Текст книги "Восхождение Морна. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Серафима задумалась. Я видел, как она пытается уложить в голове логику, которая шла вразрез со всем, к чему она привыкла. За последние годы её единственным способом общения с людьми было «заморозь и отойди», и любой другой подход казался ей чем-то вроде иностранного языка, слова которого она слышит, но смысл пока ускользает.

– Я не понимаю, – сказала она наконец. – Ты этого человека увидел впервые в жизни. Он начал что-то лепетать про свою дочку, и ты за эту минуту уже разложил его по полочкам, придумал, как его использовать, и отправил восвояси с ощущением, что ему крупно повезло. Как ты умудряешься так быстро просчитывать людей?

– Люди простые, Сима. Каждый чего-то хочет и каждый чего-то боится, а если ты видишь и то и другое, дальше остаётся только выбрать, за какую ниточку потянуть. Этот хотел пристроить дочь и боялся, что я откажу. Всё, что мне нужно было сделать, это не отказать и не согласиться. Но знаешь, что действительно сложно?

Она чуть наклонила голову.

– Подпустить их достаточно близко, чтобы рассмотреть. Ты умная, Сима, но ты так привыкла отталкивать всех подряд, что даже не пытаешься разглядеть, кто перед тобой и чем он может быть полезен.

– Потому что люди по большей части – сволочи, – отрезала она.

– Чаще всего так и есть, – согласился я. – Но это не значит, что они не могут быть полезны. Ты живёшь с этими сволочами в одном городе, Сима, дышишь одним воздухом, ходишь по одним улицам. Можно, конечно, заморозить их всех и сидеть одной посреди ледяной пустыни. А можно научиться с ними работать и сделать так, чтобы каждый из них нёс тебе что-нибудь нужное, даже не подозревая об этом.

Серафима долго смотрела на меня, и в фиолетовых глазах что-то менялось, медленно, как лёд, который начинает подтаивать с краёв, но ещё держит форму.

– Ты страшный человек, Морн, – сказала она тихо.

– Мне больше нравится называть себя практичным, – усмехнулся я.

Серафима хотела что-то ответить, но тут к нам потянулся очередной доброжелатель с бокалом и заготовленной улыбкой, и разговор пришлось свернуть. Впрочем, поток просителей уже редел: кто хотел подойти, тот подошёл, а остальные рассосались по залу, нашли себе компанию поинтереснее или осели у стола с выпивкой.

Взгляд зацепился за вход. Феликс и Алиса как раз двинулись в глубь зала, и Гнедич, который последние полчаса вился вокруг них с неутомимостью цепного пса, наконец выпрямился, проводил их глубоким поклоном и на секунду остался один. Лучшего момента не будет. Я поставил бокал на ближайший поднос и двинулся через зал к коменданту, лавируя между гостями.

– Борис Семёнович. Замечательный вечер.

– Артём Родионович! – он улыбнулся широко и масляно, как человек, который привык улыбаться всем и каждому, потому что никогда не знаешь, кто тебе пригодится. – Рад, что пришли. Надеюсь, вам и вашей прелестной спутнице всё по вкусу. И, Артём Родионович, я хотел бы принести свои извинения за то, что не предупредил вас о присутствии вашего брата. Поверьте, я сам узнал об этом буквально в последний момент, мне никто не сообщил, и если бы я знал заранее, то непременно…

– Борис Семёнович, – я понизил голос ровно настолько, чтобы разговор остался между нами. – Забудьте про брата. У меня к вам просьба другого рода. Мне бы хотелось познакомиться с вашим главным гостем, с Жилиным, и ваша рекомендация очень бы помогла.

Гнедич замялся, и я буквально видел, как за маслянистыми глазками начинается лихорадочная работа, как у ростовщика при виде отчаявшегося должника: сколько стоит услуга, какой процент можно снять, и как бы так развернуть ситуацию, чтобы одолжение превратилось в долгосрочный контракт. Комендант Сечи не делал ничего бесплатно, это знал каждый, кто прожил в городе хотя бы неделю, и если бы за дыхание можно было брать пошлину, Гнедич давно бы обложил ею весь город.

