Текст книги "Миры Стругацких: Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств"

Автор книги: Сергей Волков

Соавторы: Вячеслав Рыбаков,Дарья Зарубина,Николай Романецкий,Игорь Минаков,Тим Скоренко,Владимир Васильев,Инна Кублицкая,Сергей Лифанов,Андрей Чертков,Шейла Кадар
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Сцена 11. Инт. С достройкой. Марс. Астрономы. День

– Уж полночь близится, а Рыбкина все нет, – сипло сказал Пеньков, со стуком поставил на стол пустой стакан и отер тыльной стороной ладони капли самогона с усов. В этот момент люк переходного кессона с глухим чмокающим звуком открылся и вошел Рыбкин в меховом комбинезоне и кислородной маске.

– Не напускай, бля, марсианского морозу, Рыбкин, – сказал Сергей. – Урою.

Рыбкин стащил кислородную маску.

– Отъедрись, чмо, – рассеянно парировал он.

Наташа сделала робкий шажок навстречу Рыбкину и остановилась в нерешительности. Сергей угрожающе поднялся из-за стола со спектрограммами и астрономическими фотографиями.

– Ты как мне сказал?

– Кончай кусалово, – веско уронил Пеньков, положив ладонь на карабин.

Сергей посопел, но все же уселся обратно и опять углубился в материалы ночных наблюдений.

– Наташенька, – сказал Рыбкин, глядя на девушку, – а вы почему не готовы? Мы разве не пойдем гулять нынче?

Рыбкин был явный ссыльный интеллигент.

Наташа подошла к нему вплотную, всхлипнула, а потом уткнулась ему в меховую грудь комбинезона. Давно сдерживаемые слезы хлынули у нее из глаз.

– Я… – пролепетала она, давясь рыданиями, – я… Феликс, я думала, вы со мной уже не захотите…

– Почему, Наташенька? – нежно сказал Рыбкин, проведя ладонью по ее пышным волосам.

– Папу… – совсем тихо, почти шепотом произнесла Наташа. Голос ее пресекся. Она вздохнула и повторила: – Папу вчера забрала пиявка…

Лицо Рыбкина стало сочувствующим и скорбным.

– Значит, я буду вам еще и вместо отца, – сказал он.

Наташа подняла к нему восхищенное лицо с заплаканными, но счастливыми глазами:

– Феликс… Феликс, какой вы хороший… Как будто не отсюда!

– Значит, так, мужики, – сказал Пеньков, сдвигая на затылок наушники. – Постанова такая. Сейчас только передали: прилетел какой-то законник с Большой земли. Мясня начнется, чую… Теплый Сырт окружен пиявками, так и лютуют, волки… Прогулки отменяются.

– Мне можно, – сказал Рыбкин, – и со мной тоже можно. Я слово знаю.

Пеньков пожал плечами: твое, мол, дело.

– Одевайтесь, Наташа, – тихо сказал Рыбкин.

Наташа сорвала с вешалки свой меховой комбинезон и, очень торопясь, натянула его поверх одежды. Вжикнули несколько стремительно затянутых молний. Потом Наташа надела кислородную маску, но, прежде чем опустить ее на лицо, тихо спросила Рыбкина:

– Неужели вы их не боитесь?

– Боюсь, – ответил Рыбкин негромко. – Вы бы посмотрели, Наташа, какие у них пасти. Только они еще более трусливы.

– Вы что, правда слово знаете?

Рыбкин оглянулся по сторонам. Ни Пеньков, ни Сергей на них не смотрели: каждый был углублен в свои дела. Пеньков внимал едва слышным пискам из наушников и что-то записывал под их диктовку; Сергей угрюмо крутил так и этак спектрограммы, будто в первый раз их увидел и не мог сообразить, что с ними, такими причудливыми, делать. Но Рыбкин все же отступил за угол переходного кессона, чтобы его совсем уж не стало видно, поманил Наташу к себе, а когда она подошла, коротким жестом приподнял и тут же опустил рукава комбинезона: на обоих его запястьях красовалось по паре наручных часов.

