Текст книги "Восхождение Морна. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11
Когда наживка не сработала

Я двинулся через зал, прокладывая маршрут между группками гостей так, чтобы всё выглядело естественно, будто человек просто идёт к столу с закусками и по дороге раскланивается со знакомыми.

Мира стояла у колонны с бокалом, оставшись в одиночестве после того, как Гнедич утащил Громобоя знакомиться с кем-то из местной знати, и откровенно скучала. Я поравнялся с ней, не замедляя шага, и негромко сказал:

– Видишь девушку в зелёном платье? Ту, что пришла с моим братом. Она движется к балконной двери, и мне очень нужно, чтобы она туда не дошла. Задержи её минут на пять.

Мира даже не стала переспрашивать. Янтарные глаза скользнули в сторону Алисы, зафиксировали цель, и через секунду она уже отлепилась от колонны и двинулась наперерез так естественно, будто просто заметила интересную собеседницу и внезапно решила ей представиться.

Работать с гепардой было одно удовольствие. Ни вопросов, ни уточнений, ни этого вечного «а зачем?», от которого хочется биться головой о ближайшую стену. Попросил – она сразу срисовала обстановку и сделала, что нужно.

Краем глаза поймал момент перехвата. Мира вынырнула перед Алисой так легко, будто случайно оказалась на пути, и что-то сказала. Алиса развернулась к ней, и по тому, как вспыхнул интерес в зелёных глазах, стало ясно, что она клюнула. Ещё бы: химера из Союза, лично знакомая с бывшим женихом, посреди захолустного приёма – пройти мимо такого Алиса физически не могла.

Я выждал пару секунд и скользнул к балконной двери.

Ночной воздух ударил в лицо после духоты зала, и тело ответило на это с такой благодарностью, будто его последние полчаса держали в мешке. Балкон выходил на внутренний двор резиденции – небольшую площадку, обрамлённую невысокой каменной стеной, за которой начинались хозяйственные постройки и дальше, на холме, тёмная громада Академии. Факелы у ворот бросали рыжие пятна на брусчатку, но углы двора тонули в густых и неподвижных тенях.

Я облокотился на перила, подождал, пока дверь за мной закроется, отрезая музыку и голоса, и негромко сказал в темноту:

– Я знаю, что ты здесь, Роза. Выходи.

Ночной ветер остудил лицо и принёс с собой запах факельного дыма вперемешку с чем-то цветочным и дорогим, чему на балконе комендантской резиденции было взяться решительно неоткуда. Это были духи…

– Ты становишься слишком наблюдательным, Артём.

Голос пришёл справа, из тени за каменным выступом. Мягкий, низкий, с хрипотцой, от которой у половины мужского населения Сечи подгибались колени.

Роза отделилась от стены так, как умела только она – плавно, без единого лишнего движения, будто тень решила, что ей надоело быть тенью, и приняла человеческую форму исключительно из вежливости. Серебряная маска поймала отблеск далёкого факела, тёмный плащ с капюшоном скрывал фигуру, но осанку герцогини не спрятал бы и мешок из-под картошки.

– Не наблюдательным, а осторожным. Качество, которого тебе сегодня явно не хватает.

– Я знаю, что делаю, Артём.

– Правда? Потому что со стороны это выглядит так, будто женщина, которая двенадцать лет безупречно играла в покойницу, решила проверить, насколько хорошая память у архимага Длани Императора. – Я посмотрел на неё. – Дам тебе подсказку: она у него просто отличная.

Роза подошла ближе и встала у перил рядом со мной, глядя в сторону окон, за которыми двигались силуэты гостей.

– Громобой – боевой маг, а не ищейка. Мои артефакты гасят магический след надёжнее, чем в некоторых столичных учреждениях.

– Артефакты – замечательная штука. Только вот от чужих глаз они не защищают. И достаточно одного блика факела на левой половине твоего лица, чтобы все двенадцать лет конспирации превратились в очень дорогую и очень бесполезную инвестицию.

Роза молчала. Я не припоминал случая, чтобы у этой женщины кончались слова, а тут она просто стояла вполоборота к окну, и единственный видимый глаз был направлен туда, где в освещённом зале мелькало зелёное платье.