– Артём Родионович, – начал он осторожно, – вы же понимаете, что Тимофей Андреевич – человек занятой, у него сегодня плотное расписание, и к нему полвечера выстраивается очередь. И я, конечно, догадываюсь, зачем он вам нужен. Караваны, имперские рынки, выход на большую торговлю – амбиции у вас, Артём Родионович, серьёзные, это видно. Но просто подвести вас и сказать «познакомьтесь» – это, боюсь, будет несерьёзно. Тут нужен… правильный подход.

Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать вес сказанного, а потом продолжил, чуть понизив голос:

– Но, разумеется, для вас я готов сделать исключение. Мы с Тимофеем Андреевичем, знаете ли, старые друзья. Я имею на него определённое влияние, и моя рекомендация для него очень много значит. Только вот, Артём Родионович, – он придвинулся чуть ближе, – давайте будем откровенны. Я вижу, что вы человек амбициозный, с размахом. Лавка, зелья, эти ваши страховки – это всё замечательно, но мелко. Если вы хотите расширяться по-настоящему, выходить на имперские рынки, вам понадобится не только Жилин. Вам понадобится человек здесь, на месте, который решает вопросы с бумагами, с разрешениями, с таможней. Человек, без которого ни один караван не выйдет из Сечи и ни один товар не пройдёт через ворота без недельной задержки.

Он замолчал, и во взгляде читалось: «Ну что, мальчик, ты ведь понимаешь, о ком я говорю?»

Я понимал. И даже отдавал должное: Гнедич не был дураком. Он прекрасно знал, зачем мне Жилин, просчитал ситуацию заранее и теперь выкладывал на стол свою карту. Логика была простая: ты хочешь Жилина, а Жилин хочет торговать, а торговать в Сечи без моей подписи не получится, так что давай-ка мы сразу договоримся о моей доле, и все будут счастливы.

– Борис Семёнович, – сказал я с вежливым вниманием. – Я правильно понимаю, что вы предлагаете мне партнёрство?

– Я предлагаю вам дружбу, – поправил Гнедич с улыбкой. – Дружбу, подкреплённую взаимным интересом. Скажем, пятнадцать процентов от ваших будущих сделок с Жилиным, и взамен вы получаете не просто рекомендацию, а мою личную гарантию того, что ни один ваш караван не застрянет на воротах, ни одна бумага не потеряется в канцелярии и ни одна проверка не придёт к вам в неудобный момент. Согласитесь, это справедливо.

Я чуть не присвистнул от такой наглости. Хотя, если честно, удивляться было нечему: Гнедич не продержался бы на этой должности столько лет, если бы не умел выжимать деньги из воздуха. И совсем сбрасывать его со счётов было бы глупо, потому что его люди в канцелярии действительно могли попить кровь: задержать караван на неделю, потерять разрешение, найти нарушение там, где его отродясь не было.

Власть в Сечи всегда получала свою долю, с этим спорить было бессмысленно. Другое дело, что доля эта должна была соответствовать реальной пользе, а не фантазиям коменданта о собственной значимости.

– Борис Семёнович, – сказал я. – Я ценю ваше предложение. Но пятнадцать процентов – это цена полноценного партнёра, который вкладывает деньги, рискует головой и работает наравне со мной. А вы предлагаете мне простое посредничество. Это стоит три процента, не больше, и вы об этом прекрасно знаете.

Гнедич покачал головой с выражением глубокого сожаления.

– Артём Родионович, три процента – это несерьёзно. Вы, видимо, не до конца представляете, сколько стоит бесперебойная работа канцелярии. Бумаги, разрешения, таможенные вопросы, улаживание конфликтов с местными – всё это требует усилий. Двенадцать. Меньше, при всём уважении, я принять не смогу.

– Пять, – сказал я. – И это щедро.