– Ой, котлы… – с детским восхищением сказала Наташа. У нее сразу просохли слезы, глаза загорелись. – Золотые?

– Пиявки боятся тиканья часов, – тихо сказал Рыбкин. – Они знают, что их время кончается. Даже легкий намек на тиканье ввергает их в панику и гонит прочь. Нам нечего бояться, Наташа. Идемте. Мне надо показать вам очень важную вещь.

Когда они вышли, в обсерватории некоторое время царило молчание. Потом Сергей решительно отодвинул ворох спектрограмм, выключил регистратор мерцаний, взялся за свой стакан, до краев полный мутным первачом, и сказал:

– Бля, гадом буду! Что тут может быть за гулянье? Не вкуриваю, как Рыбкин вынимает свой штуцер на марсианском морозе…

– Штуцер на морозе вынуть не штука, – задумчиво ответил Пеньков. – Но как Наташка ему навстречу кунку наружу вытягивает при минус девяносто… Вот вопрос для науки!

И оба заржали.

– Снято!!!

Сцена 12. Экс. С достройкой, комп. графика. Марс. Старая база. Ранний вечер

Красноватая каменистая пустыня, плоская, как стол, простиралась до самого горизонта. Маленькое негреющее солнце стояло низко в фиолетовом небе, и его немощное свечение не могло помешать блеклым звездам мерцать в зените. Рыбкин и Наташа, волоча за собою убегающие вдаль тени, подошли к глухой стене серого угловатого строения, приземистого, мощного, лишенного окон, сложенного из крупных плит. Оно походило на загородный дом опасающегося наезда братков олигарха.

– Вот что я хотел вам показать, Наташенька, – сказал Рыбкин. – Этого никто еще, кроме меня, не видел. Теперь будем знать мы двое.

– Что? – спросила Наташа. Рыбкин показал.

Из щели между плитами прорастал какой-то суставчатый, похожий на хвощ стебель, увенчанный крошечным сиреневым цветком.

– Какая прелесть! – сказала Наташа. – А я и не знала, что колючка цветет.

– Колючка дает цветок очень редко, – медленно сказал Рыбкин. – Известно, что она цветет раз в пять марсианских лет.

– Нам повезло, – сказала Наташа.

– Каждый раз, когда цветок осыпается, на его место выступает новый побег, а там, где был цветок, остается блестящее колечко. Такое вот, видите?

– Интересно, – сказала Наташа. – Значит, можно подсчитать, сколько колючке лет. Раз, два, три, четыре…

Она остановилась и посмотрела на Рыбкина. Поймав и отплюнув жидкий свет умирающего солнца, полыхнули очки ее кислородной маски.

– Тут восемь ободков, – сказала Наташа неуверенно.

– Да, – сказал Рыбкин. – Восемь. Эта колючка растет в этой щели восемьдесят земных лет.

– Но мы прилетели на Марс только три десятка лет назад… – тихо сказала Наташа. – Не понимаю… – И вдруг осеклась. – Так это – не наша база?

– Да, – тихо и немного торжественно сказал Рыбкин. – Тут вообще нет ничего нашего. И нигде нет. Мы ничего не умеем сами, Наташа. И не хотим. Здесь цвела иная цивилизация. Могучая, красивая, честная. Демократическая. Мы умеем лишь захватывать чужое. И пользоваться, пока не сломаем, не изгадим то, что было построено другими. Теми, кто, в отличие от нас, умеет создавать. Изгадим – и идем дальше, и все повторяется сызнова…

Некоторое время они молчали. Потом стало слышно, как Наташа начала всхлипывать под маской.

– Ну зачем мы? Зачем мы такие несчастные, никчемные? – Она плакала все громче. – Только сами мучаемся и других мучаем! Лучше бы нас вообще не было!

