена. Я буду держать тебя за руку. Если, конечно, ты не боишься, что кто-то увидит великого Даниила Берга в роли обычного смертного, которому страшно.

Он фыркнул.

– Я не боюсь.

– Конечно. Ты просто вчера полночи не спал, ворочался и вздыхал. Наверное, от радости, что скоро увидят твою кость изнутри.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, а потом уголки его губ дрогнули.

– Пей кофе и поехали. Если ты будешь хорошим мальчиком, дома получишь вкусняшку. А сейчас я хочу познакомиться с врачом, который имеет смелость тыкать в тебя иглой. Думаю, у нас найдётся пара тем для разговора.

Клиника «Скандинавия» оказалась именно такой, как я представляла: стерильная, дорогая, пахнущая антисептиком и деньгами. Мраморные полы, панорамные окна, персонал, вышколенный до состояния роботов. Берга здесь знали – администраторша за стойкой расплылась в улыбке, едва увидев его, но он лишь кивнул и прошёл мимо, не сбавляя шага. Я семенила рядом, чувствуя себя его тенью – неловкой, но настойчивой.

В лифте он нажал кнопку третьего этажа и прислонился к стене. Я заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих поручень.

– Эй, – я тронула его за локоть. – Ты же говорил, что не боишься.

– Я и не боюсь, – отрезал он. – Просто ненавижу иглы.

– Серьёзно? Властный доминант, который шантажирует студенток, боится маленькой иголочки?

– Она не маленькая. – Он поморщился. – Для биопсии костного мозга используют иглу с мандреном. Она толстая. И её вводят в подвздошную кость. Без общего наркоза, только местная анестезия. Это… неприятно.

Я сглотнула. Его описание было клиническим, но я представила, и мне самой стало не по себе.

– Ладно, – сказала я, беря его за руку. – Тогда я буду бояться за нас обоих. А ты можешь продолжать изображать терминатора.

Он сжал мои пальцы. Сильно. До боли. И не отпустил до самого кабинета.

Врач, доктор Новиков, оказался немолодым мужчиной с усталыми глазами и бородкой клинышком. Он явно знал Берга давно – они обменялись короткими фразами, из которых я поняла только, что «показатели пограничные» и «лучше перестраховаться». Потом доктор перевёл взгляд на меня.

– А вы, простите?..

– Она со мной, – перебил Берг. – Останется.

Доктор кивнул, не задавая лишних вопросов. Меня усадили на стул у стены, а Бергу велели лечь на кушетку на бок, спустив брюки до середины ягодиц. Он подчинился с каменным лицом, но я видела, как напряглись мышцы его спины.

Я смотрела на его шрам – старый, зарубцевавшийся. Игла войдёт рядом с ним. В то же место, где когда-то уже брали костный мозг для пересадки.

Медсестра подготовила инструменты. Игла действительно выглядела устрашающе – длинная, с толстой рукояткой. Берг отвернул голову к стене, чтобы не видеть. Его челюсти были сжаты.

Я встала, подошла, опустилась на корточки рядом с кушеткой. Взяла его за руку. Его ладонь была ледяной и влажной.

– Смотри на меня, – велела я. – Не на стену. На меня.

Он повернул голову. Его глаза – арктическая синева – сейчас были похожи на штормовое море. Страх. Он действительно боялся.

– Знаешь, о чём я подумала? – заговорила я быстро, тараторя, как всегда в моменты стресса. – О том, что если ты выдержишь это, я, так и быть, разрешу тебе выбирать фильм на вечер. Даже если это будет трёхчасовая документалка про квантовую физику, от которой у меня мозг закипит.

– Торгуешься? – уголок его губ дёрнулся.

– Конечно. Я же экономист.

Доктор сделал анестезию. Берг даже не поморщился, только сжал мою руку сильнее. Я продолжала говорить – несла какую-то чушь про диплом, про регрессионный анализ, про то, как Галина вчера пересолила суп. Он слушал, глядя мне в глаза, и постепенно его хватка стала чуть слабее.

– Готово, – вдруг сказал доктор. – Образец взят.

Я моргнула.

– Уже?

– Уже, – подтвердил Новиков, накладывая повязку. – Результаты будут через три дня. А пока – покой, никаких физических нагрузок.