– Она была ещё совсем маленькой, а уже смотрела на людей так, что взрослые мужики отводили глаза первыми, – сказала Роза тихо. – Я тогда подумала: господи, это же я. Те же повадки, тот же подбородок, та же привычка глядеть на собеседника чуть сверху вниз, даже если собеседник выше на три головы… – Она чуть качнула головой в сторону окна. – А теперь ей восемнадцать, и я понятия не имею, какой она стала.

Я слышал этот тон. Ровный, сухой, ни одной лишней эмоции. Так разговаривают люди, которые уже давно всё отплакали и теперь просто носят это в себе, как осколок, к которому привыкли, но который всё равно колет при каждом вдохе.

– У тебя еще будет шанс, – сказал я. – Но не сегодня и не в двадцати шагах от человека, который одним словом поднимет на уши весь имперский аппарат. Ты слишком долго строила всё, что у тебя есть, чтобы спалить это ради одного взгляда на повзрослевшую дочь.

– Ты не понимаешь.

– Я прекрасно тебя понимаю, и именно поэтому прошу уйти прямо сейчас. – Я повернулся к ней. – Подумай, Роза. Если тебя опознают, то вся та история всплывёт заново. Всё, что общество успело благополучно забыть и похоронить под слоями свежих сплетен, вылезет обратно на свет. Причём, в самом неприглядном виде.

Я помолчал, давая ей время переварить услышанное, и продолжил:

– Скандал, дуэли, два мёртвых наследника, жена герцога, которая всех обвела вокруг пальца и пряталась на краю Империи. Столичные гостиные будут обсуждать это ещё полгода, и каждая вторая фраза будет начинаться со слов «а вы слышали про мать Волковой?». И прилетит не тебе, Роза. Тебе уже нечего терять. Прилетит ей – по положению, по помолвке, по всему, что она успела выстроить в том мире, где репутация стоит дороже золота. Ты ради этого сюда пришла? Чтобы одним появлением перечеркнуть ей жизнь?

Роза молчала, и пальцы на перилах дрогнули, сжались и разжались так, будто она физически удерживала себя на месте, не давая ногам сделать то, чего хотело всё остальное – развернуться и войти в тот чёртов зал. Потом она кивнула, коротко и по-деловому, и снова стала той мадам Розой, которую я знал, собранной и непроницаемой.

– Не задерживайся на балконе… – холодно произнесла она. – К тебе идёт гостья.

Я обернулся на звук открывающейся двери и увидел зелёное платье в проёме, а когда повернулся обратно, Розы уже не было. Только запах дорогих духов ещё держался в ночном воздухе, да каменные перила хранили тепло там, где секунду назад лежала её рука.

Когда Алиса вышла на балкон, она первым делом осмотрелась, обшарив взглядом каждый угол с деловитой тщательностью, которая не имела ничего общего с праздным любопытством. Так осматривают место, где рассчитывали кого-то застать, но опоздали на полминуты: тени у стены, пустой двор внизу, тёмная громада Академии на холме – и лёгкая складка между бровей, которая говорила, что результат проверки её совсем не удовлетворил.

– С кем ты разговаривал? – спросила она, остановившись в трёх шагах от меня.

– Ни с кем, – я пожал плечами. – А ты кого-то ищешь?

Алиса посмотрела на меня так, как покупатель смотрит на продавца, который только что спрятал что-то под прилавок: не обвиняя, но давая понять, что заметил. Зелёные глаза задержались на моём лице на секунду дольше, чем требовалось, потом скользнули к перилам, где едва заметно истаивал чужой запах, и я мысленно отметил: внимательная. Слишком внимательная для девушки, которая якобы просто вышла подышать свежим воздухом.

Впрочем, доказательств у неё не было, а Алиса из тех, кто не обвиняет без доказательств. Не из порядочности, разумеется, а из расчёта: преждевременное обвинение выдаёт твои подозрения, а выданные подозрения теряют половину ценности.

Умная и опасная… вот ей богу, прям в мать!

– Может быть, – сказала она наконец и встала рядом, положив ладони на перила. – Хотя… не знаю.

Мы стояли молча, и я чувствовал, как она выстраивает мизансцену с профессионализмом женщины, которая с детства знала, что правильная пауза важнее правильных слов. Расстояние между нами ровно такое, чтобы ощущалась близость, но не давление. Голова повёрнута вполоборота, чтобы свет из зала падал на скулу и высвечивал линию шеи. Взгляд направлен в темноту двора, задумчивый, чуть печальный, будто мысли унесли её куда-то далеко отсюда.