– Снято!!!

Сцена 13. Инт. С достройкой. Марс. Собрание актива. День

Маленький актовый зал базы Теплый Сырт был переполнен. Не каждый день прилетает такое начальство. Не каждый день можно получить кремлевские директивы из первых рук. Все стены были увешаны кумачами:

«Планы партии – планы народа!», «Освоим Марс раньше срока!», «И на Марсе будут яблони цвести!», «Добро пожаловать, товарищ генеральный инспектор!», «Даешь каналы!».

– ……. товарищи! – сказал в заключение с трибуны Юрковский. – …..!

Зал встряхнули бурные аплодисменты.

– Но есть еще и….. отдельные… недочеты! – продолжил генеральный инспектор, когда овация отбушевала. – …….! Вот, например, так называемая Старая База торчит тут, как….. в…! И некоторые, извиняюсь, расконвоированные специалисты, я слышал, уже нагнетают: мол, это не мы строили, это Странники какие-то строили. Такое недопустимо, товарищи!…..! Поэтому, во избежание развития подобных инсинуаций и распространения заведомо ложных измышлений, льющих воду на мельницу мирового империализма, я принимаю решение: все эти сомнительные руины сровнять……. с землей незамедлительно. Взрывчатки у нас на «Тахмасибе» для подобных мероприятий припасено вполне достаточно. Завтра же спозаранку начнем работы. Чтоб и следа не осталось тут от всей этой…..!

Бурные аплодисменты.

– Улетая на… к Сатурну, я хочу быть спокоен за наши марсианские рубежи!

Бурные аплодисменты.

– И еще одно, товарищи, – сказал Юрковский, отпив воды из стакана. – Классик сказал: счастливые часов не наблюдают. – Он многообещающе улыбнулся, обведя зал рентгеновским взглядом, и у многих мурашки побежали от ледяной улыбочки кремлевского залетки. – Если….. так, то верно и обратное: кто часов не наблюдает, тот и счастлив. А ведь высшая цель партии – это благо и счастье народа. Поэтому всем предлагается немедленно, прямо не выходя из зала, – а кто сюда не поместился, тот обязан сделать это в течение часа по завершении собрания, мои подчиненные проследят за исполнением – сдать на… все наручные часы. В отсеках, в лабораториях пусть уж остаются, но наручные – все сдать. Я хочу, чтобы во время проведения столь важных и ответственных работ все были счастливы.

Бурные аплодисменты.

Юрковский дождался, когда они затихнут, и, уставившись на сидевшего сбоку в пятом ряду Рыбкина, сказал:

– Это и к вам, гражданин Рыбкин, относится.

Стало смертельно тихо.

– Встаньте, пожалуйста. Вы меня… поняли?

После едва уловимой заминки Рыбкин медленно поднялся. Он был смертельно бледен. На него никто не смотрел, все старательно перечитывали лозунги.

– Я вообще хотел бы после собрания побеседовать с вами отдельно. Вы не против?

– Товарищ Юрковский, я…

– Каллистянская ящерица, Рыбкин, тебе товарищ! – гаркнул Юрковский, подавшись вперед и опершись обеими руками на трибуну. – А может, ты и не Рыбкин вовсе, а? Может, ты Хайкин? Или Нуйкин?

Тишина стояла такая, что слышно было, как за стенами базы, вдали, в пустыне, с мучительной медлительностью растет марсианский саксаул. Рыбкин не выдержал – обернулся. Нашел глазами Наташу, сидевшую в предпоследнем ряду. Она, гордо поднимая подбородок, с деланым оживлением что-то жестами объясняла соседу и словно была единственной, кого происходящее не касалось и не интересовало ничуть; и сразу делалось ясно, что выдала Рыбкина именно она.