Берг медленно сел, поправляя одежду. Его лицо было бледным, но на губах играла тень улыбки.

– Слышал, Маслова? Никаких физических нагрузок. Придётся тебе сегодня самой… справляться.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Доктор деликатно отвернулся к монитору.

Обратная дорога прошла в молчании. Он сидел за рулём, но я видела, как он морщится при каждом резком движении – анестезия ещё действовала, но место укола явно давало о себе знать. Когда мы въехали в ворота особняка, он заглушил двигатель и откинулся на подголовник, закрыв глаза.

– Ты как? – спросила я тихо.

– Жить буду. Но, кажется, я заслужил ту самую благодарность, о которой ты говорила утром.

– Тебе же сказали – никаких нагрузок.

– А я и не говорил о нагрузках. – Он приоткрыл один глаз. – Я говорил о тебе. Просто будь рядом.

Я помогла ему выбраться из машины, довела до спальни. Он лёг на кровать – на бок, чтобы не тревожить повязку. Я сняла с него ботинки, укрыла пледом.

– Ты останешься? – спросил он. Голос был усталым, почти детским.

– Да. Только схожу за водой.

Когда я вернулась со стаканом, он уже спал. Во сне его лицо разгладилось, стало моложе и беззащитнее. Я села в кресло рядом с кроватью и просто смотрела. На его шрам. На его руки. На то, как вздымается и опускается грудь.

Я просидела так несколько часов, пока за окном не сгустились сумерки.

Он проснулся около девяти вечера. Потянулся, поморщился от боли в месте укола, но глаза уже горели привычным огнём.

– Ты всё ещё здесь, – констатировал он.

– А ты думал, я сбегу, пока ты спишь?

– Была такая мысль.

– Я же обещала. Я держу слово. В отличие от некоторых.

Он усмехнулся, приподнимаясь на локтях.

– Иди сюда.

Я пересела на край кровати. Он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце. Я почувствовала его биение – ровное, сильное.

– Спасибо, – сказал он тихо. – За сегодня.

– Это было страшно? – спросила я. – По-настоящему?

Он помолчал.

– Да. Не сама процедура. А то, что может быть в результатах. Я привык контролировать всё. А это… это я контролировать не могу.

Я наклонилась и поцеловала его. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла выразить словами. Он ответил – сначала осторожно, потом всё более жадно. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе.

– Доктор сказал – никаких нагрузок, – напомнила я, отстраняясь.

– К чёрту доктора, – выдохнул он. – Ты – лучшее лекарство.

Он перевернул меня на спину, нависая сверху, но стараясь не опираться на левый бок. Его губы прошлись по моей шее, ключицам, спустились ниже. Он стянул с меня свитер, и я ахнула от прохладного воздуха. Его пальцы скользнули по моему животу, заставляя мышцы трепетать.

– Сегодня ты ведёшь, – прошептал он мне в губы. – Покажи мне, чему ты научилась, Маслова.

Я улыбнулась и поменяла нас местами, усаживаясь сверху. Он смотрел на меня снизу вверх – с вызовом, с желанием, с чем-то ещё, что я не могла назвать. Я медленно расстегнула его рубашку, провела ладонями по его груди, животу, обходя повязку. Он закрыл глаза, отдаваясь моим прикосновениям.

– Помедленнее, профессор, – шепнула я, повторяя его же слова. – А то мы так и не дойдём до самого интересного.

Он застонал, когда я приподнялась и опустилась на него. Мы двигались медленно, осторожно, но каждый толчок отзывался дрожью во всём теле. Его руки сжимали мои бёдра, направляя, но не контролируя. Он позволял мне вести. И в этом было что-то более интимное, чем в прошлую ночь.

Мы лежали, переплетённые, слушая дыхание друг друга. За окном шумели сосны. В доме было тихо.

– Результаты через три дня, – сказал он в темноту.

– Я знаю.

– Что бы там ни было… ты останешься?

Я приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В лунном свете оно казалось высеченным из мрамора – прекрасное и суровое.

– Я останусь, – сказала я. – Даже если ты снова начнёшь раздеваться на экзаменах.

Он рассмеялся – тихо, хрипло.