– Десять, – Гнедич улыбнулся, но глаза остались холодными. – И это моё последнее слово, Артём Родионович. Поймите правильно: дело ведь не только в знакомстве. Познакомиться вы и сами можете, вон он стоит, в двадцати шагах. Но что дальше? Допустим, вы договоритесь, пожмёте руки и начнёте торговать. А потом первый же караван застрянет на воротах, потому что в бумагах найдётся ошибка. Второй задержат на таможне, потому что разрешение оформлено не по форме. Третий вообще развернут, потому что кто-то в канцелярии решит, что печать не того цвета. И Жилин, человек умный, опытный, очень быстро посчитает, во что ему обходится работа с партнёром, у которого не налажены отношения с местной властью. А потом найдёт другого партнёра, у которого налажены. Так что давайте будем реалистами и обсудим адекватную цену.

Он говорил это с мягкой уверенностью человека, который привык получать свою долю и знал, что у него имеются для этого рычаги. И в чём-то он был прав: Гнедич мог превратить любое дело в Сечи в бесконечную бюрократическую пытку, и Жилин, при всём его весе, не стал бы тратить время на партнёра, за которым тянется шлейф нерешённых проблем с канцелярией.

Вот только Гнедич считал, что играет с семнадцатилетним мальчишкой, у которого нет выбора. И это была его главная ошибка.

– Борис Семёнович, – я улыбнулся, – прежде чем мы продолжим обсуждать цифры, позвольте мне рассказать о своей недавней прогулке.

Гнедич моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.

– О прогулке? – переспросил он с вежливым недоумением. – Артём Родионович, я не совсем понимаю, какое отношение…

– Самое прямое, Борис Семёнович, потерпите минутку. Так вот, я на днях прогуливался по Кузнечной, знаете, тихая такая улочка, уютная, в стороне от основных дорог. И обратил внимание на один дом, шестой номер, кажется, второй от угла. Очень милое место, палисадник ухоженный, шторы новые, и вообще видно, что кто-то вкладывает в него душу и, что характерно, деньги. Причём деньги немаленькие, судя по качеству работы. Я ещё тогда подумал: какой заботливый хозяин, наверняка прекрасный семьянин. Вы, случаем, не знаете, чей это дом?

Я произнёс это ровным, мягким, почти мечтательным тоном, каким обычно вспоминают о приятных мелочах. Ни намёка на угрозу, ни тени давления, просто человек делится впечатлениями о недавней прогулке.

Только вот Гнедич как-то резко перестал улыбаться. Сначала погасли глаза, потом застыли уголки губ, а потом вся маска радушного хозяина сползла, и из-под неё проступило совсем другое лицо, жёсткое, цепкое, привыкшее считать угрозы быстрее, чем Савельев считал скидки. И прямо сейчас оно считало очень и очень быстро.

– Так вот, – продолжил я всё тем же приятным, дружелюбным голосом, – возвращаясь к нашему разговору. Я подумал, что пять процентов, пожалуй, были с моей стороны чересчур щедрым предложением. Три процента, Борис Семёнович. За представление, за содействие канцелярии и за то прекрасное взаимопонимание, которое, я уверен, станет основой наших долгих и плодотворных отношений. Отношений, в которых мы оба будем помнить о том, как важно уважать чужие границы и чужие тайны.

Гнедич молчал. Я видел, как за прищуренными глазами идёт лихорадочная работа, перебираются варианты, просчитываются ходы, и каждый вариант упирается в одно и то же: Кузнечная, дом шесть, и мальчишка, который об этом знает. Наконец он сглотнул и выдавил:

– Хорошо, Артём Родионович. Три процента. Пойдёмте, я представлю вас Тимофею Андреевичу.

Он двинулся через зал, и на ходу к нему вернулась улыбка, привычная, масляная, для окружающих неотличимая от настоящей, но в спине появилась жёсткость, которой минуту назад не было, и шаг стал чуть быстрее, чуть резче, как у человека, которому хочется побыстрее закончить неприятное дело и больше к нему не возвращаться.

Мы были на полпути к Жилину, когда сбоку вынырнул слуга и что-то торопливо зашептал коменданту на ухо. Гнедич слушал секунды три, и этих трёх секунд хватило, чтобы комендант Сечи побелел до цвета собственного воротника, потом побагровел, потом побелел снова и повернулся ко мне с выражением человека, у которого земля только что ушла из-под ног.