Хорошая работа и просто отличная постановка. Если бы я был семнадцатилетним мальчишкой, который засыпал с её портретом под подушкой и терял дар речи при виде декольте, я бы уже поплыл.

– Помнишь бал у Салтыковых? – спросила она, не поворачиваясь. – Позапрошлым летом. Ты тогда увёл меня на террасу, потому что Кирилл Оболенский доставал меня со своими комплиментами, и ты ревновал так отчаянно, что даже не пытался это скрыть.

Воспоминание тут же всплыло из памяти прежнего Артёма. И оно было настолько ярким, что всего на мгновение я ощутил его как собственное.

Тёплый вечер, огни в саду, музыка из бального зала, приглушённая расстоянием и листвой, и Алиса рядом, смеющаяся, тёплая, с разметавшимися от танцев волосами, в которых запуталась маленькая белая роза из украшения. Прежний Артём стоял рядом с ней, и сердце колотилось у него где-то в горле, потому что она только что положила голову ему на плечо и сказала «как же мне с тобой хорошо…». В тот момент весь мир для этого бедолаги сузился до запаха её волос и тепла её щеки сквозь ткань пиджака.

– Помню, – сказал я.

– Ты тогда сказал, что никогда никому меня не отдашь. – Она повернулась, и в больших влажных глазах стоял блеск, который у кого-нибудь поглупее сошёл бы за слёзы. – И ведь не отдал. Ты просто… отпустил. Без единого слова и без какой-либо борьбы.

Она замолчала ровно настолько, чтобы повисло то томительное «а что если», которое способно свести с ума человека, живущего прошлым.

– Иногда я думаю… не совершили ли мы оба ошибку, – сказала она задумчиво. – Я не должна была расторгать помолвку, а ты не должен был позволять мне это сделать. Может быть, если бы ты тогда… – Она не договорила, оставив фразу болтаться в воздухе, как крючок с наживкой, на которую я должен был клюнуть.

Ну что ж. Если дама приглашает на танец, отказывать невежливо.

– Может быть, – сказал я тихо и чуть повернулся к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы она почувствовала, но не отшатнулась. – И я действительно думал об этом чаще, чем хотел бы признать…

Зелёные глаза вспыхнули тем быстрым, хищным блеском, который появляется у человека, когда добыча сама идёт в руки.

– Правда? – Её голос стал мягче, теплее, и она подалась чуть ближе, будто её тело само потянулось к моему, без разрешения, без умысла, просто потому что так захотелось.

– Правда, – я опустил взгляд на её губы, задержал его на секунду дольше, чем нужно, и снова поднял к глазам.

Самый старый трюк в истории мужского флирта, но старый не значит нерабочий, и Алиса отреагировала именно так, как должна была: зрачки расширились, дыхание чуть замедлилось, пальцы на перилах разжались и легли ближе к моим.

Она уже не играла. Вернее, она думала, что играет, но тело начинало верить в собственную ложь, а это самое опасное место для любого манипулятора: когда ты сам покупаешься на свои же приемы.

Я шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось до ладони. Запах её духов, знакомый по чужой памяти, смешивался с ночным холодом и запахом факельного дыма, и я видел, как по её шее прошла лёгкая дрожь, когда моё дыхание коснулось её кожи. Она подняла лицо, губы чуть приоткрылись, и в этот момент Алиса Волкова была по-настоящему красива – той опасной, расчётливой красотой, которая сгубила больше мужских жизней, чем все войны Империи вместе взятые.

– Я бы действительно этого хотел… – сказал я, и мой голос звучал именно так, как она хотела его слышать: низко, хрипло, с надломом человека, который вот-вот сдастся. Наши губы разделяли считанные сантиметры, и я почувствовал, как она задержала дыхание.

– Только… – я не договорил, и между нами повисла пауза.

– Только что? – прошептала она голосом, полным победного предвкушения.

– Только не здесь, и точно не с тобой.

Я отстранился. Спокойно, без спешки, с ленивой небрежностью человека, который посмотрел меню и решил, что ничего интересного в этом ресторане не подают.

Несколько секунд она просто стояла с приоткрытыми губами и расширенными зрачками, всё ещё настроенная на поцелуй, который никогда не состоится, и выглядела точь-в-точь как кошка, которая прыгнула за птицей, а птица оказалась нарисованной на стене.

Потом до неё дошло. Я видел, как это произошло: глаза на мгновение стали пустыми, будто кто-то выдернул штепсель из розетки, потом в них мелькнуло понимание, а следом накатила такая тихая ярость, от которой у Алисы мгновенно заострились скулы.