– Замётано, Маслова. Замётано.

И мы уснули, держась за руки, словно двое детей, заблудившихся в лесу. Но теперь у нас был компас. И он указывал друг на друга.

Глава 6. Три дня

День первый

Я проснулась от того, что солнечный луч нагло целился мне прямо в глаз. За окном перекрикивались какие-то пичуги, сосны шумели, и где-то далеко гудела газонокосилка – Галина наняла нового садовника. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Я потянулась, чувствуя, как ноет каждая мышца после вчерашней ночи – той самой, где я была сверху и вела, а он позволял.

Рядом никого не было. Подушка Берга ещё хранила вмятину от его головы и его запах. Я провела по ней ладонью, глупо улыбаясь, и тут же одёрнула себя: «Маслова, возьми себя в руки. Ты не влюблённая дурочка. Ты – жертва шантажа, которая временно наслаждается процессом». Внутренний голос звучал неубедительно.

Я натянула его рубашку – она висела на мне как платье, пахла им, и это было лучше любого парфюма – и спустилась вниз. В гостиной царил хаос: на журнальном столике громоздились мои учебники, конспекты, распечатки статей, его ноутбук и три пустые кофейные чашки. Вчера мы засиделись допоздна, и он, несмотря на усталость после биопсии, два часа правил мою третью главу, отпуская едкие комментарии вроде: «Это не регрессионный анализ, а гадание на кофейной гуще. Переделывай».

Сам виновник обнаружился на кухне. Он стоял у плиты – в одних домашних штанах, босиком, с мокрыми после душа волосами, зачёсанными назад. На плите шкворчала яичница. Картина была настолько нереальной, что я замерла в дверях, боясь спугнуть.

– Ты умеешь готовить? – вырвалось у меня.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение, но он тут же спрятал его за привычной маской.

– Я умею всё, Маслова. Просто предпочитаю делегировать. Но сегодня Галина взяла выходной, а ты спала как убитая. Пришлось вспомнить студенческие навыки.

– Ты? Студенческие навыки? – Я подошла и заглянула через его плечо. Яичница выглядела… съедобно. Даже аппетитно. – Ты же из богатой семьи. Наверняка у тебя был личный повар.

– Был, – согласился он, переворачивая лопаткой бекон. – Пока отца не посадили. А потом я жил в общаге, как и ты. Только в американской. И поверь, тамошняя кухня была ещё хуже твоей.

Я прислонилась к стойке, разглядывая его. Он двигался по кухне уверенно, но я заметила, как он слегка морщится, когда наклоняется за тарелкой – место укола всё ещё болело.

– Как спина? – спросила я.

– Терпимо. Врач сказал – никаких нагрузок. Так что, Маслова, сегодня ты сама будешь таскать тяжести. Например, свой диплом. Он весит как три кирпича, судя по тому, сколько ты там понаписала.

– Эй! – я шлёпнула его полотенцем по плечу. – Между прочим, половину написал ты своими «ценными замечаниями».

Он усмехнулся и поставил передо мной тарелку. Яичница с беконом, тосты, нарезанный авокадо. Почти ресторанная подача.

– Садись, – скомандовал он. – У нас сегодня много работы.

– Работы? Тебе прописали покой!

– Покой – это для слабаков. А мне нужно отвлечься. Так что будем править твой диплом. Глава четвёртая – «Анализ поведенческих ловушек». Она ужасна. Я едва не уснул вчера, пока читал.

– Ты спал как младенец, – напомнила я, садясь за стол. – Даже храпел.

– Я не храплю.

– Храпишь. Тихо, благородно, но храпишь. Как породистый кот.

Он замер с чашкой кофе в руке и посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты специально меня провоцируешь, Маслова?

– Конечно, – я откусила тост и улыбнулась с набитым ртом. – Это единственное доступное мне развлечение, пока ты «без нагрузок».

Он покачал головой, но уголки его губ дрогнули.

– Ешь. Потом будешь расплачиваться за свою дерзость. Интеллектуально.

Весь день мы провели в кабинете. Он сидел в своём кресле, вытянув ноги, с ноутбуком на коленях, и комментировал каждый мой абзац. Я сидела напротив, стиснув зубы, и пыталась не огрызаться. Получалось плохо.