Впрочем, будь она хоть подавлена, хоть утони в слезах, сомневаться не приходилось все равно. Про часы мог подсмотреть кто-то из астрономов, про цветок на Старой Базе Наташа могла кому-то сболтнуть, не сдержав восторга, а уж тот донес, но… Но о том, что Рыбкин обрезан, никто, кроме нее, знать не мог.

Рыбкин отвернулся и опустил голову.

– Нет, по-хорошему с ними нельзя… – с тихим, бессильным отчаянием прошептал он.

– Увести, – равнодушно уронил Юрковский.

– Снято!!! – гаркнул демиург.

Все зашевелились, заговорили. Кто-то торопливо закуривал.

Демиург перевел дух:

– Молодцы! Ну просто молодцы, все нормально идет… Теперь так. Пять минут перекур, переходим на другую площадку – и дальше. Пока все на местах, слушайте вводную. Эйномия у нас по ходу, очень важный эпизод.

Юра напрягся. Что этот собрался сотворить с его Эйномией?

– Сейчас опять развелось немало идиотов, пытающихся доказать, что под Красным знаменем было не так уж плохо. Во всяком случае НЕ ВСЕ было плохо. И очень любят напирать на то, что науку, мол, развивали, ускорители строили, ракеты запускали, открытия делали… При нем пахали целину, при нем пихали на Луну… Всякие там «Тайны забытых побед». Вот мы им сейчас покажем эти тайны! Во-первых. Наука – не более чем спорт задохликов, бокс доходяг. Кого интересует истина? Кому важно, какой там ген или мезон куда полетел? Да всем начхать на гены и мезоны! Себя показать, свое доказать, степень получить, грант хапнуть, оппонента послать в нокаут – вот наука! Забить гол своей идеи в ворота богатого фонда. Отобрать мяч у того, у кого иная идея… Только все это происходит не перед камерами, не на глазах у трибун, а в тиши уединенных кабинетов, в элитарных тусовках конференц-залов, и потому подлостей, подножек и игры рукой там куда больше, чем на обычном футбольном поле. Ну а уж советская так называемая наука – это вообще шмуздец. Как, собственно, и нынешняя, российская… Безделье и воровство, мерзкие кляузы и высокопарная трескотня. На Эйномии этой они, конечно, ни хрена не делали, бухали только, выпили все, что горит, на клей перешли, на смазку из каких-нибудь гравиметров. Циклотроном ее сепарируют и гонят что-то вроде клея… Да и не могли они ничего путного сделать! Оборудование-то говенное, и жрать нечего, а на голодное брюхо не больно поработаешь. И теперь, чтобы как-то оправдать ноль результатов, они у нас все побегут к генеральному с телегами дружка на дружку…

Юра только стиснул зубы и так стоял, ощущая, как постепенно начинают от напряжения ныть челюсти.

– Поняли? – спросил демиург.

Юра украдкой оглянулся. Нельзя было понять по лицам: поняли остальные или нет. Юра понял. Выразить словами нипочем не смог бы, но – понял. Во всяком случае ощутил. Демиург всю жизнь хотел быть создателем. И по своим способностям он, возможно, мог бы стать создателем. Но он так и не сумел придумать, что именно ему создать.

Создатель любит свои творения и чтит чужие, зная, каким трудом, каким потом они даются. Наверное, даже Иегова и Аллах при встречах чинно раскланиваются, говорят: «Шалом»-«Салям» – и долго, обстоятельно обсуждают, как идет у каждого их неимоверно сложная работа, где случился провал, где наметился успех; а когда, по-свойски сказавши: «Мир вам», подключается триединый христианский Бог, тут уж вообще начинаются семинары по секциям. И не о том, кто главнее, – смешно создателям воду в ступе толочь, – о деле: кто что и как сумел. И конечно, они не поленятся при всяком удобном случае, например, по-товарищески воскурить ароматические палочки перед смутным Дао – шутка ли, порождать все, будучи ничем! Жаль, поговорить с ним, напрямую обменяться с ним наработками, выяснить, каким математическим аппаратом оно пользуется, совершенно невозможно; но и это не повод для неуважения, ведь результаты красноречивее всяких слов.