– Артём Родионович, – выдавил он хриплым голосом. – Прошу меня простить, мне необходимо… мне срочно нужно к входу. Буквально на минуту. Я вернусь и непременно…

Он не договорил, развернулся и рванул к дверям с прытью, которой я от него не ожидал, расталкивая гостей и бормоча извинения на ходу.

– Ты поняла, что сейчас произошло? – спросил я Серафиму.

– Ни капли… – нахмурилась она, глядя в сторону входа.

По залу прокатилась волна беспокойства, та особая рябь, которая начинается, когда люди ещё не знают, что случилось, но уже чувствуют, что случилось что-то. Головы поворачивались к дверям, разговоры стихали, кто-то привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, куда делся хозяин вечера. Гости у дальней стены переглядывались, атаманы насторожились, и даже купцы оторвались от своих бесконечных переговоров и уставились на вход с одинаковым выражением настороженного любопытства.

И тут от окна, перекрывая нарастающий гул, раздался голос, который я узнал бы из тысячи, потому что обладать такой глоткой и такой способностью использовать её в самый неподходящий момент мог только одно существо во всей Империи.

– БРАТАН! – Сизый стоял на подоконнике, вцепившись когтями в раму, и таращился на улицу через стекло, прижавшись клювом к самому окну. – БРАТАААН! Ты не поверишь! Там Мира приехала, прикинь! МИРА! И с ней какой-то здоровый мужик! Огромный такой, со страшной рожей! Она здесь, братан! Пошли встречать!

Глава 9
Архимаг на пороге

Я подошёл к окну и встал рядом с Сизым, который продолжал таращиться на улицу, прижавшись клювом к стеклу так, что на нём уже образовалось мутное пятно от его дыхания.

За стеклом, на ступенях резиденции, Гнедич раскланивался перед гостями с такой глубиной поклона, что ещё чуть-чуть, и он лбом подмёл бы мостовую. Впрочем, я его понимал, потому что человек, стоявший перед комендантом, заслуживал поклонов и покруче.

Память прежнего Артёма мгновенно показала картинку: приём в столице, парадный зал, и эта же фигура в дальнем углу, от которой остальные гости держались на почтительном расстоянии.

Громобой. Глава Длани Императора и, если верить слухам, один из сильнейших магов Империи. Его знал каждый, кто хоть раз бывал при дворе, а те, кто не бывал, знали по портретам и по рассказам, которые обычно заканчивались фразой «и больше мы этого человека не видели».

Бритая голова, плечи, каждое шириной с хорошую дверь, тёмно-бурые линии земляной печати на лице, различимые даже с расстояния.

Я мысленно присвистнул. Человек, который мог одним пальцем вмять в землю небольшую крепость, стоял на крыльце захолустной резиденции и терпеливо ждал, пока местный комендант закончит перед ним расшаркиваться. Это было примерно так же естественно, как увидеть боевого медведя на детском утреннике: вроде бы все живы, но вопросов больше, чем ответов.

Рядом с ним стояла Мира, и я не сразу её узнал, потому что привык видеть химеру-гепарда в походной коже и с когтями наготове, а не в чёрном вечернем платье, от которого у половины мужчин на крыльце, включая Гнедича, судя по всему, одновременно отказали все когнитивные функции.

Платье было пошито кем-то, кто прекрасно знал, как работать с одеждой для химер: ткань облегала кошачью фигуру так, будто сдалась без боя и просто повторила каждый изгиб, а на бедре шёл изящный шёлковый карман-петля, в который хвост улёгся тугой спиралью, обвившись вокруг бедра, и смотрелся при этом не как досадная звериная деталь, которую пришлось куда-то деть, а как продуманная часть силуэта, от которой взгляд скользил ниже строго по маршруту, намеченному портным.

Что, чёрт возьми, глава Длани Императора делает в нашей дыре? И почему он приехал вместе с Мирой?