– Что за… – начала она, и голос дрогнул, впервые за весь вечер потеряв ту бархатную выверенность, которой она так гордилась.

– Ты действительно думала, что я на это поведусь? – Я облокотился на перила, засунул руки в карманы и посмотрел на неё с искренним интересом, как смотрят на карточного шулера, у которого туз выпал из рукава на глазах у всего стола. – Ей-богу, Алиса, ты меня разочаровываешь. В столице ты хотя бы старалась, а сейчас совсем за идиота держишь. «Помнишь бал у Салтыковых, не хотел бы ты всё вернуть…» Серьёзно? Это все, на что ты способна?

Она молчала, и я видел, как за зелёными глазами лихорадочно перебираются варианты ответа, но я не собирался давать ей возможность перехватить инициативу.

– Но хуже другое, Алиса. До этого вечера ты была для меня просто прошлым, которое случилось и закончилось, как заканчивается скучный разговор. Я не держал на тебя зла за произошедшее на церемонии, не строил планов мести и не вспоминал перед сном. Ты просто была, и всё. А сейчас ты показала мне кое-что другое. Ты помолвлена с Феликсом, приехала сюда с ним, и при этом стоишь здесь, на балконе, и разыгрываешь передо мной сцену неоконченной любви. И знаешь, о чём я сейчас думаю?

Румянец тронул её скулы, но она держалась. И, отдаю должное, держалась хорошо.

– Я думаю о Феликсе. О том, что он молодой дурак, который пока ещё верит, что люди рядом с ним находятся по любви, а не по расчёту. У нас с ним хватает проблем, но он мой брат, и он точно не заслуживает женщины, которая при первой возможности проверяет, нельзя ли пересесть на другой стул.

Алиса усмехнулась, и в этой усмешке было столько снисходительного удивления, что на секунду она стала похожа на учительницу, которой ученик сморозил что-то невероятно глупое.

– Ты его защищаешь? – спросила она с неподдельным изумлением. – Серьёзно, Артём? Феликс тебя ненавидит. Он при каждом удобном случае рассказывает в столице, какой позор ты нанёс вашему роду, и если бы мог стереть тебя из семейного древа, сделал бы это не задумываясь. И ты его защищаешь?

– Защищаю, – сказал я. – Потому что Феликс пока ещё щенок, который лает на всех, до кого дотягивается, и не понимает, что мир не обязан прогибаться под его обиды. Он перебесится и вырастет, или я ему помогу, но это будет разговор между братьями. И тебя это точно касается меньше всего.

Я помолчал и посмотрел ей в глаза так, чтобы она запомнила следующие слова надолго.

– У моей семьи хватает проблем, Алиса. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Но это проблемы только мои и моего рода, и я решу их сам. А вот если ты попробуешь использовать Феликса как инструмент, или причинить боль ему, или моей матери, или кому-то ещё из Морнов… – я чуть наклонился к ней, – … то я тебя уничтожу.

Вот теперь тишина на балконе стала по-настоящему плотной. Алиса стояла неподвижно, и впервые за весь вечер в её зелёных глазах мелькнуло то, что она прятала глубже всего остального, глубже расчёта, глубже амбиций, глубже привычки контролировать каждый миллиметр собственного лица. Это был страх.

– Ты не знаешь, чего он заслуживает, – сказала она наконец. – Ты не знаешь ничего ни о нём, ни обо мне, ни о том, что происходит в столице. Ты сидишь здесь, на краю мира, играешь в свои маленькие игры с ходоками и торговцами и думаешь, что всё понял.

– Я достаточно понял.

– Нет, Артём. – Она повернулась ко мне, и маска окончательно упала. – Ты не понял ровным счётом ничего. Ты думаешь, что отказал мне? Что одержал маленькую победу? Что сейчас уйдёшь с этого балкона, гордый и довольный собой?

Она сделала шаг ближе, и её совершенно сухие и совершенно холодные глаза оказались в ладони от моих.

– Знаешь, что говорил твой отец на ужинах в столице, когда заходила речь о тебе? Он говорил: «Торгаш остаётся торгашом, какой титул ему ни повесь». И все кивали, Артём. Все до одного. Потому что ранг Е – это не позор на один вечер. Это приговор на всю жизнь. И ни два баронства, ни сотня ходоков, ни эта твоя… – она чуть помедлила, и в паузе было больше яда, чем в любом слове, – … остроухая подруга этого не изменят.