Демиургам нечего любить. Поэтому они не умеют уважать. Поэтому им остается только ненависть, которую сами они полагают честностью и широтой мысли.

Сцена 14. Экс. Городской проспект. Вечер

Теперь Быков и Юрковский выходили на улицу вместе. Так как-то само получалось.

Нынче дул резкий холодный ветер, подмораживало; на мир наваливалась зима. В ледяном воздухе фонари над ползучей рекой автомобильных горбов блистали режуще, точно прожектора с вышек. Пора было думать о елках. Быков попробовал закурить, защелкал зажигалкой перед криво торчащей из стиснутых губ сигаретой. Ветер несколько раз срывал с зажигалки пламя. Юрковский, ни слова не говоря, оттопырил просторную полу роскошного пальто и прикрыл зажигалку Быкова от ветра. Занялось. Быков затянулся.

– Спасибо, – сказал Быков.

– Да не за что, – ответил Юрковский, снова застегиваясь.

– Не думал, что это будет так, – неловко сказал Быков.

Юрковский кивнул. Буркнул:

– Если бы я заранее прочел сценарий…

– Да уж, – пробормотал Быков. – А вот вслепую… Это, знаешь… ну… как с перестройкой.

– Да, похоже, – задумчиво сказал Юрковский. – Каждый эпизод по отдельности – все правильно, справедливо, честно. Но вот так в одну дуду, в сумме… шаг за шагом… Когда спохватишься оглянуться, куда это, мол, мы забрели, – мама дорогая!

– А теперь уже не отказаться. Тошно бросать работу на половине. Да и… деньги, черт возьми… ощутимые.

Юрковский, морщась, несколько раз кивнул: мол, ощутимые, да.

– Никогда я не любил Совдеп, – нехотя проговорил он потом. – От всей души радовался, когда он лопнул, но… После такого мне хочется, как, помнишь, у Данелии в «Паспорте» – на каждом углу царапать «Слава КПСС!».

Быков затянулся, стряхнул пепел в ветер.

– Я бы уж давно в коммунисты записался, – признался он, – если бы не рожа Зюганова. Как увижу в телевизоре, так тошнит.

Юрковский криво усмехнулся:

– А я бы давно записался в демократы, но как вспомню рожу Немцова, так тоже тошнит.

– А к Грызлову слабо? – с любопытством осведомился Быков.

– А к Грызлову пускай грызуны сбегаются, – хмуро ответил Юрковский. – Где наш амбар? Хрум-хрум-хрум!

– М-да, – произнес Быков. Затянулся. Закашлялся. Раздраженно стряхнул пепел. – Двадцатый век скомпрометировал ответы…

– Но не снял вопросов, – влет закончил Юрковский знаменитую цитату.

Невесело посмеялись. Потом Быков для порядка спросил, не сомневаясь в ответе:

– Ну что, мыться пойдем?

– Обязательно, – сказал Юрковский.

Быков отбросил недокуренную сигарету. Они обнялись, Быков скомандовал: «Левой!» – и они, печатая шаг, точно идущий на помывку взвод, грянули по гололеду мимо бесчисленных припаркованных у студии иномарок, мерзнущих на ветру, и во все горло скандируя хором: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам!»

На них оглядывались, а узнав знаменитые лица, благоговейно столбенели и расплывались в умильных улыбках.

Сцена 15. Инт. С достройкой. Кафе «Петушки». Вечер

В «Петушках» все было вроде как всегда, но как-то не так. И парочка, стоявшая перед Юрой, почему-то страшно раздражала. Давно бы уже выбрали себе по стакану и отвалили. Так нет, они прямо тут, перед стойкой, беседу взялись беседовать. С чего они начали, Юра не слышал, не прислушивался к их разговору поначалу, и первая реплика въехала ему в уши лишь потому, что парень вдруг заговорил на повышенных тонах:

– Да мне твои Киркоровы и Биланы по барабану! Даже не собираюсь про этих децилов тереть!