Но додумать я не успел, потому что рядом со мной раздался звук, с которым когти скребут по дереву, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сизый срывается со своего места. Жёлтые глаза полыхнули такой отчаянной, щенячьей радостью, что на секунду в нём не осталось ничего от нахального, языкастого паразита, который полвечера терроризировал официантов и выносил мозг каждому, кто имел несчастье оказаться рядом. Был только голубь, который увидел единственного человека на свете, способного вернуть ему то, что он потерял.

– Сизый, стой!

Бесполезно. С тем же успехом можно было попросить голодного волка отойти от туши и подумать о вегетарианстве. Пернатый прошёл сквозь толпу гостей как нож сквозь масло, опрокинув по дороге поднос с бокалами и чиновника средней упитанности, и вылетел в распахнутые двери резиденции, оставив за собой звон стекла, возмущённый вопль и дорожку из серо-сизых перьев на паркете.

Я рванул следом, потому что выпускать Сизого в таком состоянии навстречу архимагу Длани Императора без присмотра было примерно так же разумно, как дать ребёнку заряженный арбалет и отвернуться.

На нагнать его получилось только на улице.

Мира стояла у подножия лестницы, и Сизый уже висел на ней, вцепившись когтями в рукав чёрного платья, и говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами так, будто тишина была его личным врагом.

– Мира! Мирка! Ты приехала! Я знал, я знал, что ты приедешь, я братану говорил, я говорил ему «она приедет, вот увидишь», а он такой «успокойся, Сизый», а я такой «не могу успокоиться, потому что Мира обещала», и ты приехала, ты реально приехала!

Он частил с такой скоростью, что слова налезали друг на друга, и клюв щёлкал между фразами, как трещотка в руках припадочного музыканта. Когти на рукаве Миры сжимались и разжимались, перья на загривке стояли дыбом, и весь он вибрировал с частотой, от которой, казалось, вот-вот развалится на составные части.

Стража у дверей дёрнулась было вперёд, но Громобой, стоявший в трёх шагах, поднял ладонь, и гвардейцы замерли на месте, будто их ноги приросли к камню. Что, учитывая специализацию архимага, было вполне возможно и в буквальном смысле. Сам Громобой наблюдал за Сизым с выражением, которое при большом воображении можно было принять за лёгкое веселье: уголок рта чуть дрогнул, светлые глаза прищурились, и в этом прищуре читалось что-то вроде «какой занятный персонаж…».

Гнедич за его спиной выглядел так, будто у него одновременно случился инфаркт, инсульт и приступ изжоги. Рот открывался и закрывался, но звуков не издавал, потому что ситуация, в которой химера-голубь висит на рукаве «высокого» представителя Союза Свободных Стай в присутствии главы Длани Императора, не была описана ни в одном учебнике этикета, и комендант просто не знал, какое выражение лица для неё полагается.

Впрочем, Мира сама разрядила ситуацию.

– Ну здравствуй, Сизый, – сказала она негромко. – Я тоже рада тебя видеть.

– Мира! Ну наконец-то! Я уже всех тут достал, братан не даст соврать, каждый день спрашивал, каждый день! А он мне «жди, Сизый, жди», а я жду, жду, с ума схожу, и вот ты тут, и я… – он сглотнул, клюв щёлкнул, и голос вдруг стал тише, острее. – Ты узнала? Ты нашла её? Ласка жива? Скажи, что жива, Мира, скажи, пожалуйста, ну скажи!

Голос на последних словах сорвался, и в нём не осталось ни нахальства, ни громкости, ни привычной клоунады, а было только одно: голый, незащищённый страх существа, которое боится услышать ответ на вопрос, который задаёт.

Мира не изменилась в лице.

– Нет… но у меня появилась хорошая зацепка.

Пернатый замер. Всё тело, которое секунду назад ходило ходуном, вдруг стало неподвижным, и только жёлтые глаза с вертикальными зрачками расширились так, что в них поместилось, кажется, всё крыльцо вместе с факелами и лестницей.