Слово «подруга» она произнесла так, как произносят «дворняжка» или «прислуга», с брезгливой вежливостью, от которой хочется вымыть уши. И по тому, как легко это у неё вышло, я понял, что Алиса думала о Серафиме задолго до этого вечера, и думала именно так: ссыльная девка с уродливыми ушами, которая посмела занять её место рядом с наследником Морнов. Какая из неё соперница?

– Ты останешься здесь, Артём, – продолжила она тем же ядовитым тоном. – В этом городе, на этой границе, с этими людьми. Будешь играть в свои игры, пока столица о тебе не забудет окончательно. А она забудет, поверь. Она уже забывает…

Она развернулась и пошла к двери, и каблуки стучали по камню ровно и чётко, с достоинством женщины, которая сказала всё, что хотела, и не собирается оглядываться.

– Знаешь, в чём твоя проблема, Алиса? – сказал я ей в спину.

Каблуки замерли.

– Ты так отчаянно мечтаешь стать королевой этого столичного гадюшника, что искренне не понимаешь, как кто-то может хотеть чего-то другого. Для тебя Сечь – край мира, ссылка, приговор. А я за один месяц в этом грязном пограничном городишке увидел больше настоящего, чем за семнадцать лет в ваших мраморных залах. Здесь люди говорят то, что думают, а не шепчут гадости за спиной, улыбаясь в глаза. И мне с ними куда интереснее, чем с теми, кого ты так мечтаешь впечатлить.

Она не обернулась. Дверь открылась и закрылась, и на балконе стало тихо.

Ну что ж. Прогулка на свежий воздух оказалась куда насыщеннее, чем я рассчитывал. Это было даже весело.

Но теперь пора возвращаться обратно и проверить, не натворил ли чего там Сизый…

…………………..

Дорогие читатели, ваши комментарии – это просто бальзам на душу. Прям мотивирует писать ещё и ещё! И лайки, кстати, тоже (жииирный такой намёк).

Глава 12
Заставь их танцевать

Кабан, судя по размерам, и при жизни был личностью выдающейся, а на блюде так и вовсе выглядел триумфально. Зажаренный целиком, до хрустящей корки, которая при каждом прикосновении ножа хрустела так аппетитно, что даже Сизый на дальнем конце стола замирал с набитым клювом и прислушивался.

Покоилась эта красота на блюде размером с небольшой обеденный стол, и судя по количеству рук, одновременно тянувшихся к нему с вилками, кабан вполне мог спровоцировать дипломатический конфликт посерьёзнее того, что почти устроил мой пернатый товарищ во время встречи архимага.

Рассадка, впрочем, тоже заслуживала отдельного слова, потому что свести за одним столом этих людей могла только судьба с очень специфическим чувством юмора.

Меня, например, посадили между Серафимой и пожилой дамой, которая вроде как являлась женой какого-то мелкого чиновника из канцелярии. За весь вечер она не произнесла ни единого слова, зато общалась с содержимым своей тарелки так самозабвенно, будто вела с жареной уткой интимную беседу. Да ещё и локтями при этом орудовала с точностью, которой позавидовал бы любой боец на арене.

Дважды она едва не снесла мне бокал, и оба раза это выглядело как случайность, хотя меткость попадания наводила на некоторые подозрения.

Напротив сидели Феликс и Алиса – парочка, которая делала этот вечер особенно напряженным.

Феликс выглядел так, будто его усадили не за праздничный стол, а на раскалённую сковородку. К общим блюдам он не прикасался, терпеливо выжидая, пока от них уберутся чужие руки, а когда сосед слева случайно задел его локтем, отстранился с такой брезгливостью, что стало ясно – парень всю жизнь провёл в столичных салонах, среди людей, которые знают, какой вилкой есть рыбу. А тут его посадили за стол, где мужики рвут кабана руками и вытирают пальцы о рукав, и для Феликса это было примерно как жрать из одного корыта со свиньями.

Алиса наверняка чувствовала то же самое, но эта девочка играла в другой лиге. Она так тепло улыбалась соседу слева, что бедняга уже расправил плечи и приосанился, всерьёз решив, что понравился девушке из влиятельного рода. Только вот весь этот спектакль был поставлен не для него, а для меня. Каждый смешок, каждое кокетливое прикосновение к чужому рукаву, каждый поворот головы – всё это кричало: «Смотри, я прекрасно провожу время, и мне абсолютно плевать на тебя и на твой отказ!»