– Вот здесь, – он ткнул пальцем в экран, – ты пишешь: «Инвесторы склонны к чрезмерной самоуверенности». Это банальность. Приведи конкретный пример из предоставленных мной данных.

– Я не могу найти подходящий кейс! Там всё слишком… гладко.

– Плохо ищешь. Открой файл за третий квартал 2019 года. Сделка по акциям «Северстали». Там один товарищ вложил двадцать миллионов, основываясь на инсайдерскую информацию, которая оказалась уткой. Классический пример самоуверенности.

– Откуда ты знаешь такие детали? – я подозрительно прищурилась.

– Потому что этим товарищем был я, – он пожал плечами. – Мне было двадцать пять, я только возглавил фонд и думал, что умнее всех. Жизнь быстро объяснила, что это не так.

Я уставилась на него. Даниил Берг – человек, который всегда выглядит так, будто у него есть ответы на все вопросы, – признаётся в собственной глупости? Это было… неожиданно. И почему-то трогательно.

– И сколько ты потерял? – спросила я осторожно.

– Почти всё, что заработал за первый год. Отец тогда ещё был жив, но уже сидел. Я остался один с фондом, который трещал по швам. Пришлось выкручиваться.

Он замолчал, глядя в окно. Я видела, как желваки играют на его скулах. Он редко говорил о прошлом, и каждое такое признание было как подарок.

– И как выкрутился? – тихо спросила я.

– Продал всё, что можно продать. Квартиру, машину, часы отца. Перезапустил фонд с нуля. И больше никогда не полагался на инсайды. Только на анализ и интуицию.

Он перевёл взгляд на меня, и маска вернулась.

– Так что используй мой провал в своём дипломе. Только имя измени. Напиши «Инвестор А». Звучит загадочно.

– «Инвестор Б», – поправила я. – Б – Берг. Чтобы никто не догадался.

Он фыркнул.

– Ты безнадёжна. Ладно, пиши. У тебя час, потом проверю.

Ближе к вечеру я заметила, что он устал. Его движения стали более скованными, он чаще морщился, когда менял позу. Я отложила ноутбук и встала.

– На сегодня хватит. Тебе нужно отдыхать.

– Я сам решаю, что мне нужно, – отрезал он, но без обычной резкости. Скорее по привычке.

– Конечно, – я подошла и протянула руку. – Вставай. Пойдём в гостиную. Я сделаю тебе чай с имбирём. Он полезный.

Он посмотрел на мою руку так, словно она была ядовитой змеёй.

– Чай с имбирём? Ты хочешь меня отравить?

– Имбирь укрепляет иммунитет. Тебе сейчас это нужно.

– Мне нужно, чтобы ты перестала изображать заботливую сиделку. Это раздражает.

– А мне нужно, чтобы ты перестал изображать непробиваемого терминатора. Это тоже раздражает. Так что мы квиты. Вставай.

Он вздохнул, но взял меня за руку и поднялся. Я заметила, как он поморщился, опираясь на левый бок.

– Больно? – спросила я, когда мы шли в гостиную.

– Терпимо. Врач сказал, что место укола будет ныть пару дней.

– Тогда никаких резких движений. И никаких споров. Сегодня я командую.

Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

– Ты? Командуешь? Маслова, ты даже чайник вскипятить без инструкции не можешь.

– Зато я могу заварить имбирь. И уложить тебя на диван. И заставить смотреть мелодраму.

– Только через мой труп.

– Ну вот, уже торгуешься. Прогресс

Вечером мы всё-таки смотрели кино. Не мелодраму – он выбрал какой-то триллер про хакеров, где я половину не понимала, но мне было всё равно. Мы лежали на огромном диване: он – вытянувшись, положив голову мне на колени, я – гладила его волосы, перебирая пряди. Он не протестовал, только иногда фыркал, когда герой на экране делал очевидную глупость.

– Почему они всегда оставляют пароль «12345»? – ворчал он. – Это же азбука безопасности.

– Потому что иначе фильм бы закончился за пять минут, – ответила я. – Расслабься. Это просто кино.

– Я не умею расслабляться, – пробормотал он, но его тело под моими пальцами становилось всё тяжелее, дыхание выравнивалось.