– Зацепка? – переспросил он шёпотом. – Это значит…

– Это значит, что у меня есть информация, – Мира чуть сжала его загривок. – Но об этом мы поговорим не здесь и не сейчас, а завтра. В спокойной обстановке. Я расскажу тебе всё, что удалось узнать.

– Но она жива⁈ Мира, просто скажи, она…

– Завтра, – повторила Мира, и в голосе появилась та мягкая, но непреклонная нота. – Я обещаю: завтра утром мы сядем, и я расскажу всё. Но сейчас мне нужно, чтобы ты потерпел ещё одну ночь. Ты справишься?

Сизый смотрел на неё, и я видел, как внутри него идёт война: отчаянное, рвущееся наружу желание узнать прямо сейчас, в эту секунду, здесь, на этом крыльце, билось о понимание того, что Мира не стала бы просить ждать без причины.

– Одну ночь, – выдохнул он наконец. – Ладно. Одну ночь. Но завтра, Мира. Ты обещала. Завтра утром. Я приду рано. Очень рано. Так рано, что петухи ещё спать будут. И ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Без этих ваших умных словечек и без «ну, тут сложная ситуация». По-нормальному. Как есть. Договорились?

– Договорились, – сказала Мира, и улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, потому что «хорошая зацепка» и «хорошие новости» были далеко не одно и то же, и Мира достаточно долго прожила на свете, чтобы знать разницу.

Но Сизому этого хватило. Он отцепился от её рукава, шумно выдохнул, тряхнул перьями и обвёл крыльцо взглядом, будто только сейчас заметил, что на нём присутствует кто-то, кроме Миры. Жёлтые глаза остановились на Громобое, и я увидел, как химера склонил голову набок, разглядывая архимага снизу вверх с тем бесхитростным любопытством, с каким дворовый кот разглядывает незнакомую собаку.

– А это кто такой здоровый? – спросил Сизый, ткнув когтистым пальцем в сторону Громобоя. – Он с тобой, Мира? Он чё-нибудь знает про Ласку?

За спиной Громобоя раздался тихий сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Это снова Гнедич. Комендант побелел так стремительно, что, казалось, кровь покинула его лицо организованной эвакуацией, а пальцы вцепились в воротник мундира с такой силой, будто тот был единственным, что удерживало его в вертикальном положении, потому что вариант «химера-голубь тычет пальцем в главу Длани Императора и спрашивает, кто он такой» в его представлении о мире просто не существовал.

Мы с Мирой переглянулись и, не сговариваясь, одновременно отвесили Сизому по подзатыльнику. Я справа, она слева, и оба попали точно в загривок, с тем синхронным хлопком, который бывает только тогда, когда два человека думают абсолютно одинаково.

– ЭЙ! – Сизый втянул голову в плечи, схватился за загривок обеими руками и завертелся на месте, не зная, на кого возмущаться первым. – За что⁈ Братан! Мирка! Вы чего⁈ Я нормально спросил! Просто спросил! Вежливо! Что не так-то⁈

– Сизый, – сказал я терпеливо. – Перед тобой стоит глава Длани Императора.

Секунда тишины. Сизый замер с раскрытым клювом и поднятыми руками, и я буквально видел, как информация проходит путь от ушей до мозга, застревает на полдороги, возвращается, проходит заново и наконец добирается до той части сознания, которая отвечает за инстинкт самосохранения.

Жёлтые глаза медленно поползли вверх. От сапог к мундиру, от мундира к подбородку, от подбородка к бритой макушке, которая маячила где-то в районе второго этажа. Потом вернулись обратно ко мне, и в них читалось: «братан, а почему ты не предупредил, что рядом стоит человек, который может превратить меня в блин одним чихом?»

Громобой же молчал. Просто смотрел на Сизого сверху вниз, и уголок рта чуть подрагивал, удерживая выражение, которое грозило стать улыбкой.

– Ааа, – протянул Сизый, и голос его стал на октаву выше. – Длань. Императора. Ну да. Конечно. Очень приятно. Большая честь. Огромная просто. Колоссальная…

Он попятился, судорожно приглаживая перья, и физиономия его приобрела выражение существа, которое только что осознало масштаб собственного промаха и теперь пыталось выкрутиться с грацией слона, решившего спрятаться за фонарным столбом.