Детский сад. Вот вроде бы умная, хитрая и коварная девушка, а приёмы всё равно какие-то школьные. Теряешь форму, Алиса. Такими темпами, глядишь, и Феликс наконец поймёт, что им манипулируют в полный рост.

Впрочем, этим вечером совсем не Алиса была моей главной головной болью. На дальнем конце стола подозрительно затих Сизый, и вот это пугало меня куда больше любой бывшей невесты, потому что тихим мой пернатый друг бывает только тогда, когда что-то замышляет.

И причину его молчания я понял достаточно быстро…

Сегодня его внимание привлекли музыканты – четверо мужиков с хронически усталыми лицами, которые выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что в столице это, может, и сошло бы за утончённость, а здесь, в Сечи, вызывало единственное желание – уснуть мордой в салате.

Сизый с трудом терпел эту музыкальную пытку. Морщился при каждом такте, склонял голову набок и шевелил клювом, будто пережёвывал каждую ноту и выплёвывал как невкусную, а когти при этом всё нетерпеливее скребли по скатерти. Я ждал, что он вот-вот сорвётся, но нет – он только бросал на меня полные немого укора взгляды и оставался на месте.

Но стоило отвлечься на пару минут, как из дальнего конца зала донёсся голос, который невозможно было спутать ни с одним другим голосом в Империи.

– Мужики! – Сизый стоял перед музыкантами, уперев когтистые руки в бока с той позой праведного негодования, которую обычно принимают люди, поймавшие соседа за воровством яблок из своего сада. Только вот сад тут был чужой, яблоки тоже чужие, а Сизый вообще не разбирался ни в садоводстве, ни в музыке, что, впрочем, никогда не мешало ему иметь мнение по обоим вопросам. – Мужики, вы чё играете⁈ У меня от вашей музыки перья в трубочку сворачиваются! Это ж приём, а не похороны!

Тощий скрипач, замученный жизнью настолько, что даже смычок в его руках выглядел как орудие пытки, поднял глаза от нот и обнаружил перед собой полтора метра серо-сизых перьев и абсолютной уверенности в собственной правоте. От этого зрелища виолончелист за его спиной перестал водить смычком и прижал инструмент к груди, как мать прижимает ребёнка при виде надвигающегося урагана, а флейтист, самый молодой из четвёрки, побледнел и на всякий случай отступил на шаг.

– Вот в Нижнем городе, у Хромого… вот там мужики играют! – Сизый расправил плечи и задрал клюв, и стало ясно, что сейчас последует лекция, которую никто не заказывал, но которую все получат бесплатно и в полном объёме. – Вот это музыка, братан! От неё кровь кипит и ноги сами несут в пляс! А от вашего нытья хочется поскорее сдохнуть, чтоб больше не мучиться!

– Молодой человек… – начал было скрипач…

– Какой я тебе молодой человек⁈ – Сизый аж подпрыгнул, и когти скрежетнули по паркету с таким звуком, что виолончелист вздрогнул и прижал инструмент ещё крепче. – Я химера-голубь боевого назначения и личный телохранитель наследника Великого Дома! И я, между прочим, в музыке шарю побольше вашего! У меня голос от природы поставлен!

Люди в зале начали оборачиваться. Кто-то из гостей привстал, кто-то потянулся за бокалом, предвкушая зрелище, а трое ходоков у дальней стены, которые до этого клевали носами, разом проснулись и уставились на Сизого с одобрением людей, чьё мнение о музыке полностью совпадало с мнением пернатого критика, только они были слишком трезвы, чтобы высказать его вслух.

Я двинулся к эпицентру катастрофы, лавируя между столами, потому что Сизый уже тянулся к стойке с нотами, а по его физиономии было видно, что он планирует наглядную демонстрацию, после которой музыканты потребуют себе боевую надбавку, а комендатура пришлёт счёт за порчу казённого имущества.

– Вот тут, – Сизый ткнул когтем в ноты, хотя я был абсолютно уверен, что читать их он не умел, потому что даже обычные буквы давались ему с боем, а нотная грамота в его представлении была чем-то вроде чёрной магии, только бесполезнее, – вот эта закорючка, она же мёртвая! Надо вот так!

И запел.