Через полчаса он уснул. Прямо на моих коленях, как большой, уставший зверь. Я смотрела на него – на тени под глазами, на расслабившиеся черты, на шрам, выглядывающий из-под воротника футболки, – и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Нежность. Страх. И что-то ещё, чему я боялась дать имя.

Я не заметила, как уснула сама, уронив голову на подлокотник.

День второй

Второй день начался с моего вопля.

Я стояла в ванной, глядя в зеркало, и не могла поверить своим глазам. На шее, прямо под ухом, красовался засос. Не просто маленькое пятнышко, а полноценный, багровый, размером с пятирублёвую монету.

– Даниил Берг! – заорала я, вылетая из ванной. – Ты что со мной сделал?!

Он сидел на кровати с чашкой кофе и ноутбуком, уже одетый в светлую футболку и джинсы. Выглядел до отвращения свежим и довольным.

– Доброе утро, Маслова. Что именно я сделал? Уточни. Я много чего делал.

– Вот это! – я ткнула пальцем в шею. – Как я теперь пойду в университет? У меня сегодня консультация с Кругловым!

Он наклонил голову, разглядывая мою шею с видом ценителя искусства.

– Отличная работа. Яркий, сочный. Держится уже вторые сутки. Я горжусь собой.

– Ты!.. – я задохнулась от возмущения. – Ты специально! Ты знал, что у меня консультация!

– Знал. Поэтому и оставил. – Он отпил кофе, ничуть не смущаясь. – Чтобы все видели: ты занята.

Я открыла рот. Закрыла. Села на край кровати, потому что ноги не держали.

– Ты… ты меня метишь? Как территорию?

– Именно. – Он поставил чашку и наклонился ко мне. Его губы коснулись моего уха. – Ты моя, Маслова. И я хочу, чтобы об этом знали все. Даже те, кто смотрит на тебя дольше двух секунд.

– Ты невыносим.

– Знаю. Но ты всё равно поедешь на консультацию. И будешь ходить с высоко поднятой головой. Потому что тебе нечего стыдиться.

Я вздохнула. Спорить было бесполезно. Да и, если честно, где-то глубоко внутри мне это даже… нравилось.

– Дай мне хотя бы тональный крем, – проворчала я.

– Нет.

– Почему?!

– Потому что я запрещаю. Это моё произведение искусства. Оно должно быть видно.

Я швырнула в него подушкой. Он поймал её одной рукой и рассмеялся.

Консультация с Кругловым прошла… интересно. Профессор, пожилой мужчина с вечно сонным лицом, действительно заметил засос. Он поправил очки, наклонился ближе, потом отвёл глаза и пробормотал что-то про «бурную личную жизнь». Я готова была провалиться сквозь землю, но вспомнила слова Берга и выше подняла подбородок.

– Это не влияет на мои академические способности, профессор, – сказала я ровно.

– Да-да, конечно, – закивал Круглов, явно мечтая, чтобы я поскорее ушла. – Диплом хороший. Очень хороший. Кто-то вам помогал?

– Да. Один… консультант.

– Передайте ему мою благодарность. Редко вижу такую глубину анализа.

Я вышла из аудитории с чувством странной гордости. Берг действительно сделал мой диплом лучше. Намного лучше.

Вечером я рассказала ему об этом. Он сидел в кабинете, но уже не работал – просто смотрел в окно на закат.

– Круглов похвалил твой диплом, – сказала я, садясь на подлокотник его кресла. – Сказал, что глубина анализа впечатляет.

– Ещё бы, – хмыкнул он. – Я вложил в него часть своей души. И все свои провалы.

– Он просил передать благодарность «консультанту».

– Передай, что консультант польщён. И ждёт свою награду.

– Какую награду? – я прищурилась.

Он повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подгибались колени.

– Например, ты можешь снова сесть сверху. Врач сказал – нагрузки мне противопоказаны, но это не значит, что мы не можем… адаптироваться.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

– Ты думаешь только об одном.

– О тебе, – поправил он. – Я думаю только о тебе. О том, как ты выглядишь, когда кончаешь. О том, какие звуки издаёшь. О том, как твои пальцы впиваются в мои плечи.