– Я, это… у меня там… дела, – забормотал он, продолжая пятиться к дверям. – Срочные дела. Да… очень срочные. Мне надо… надо морозилку проведать. Она без присмотра, знаете, она же может чего-нибудь заморозить, а это… и ещё мне… я братану обещал… ну, там по хозяйству, ножи наточить, сапоги почистить, вообще давно собирался, всё руки не доходили, а тут как раз повод, и вообще я чувствую, что на сегодня мне хватит свежего воздуха, так что пойду-ка я внутрь, выпью чего-нибудь, за здоровье Его Императорского Величества, само собой, за чьё же ещё!

Он споткнулся о порог, чудом удержал равновесие, отдал Громобою честь, причём не той рукой и не к тому месту, развернулся и исчез в зале с такой скоростью, будто за ним гнались все семь архимагов Длани одновременно.

Я проводил его взглядом и повернулся к Громобою.

– Прошу прощения за поведение моего друга, – сказал я. – Он давно ждал эту встречу с Мирой, а с терпением у него примерно так же, как с манерами.

Громобой посмотрел на меня сверху вниз, и «сверху вниз» в данном случае не было преувеличением, потому что мне пришлось запрокинуть голову так, будто я разглядывал верхушку сторожевой башни.

Вблизи он был ещё внушительнее, чем через окно: бурые линии печати на лице пульсировали при каждом вдохе, как жилы на шее борца в разгар схватки, а от него самого шло ощущение массы, и не той, что измеряется пудами, хотя и этой хватало, а другой, более глубокой, будто гора решила прийти на приём и для приличия натянула мундир.

– Наследник дома Морнов, как полагаю… – произнёс Громобой.

Я посмотрел ему в глаза. Светлые и неподвижные. Такие бывают у людей, которым врали так часто, что они научились чуять враньё раньше, чем собеседник откроет рот. С таким человеком лучше говорить как есть, потому что любую игру он раскусит в первые секунды вашего диалога.

– Просто Артём Морн, – сказал я. – С наследством и родом у нас всё очень непросто. Впрочем, вы наверняка в курсе…

Архимаг хмыкнул.

– Громобой… – сказал он, и голос был такой низкий, что рёбра завибрировали в резонанс, как стены дома, мимо которого прокатилась гружёная телега. – Но и это, как я понимаю, вы тоже уже знаете.

А потом я почувствовал, как что-то изменилось, и ощущение это шло от архимага, будто броня, наглухо закрывавшая его силу, вдруг стала прозрачной, намеренно и спокойно, как хозяин распахивает дверь перед гостем и говорит: заходи, посмотри, мне скрывать нечего. Я активировал Дар, потому что отказываться от такого приглашения было бы глупо, и золотистые строчки поползли поверх реальности, потянулись к архимагу, и то, что я увидел, заставило меня мысленно присвистнуть во второй раз за вечер.

Ранг за пределами шкалы. Дар просто не знал, куда поставить этого человека, строчки мигали и перестраивались, будто пытались подобрать букву, которой в их системе не существовало. Потенциал – потолок достигнут, расти больше некуда, и даже Дар выдал это с какой-то растерянной почтительностью. Эмоциональное состояние: спокойствие – 82%, любопытство – 11%, остальное размазано так мелко, что и разбирать не стоило.

Ни страха, ни злости, ни напряжения. Человек, стоящий передо мной, был расслаблен так, как расслаблен хищник на вершине пищевой цепи и которому просто не от кого защищаться.

Вот значит, как выглядит настоящий архимаг глазами моего Дара…

А потом Громобой посмотрел мне прямо в глаза, и я понял, что он знает. Знает, что я его сканирую, прямо сейчас, в эту секунду. За все месяцы использования Дара ни один маг, даже самый сильный, ни разу не почувствовал моего считывания. Оценка работала тихо, невидимо, и люди открывались мне, сами того не подозревая. А этот стоял, смотрел, и в светлых неподвижных глазах читалось спокойное, почти ленивое понимание: я вижу, что ты делаешь, мальчик.