Девушка обиженно отвернулась от приятеля. Некоторое время оба, как бы каждый сам по себе, с подчеркнутой пытливостью исследовали карты напитков. Бармен терпеливо ждал. Юра тоже терпеливо ждал. А любимая, наверное, тоже более или менее терпеливо ждала его за столиком; сегодня – видно, по случаю первых морозов – народу было особенно много, и Юре пришлось ее усадить не как обычно, в уютном уголке, а под цитатой про «мы займемся икотой». Место так себе, на проходе. А эти обдолбанные, испугавшись неожиданной размолвки из-за пустяка, решили наводить мосты тут же, опять-таки не трогаясь с места.

– Вот Китай снова трясет, – сказал парень примирительно, – это да…

Девушка сразу повернулась к нему, как подсолнух к солнцу. Вернулась общая тема, и она не замедлила ее подхватить:

– Чо, в натуре? Я не слыхала… Ужас, ужас… Погоди, а как это – зимой трясет? Зима же! Зимой земля замерзает!

– Молодые люди, – не выдержал бармен.

Если бы не он, Юра, верно, до утра бы стоял.

С двумя «Ксюхами» он торопливо вырулил между столиками к любимой. Поставил стаканы, сел.

– Ну ты тормоз.

– Да это не я тормоз!

– А кто?

– Да вон те двое… Вон, видишь? Да ладно, ну их, лучше начнем наш маленький расколбас. – Он слегка приподнял стакан с болтающимся пристальным лунму. – С первым морозным днем!

– И вас туда же… – Она с улыбкой ответила ему зеркальным движением, они чокнулись, накатили, и на какой-то момент стало хорошо, как всегда.

Но минут через пятнадцать тягучего обмена репликами ни о чем Юру черт дернул за язык. Уж очень хотелось ему поделиться с любимой тем, какие поразительные просторы и бездны ему начали открываться.

– Я тут помалу в образ продолжаю входить, – пояснил он.

Как бы заранее оправдался. Без рессоры начинать грузить про теорию относительности – это ж у любимой мозги вынесет.

– Ну?..

– У Стругацких все типа шибко грамотные, так что и мне надо… И вот какую смешную хрень вычитал. Прикинь: если на нас посмотреть в четырех измерениях, мы все всегда перемещаемся со скоростью света.

– Чего? – обалдело сказала она.

Живописно треснутый стакан с коктейлем растерянно замер у ее пухлых губ.

– Да не стремайся, это как два пальца. Я когда въехал, меня вообще конкретно проперло. В четырехмерных координатах пространства-времени одно и то же движение разделяется на движение во времени и движение в пространстве. Если и то и другое сложить, обязательно получится скорость света. У кого угодно: у тебя, у Кремля, у стакана, у ракеты. Но только в сумме. Если что-то совершенно неподвижно, все его движение приходится лишь на время. Типа на старение. Но если ты начинаешь в пространстве двигаться, ровно на твою пространственную скорость твоя скорость во времени уменьшается. Хотя сумма этих скоростей все равно одна и та же: скорость света. А у самого света, зацени, раз он летит так быстро, как только вообще что-то может перемещаться в пространстве, вся скорость приходится на пространственную, и во времени свет вообще не движется, типа не стареет. Круто, а?

Она уже давно поставила свой стакан и смотрела теперь на Юру даже несколько испуганно. И никак не могла взять в толк: прикалывается он или чисто гонит?

– Да мне как-то фиолетово… – выжидательно проговорила она.

– Нет, не скажи… – слегка обиделся Юра. Ему казалось, он очень понятно объяснил. – Интересно же! Четырехмерный континуум, если учесть принцип эквивалентности…

Любимая поджала губы.

– Голимо обкумарился, – сварливо сказала она.

Юра будто впервые ее увидел.