Вернее, издал звук, который в его представлении был пением, а в представлении всех остальных находился где-то между клёкотом простуженного петуха и скрежетом несмазанной тележной оси на булыжной мостовой, причём телега при этом ехала в гору, а петух сидел на ней и страдал.

Скрипач отшатнулся так резко, что чуть не сел на колени виолончелисту, который к тому моменту уже закрыл собой инструмент целиком, загородив его корпусом от звуковой волны, как солдат загораживает товарища от стрелы. Флейтист же просто стоял с вытаращенными глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, будто пытался сообразить, что именно сейчас произошло с его представлениями о музыке.

– Слышите⁈ – Сизый обвёл музыкантов торжествующим взглядом существа, которое только что совершило величайшее открытие в истории искусства и искренне не понимает, почему публика не рукоплещет. – Слышите разницу⁈ Вот это энергия! Вот это жизнь!

Он размахнулся, чтобы показать какой-то особенно выразительный жест, из тех, которые дирижёры используют в кульминациях симфоний, только у дирижёров при этом нет когтей по три сантиметра, и локтем снёс стойку с нотами.

Бумаги разлетелись по полу, стойка с жалобным грохотом приземлилась под ноги виолончелисту, а скрипач, глядя на этот разгром, издал стон, в котором смешались боль за казённое имущество и тоска по тихой карьере в столичном оркестре, где самой большой опасностью был сквозняк из приоткрытого окна.

Атаманы у дальней стены ржали в голос и стучали кулаками по столу, явно считая Сизого лучшим развлечением за весь вечер, а вот аристократическая часть зала смотрела на происходящее так, будто кто-то привёл на званый ужин бешеную собаку и забыл её привязать.

Я же не торопясь двигался к Сизому, потому что бежать – значит показать всему залу, что не контролируешь собственную химеру. А я контролировал. Просто иногда с небольшой задержкой…

– Сизый.

– Братан! Ты слышал⁈ Они тут играют такое, что хоть вешайся! А я им показал, как надо, а они даже…

– Извинись.

– За что⁈ Это они перед залом извиняться должны за эту тоску смертную!

Я молча посмотрел на него тем взглядом, от которого в прошлой жизни затыкались бойцы вдвое тяжелее и втрое злее. Сизый продержался секунды три, потом покосился на скрипача, который ползал на четвереньках, собирая бумаги с видом человека, пережившего стихийное бедствие, и мрачно сдулся.

– Ладно… За бумажки извиняюсь. Но за правду – хрен. Правда, братан, она как кулак в морду: обидно, больно, зато потом голова на место встаёт.

Я оттащил его к столу с закусками и сунул в когти кусок кабана побольше, потому что Сизый с набитым клювом был куда безопаснее голодного Сизого. А пока он жевал, я оглянулся на музыкантов, которые угрюмо собирали бумаги с пола, и поймал себя на мысли, что пернатый паразит, при всей невыносимости его методов, конкретно в этой ситуации был чертовски прав.

Музыка действительно была паршивой.

Нет, серьёзно. До выходки Сизого эти музыканты битый час выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что зал от этих звуков медленно впадал в коллективную кому. Гости разговаривали всё тише, не потому что слушали, а потому что мелодия высасывала из воздуха последние остатки жизни. От этой тоски половина атаманов у дальней стены уже клевала носами, чиновники застыли с бокалами в руках и одинаковыми стеклянными глазами, а дама из канцелярии, моя соседка по столу, и вовсе откровенно спала на плече мужа, который держался из последних сил только благодаря высокому воротнику мундира, подпиравшему ему подбородок.

Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.

Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.

– Спокойно, – сказал я. – Я с миром.

Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.

– Послушайте, – я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. – Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?

Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.

– Ваше благородие, – скрипач опустил смычок, – мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…

– Программу, одобренную комендантом, – повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. – Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?

– Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, – с энтузиазмом произнес флейтист. – Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…

– Можем подхватить любую мелодию с пары нот, – добавил скрипач, и в голосе мелькнула профессиональная гордость. – Хоть насвистите, хоть напойте. Мы в Сечи пятый год играем, нас ничем не удивишь.

И тут в голове всплыла мелодия из моей молодости. Заводная, ритмичная, из тех, что прилипают намертво и не отпускают, пока не начнёшь притопывать. От неё бы весь зал сейчас поднялся на ноги, вот только для этого её надо было как-то объяснить четырём мужикам, которые никогда в жизни её не слышали.