Он открылся нарочно. Опустил защиту, показал мне всё, что я хотел увидеть, и теперь наблюдал за моей реакцией, как старый волк наблюдает за волчонком, забредшим на его территорию: сожрать всегда успею, а пока посмотрим, чего ты стоишь.

Я свернул Дар, так как увидел достаточно и задерживать взгляд дольше было бы просто невежливо.

– Впечатляет, – сказал я, не уточняя, что именно, потому что мы оба прекрасно понимали, о чём речь.

Громобой молчал, и что-то в его лице едва заметно сместилось, будто где-то в голове поставили галочку напротив пункта, который до сих пор оставался под вопросом. Потом он коротко кивнул.

– Занятный у тебя Дар, парень, – сказал он, и непонятно было, одобрение это или предупреждение. – Для ранга Е ты видишь слишком много.

– Главное не размер ранга, а умение им пользоваться, – ответил я, и где-то на периферии зрения заметил, как Мира отвернулась, пряча улыбку.

Громобой посмотрел на меня так, как смотрят на щенка, который тявкнул на медведя, и медведь ещё не решил, умиляться или рассердиться. Но спустя мгновение усмешка всё-таки проступила на его каменном лице.

– Ха! А неплохо сказано, – он качнул бритой головой. – Не зря ты вызвал интерес у Императора…

За спиной послышался звук, похожий на тот, который издаёт человек, подавившийся собственным языком. Гнедич. Комендант, который только-только начал приходить в себя после выходки Сизого, побелел заново, и на этот раз так основательно, что я всерьёз задумался, есть ли в резиденции лекарь и успеет ли он сюда добежать. Второй инфаркт за пять минут, рекорд даже для Сечи.

– Надеюсь, в положительном смысле, – ответил я.

Громобой снова хмыкнул, и на этот раз в хмыканье проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение.

– Конечно, парень. Если бы твои дела не понравились Императору, он бы прислал сюда Тень или Паутину. А они обычно не ведут светских разговоров.

Повисла секунда тишины. Тень и Паутина, два других архимага из Длани, о которых в столице рассказывали шёпотом и только за закрытыми дверями. Если Громобой был горой, которая приходит к тебе сама, то эти двое были из тех, кого ты не видишь, пока не станет слишком поздно. И знакомиться с ними лично мне определённо не хотелось.

– Ладно, – Громобой повёл плечами так, что мундир жалобно скрипнул по швам. – Хватит этих политесов. В столице от них уже скулы сводит. Сейчас я хочу хорошенько выпить, поесть и, если ваши музыканты хоть что-то умеют, натанцеваться. Давно не танцевал.

Гнедич материализовался рядом с такой скоростью, будто его выстрелили из катапульты.

Комендант всё ещё был бледен, но глаза уже горели тем лихорадочным огнём, который загорается у людей, когда они понимают, что судьба только что подкинула им козырь, о котором они даже мечтать не смели. Архимаг Длани на его приёме – это уже было неплохо, но архимаг Длани, который только что при нём сообщил, что Артём Морн интересен самому Императору, – это было совсем другое дело, и по тому, как засуетился Гнедич, я понимал, что наши три процента только что перестали быть предметом торга, а стали величайшей привилегией, за которую комендант скоро будет готов доплачивать сам.

– Ваше высокопревосходительство, прошу, прошу! – Гнедич распахнул двери и вжался в косяк, освобождая проход с таким рвением, будто попытка оказаться между Громобоем и входом была чревата физическим уничтожением. – Вино лучшее в Сечи, кабан только с огня, вы останетесь довольны!

Громобой двинулся первым, и пол под его шагами привычно вздрогнул, а потом… внезапно перестал. На третьем шаге архимаг шёл по камню бесшумно, как кошка, и это при его габаритах выглядело настолько неправильно, что я мысленно сделал себе пометку: этот человек полон сюрпризов.