Его голос стал низким, вибрирующим. Он положил ладонь на моё бедро и медленно повёл вверх.

– Иди сюда, Маслова. Я хочу, чтобы ты снова вела. Покажи мне, на что ты способна, когда тебя не отвлекают учебники.

Я пересела к нему на колени, стараясь не задеть левый бок. Его руки легли на мою талию. Он смотрел на меня – ждал.

– Медленно, – прошептала я, расстёгивая его рубашку. – Сегодня мы никуда не торопимся.

– Я весь твой, – выдохнул он. – Делай что хочешь.

Я наклонилась и поцеловала его шрам. Он вздрогнул, но не от боли – от неожиданности. Мои губы прошлись по белой линии, по рёбрам, спустились ниже. Он откинул голову, закрыв глаза, и его дыхание стало частым, прерывистым.

– Ты играешь с огнём, – прошептал он.

– Я знаю. И мне нравится.

В ту ночь мы снова нарушили предписания врача. Но я была осторожна – вела медленно, плавно, ловя каждую его реакцию. И когда он кончил, выкрикивая моё имя, я почувствовала себя самой могущественной женщиной на свете.

Потом мы лежали, обессиленные, и он гладил мою спину.

– Завтра третий день, – сказал он тихо. – Завтра позвонят из клиники.

– Я знаю.

– Что бы ни сказали… спасибо тебе за эти дни. Они были… настоящими.

Я прижалась к нему крепче.

– Всё будет хорошо. Я чувствую.

– Ты экономист, Маслова. Ты не должна полагаться на чувства.

– А я полагаюсь. И на тебя тоже.

Он поцеловал меня в макушку.

День третий

Третий день тянулся бесконечно. Мы оба делали вид, что заняты: я сидела над дипломом, он отвечал на какие-то письма. Но каждые полчаса кто-то из нас смотрел на телефон. Он лежал на столе, чёрный, молчаливый, как приговор.

В четыре часа дня я не выдержала.

– Может, позвонить самим? – спросила я.

– Нет. Новиков сказал – они позвонят, когда будут готовы. Спешка только нервирует.

– Я уже нервничаю! Я не могу ни есть, ни читать, ни даже думать о дипломе.

Он встал, подошёл ко мне, взял за плечи.

– Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Его лицо было спокойным, но я видела, как бьётся жилка на шее.

– Что бы ни сказали, – произнёс он твёрдо, – я справлюсь. У меня есть ты. И этого достаточно.

Я хотела ответить, но в этот момент телефон завибрировал.

Мы оба замерли. На экране высветилось: «Клиника Скандинавия. Доктор Новиков».

Берг взял трубку. Его лицо превратилось в маску.

– Да. Слушаю.

Пауза. Долгая, мучительная.

– Да… Да… Понял. Спасибо.

Он положил трубку. Посмотрел на меня. И я не могла прочитать по его лицу ровным счётом ничего.

– Ну?! – выдохнула я. – Что?!

Он молчал ещё секунду. Вечность.

А потом его губы дрогнули в улыбке. Настоящей, открытой, с облегчением.

– Ремиссия подтверждена, Маслова. Никаких признаков рецидива. Я чист.

Я бросилась к нему, повисла на шее, и мы оба рухнули на диван, смеясь и целуясь, как сумасшедшие. Он целовал мои щёки, лоб, волосы, а я плакала и смеялась одновременно.

– Я же говорила! – всхлипывала я. – Говорила, что всё будет хорошо!

– Говорила, – он прижал меня к себе так крепко, что рёбра затрещали. – Ты – моё счастливое пророчество, Маслова. Моё.

Мы лежали, обнявшись, и мир за окном казался ярче, сосны – зеленее, а будущее – возможным.

А потом он сказал:

– Теперь, когда этот вопрос решён, у нас остаётся ещё один. Твой диплом. И твоя защита. Я намерен сделать из тебя лучшую выпускницу курса.

Я застонала, утыкаясь в его плечо.

– Ты не можешь просто дать мне пять минут радости?

– Могу. Пять минут. Время пошло.

И он начал отсчитывать. А я смеялась, потому что впервые за долгое время мне было по-настоящему, до краёв, хорошо.