Текст книги "Восхождение Морна. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7
Мне ничего от вас не нужно…

Первым из кареты вышел Феликс.

Вот вроде совсем молодой пацан, а двигался так, будто ему тридцать и он владеет половиной города: спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят, ровно на столько, чтобы это читалось как уверенность, а не как высокомерие. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой сидел без единой складки, волосы уложены так, будто карету не швыряло по ухабам последние тридцать километров, а несли на руках ангелы по облакам из взбитых сливок.

Мой младший брат умел достойно себя преподнести, этого у него не отнять.

Я активировал Дар, и золотистые строчки привычно поползли поверх реальности.

Феликс Морн. Ранг С. Потенциал А. Три ошибки в энергетическом цикле, две из которых можно исправить за полгода при грамотном наставнике. Эмоциональное состояние: напряжение – 41%, решимость – 28%, злость – 14%, страх – 9%, остальное размазано мелкой крошкой по десятку пунктов.

Следом вышла Алиса, и площадь перед резиденцией мгновенно стала декорацией к её появлению, потому что Алиса Волкова не умела входить в пространство – она умела только его занимать. Зелёное платье, изумруды в тёмных волосах. Чертовски красивая, этого у неё не отнять. Другое дело, что красота Алисы Волковой работала как казино: заманивает, кружит голову, обещает больше, чем собирается дать, а на выходе оставляет без последних штанов.

Я знал, откуда эта красота. Тот же разворот скул, тот же подбородок, та же манера держать голову, будто весь мир существует для того, чтобы на неё смотреть. Только у матери половину этого лица закрывала серебряная маска, а дочь понятия не имела, что мать жива и живёт в том самом городе, куда она только что приехала.

Алиса Волкова. Ранг С. Потенциал В. Эмоциональное состояние: контроль – 52%, любопытство – 24%, расчёт – 16%, и где-то на самом дне, едва заметное, как царапина на полированном стекле, – волнение, 6%. Остальное было упаковано так аккуратно, что даже Дар считывал её с усилием, будто пытался прочитать книгу сквозь матовое стекло.

Надо же. Четыре месяца не виделись, а она всё такая же: красивая, умная и абсолютно непроницаемая. Впрочем, нет. Волнение было новым. В прошлый раз, на церемонии, его не было вовсе. Если не считать сожаления о потерянной сделке.

Что-то в неё всё-таки изменилось.

Они ещё не заметили нас, занятые комендантом, который катился к ним по ступеням с энергией бильярдного шара, пущенного с горки. Гнедич на ходу выдёргивал салфетку из-за воротника и пытался одновременно поклониться, расправить мундир и изобразить на лице радушие, которое при его комплекции и маслянистых глазах выглядело примерно так же убедительно, как улыбка на морде жабы.

Младший брат и бывшая невеста, которая теперь невеста младшего брата, на приёме, о котором я сам узнал только сегодня утром. Случайностью тут не пахло даже отдалённо, потому что папа не делал ничего случайно, а значит, делегация приехала по мою душу.

– Сима, – негромко сказал я, – меняем программу. Вечер стал интереснее.

Серафима проследила мой взгляд, и я почувствовал, как воздух между нами похолодел на пару градусов раньше, чем она успела что-либо сказать.

– Это ведь не просто визит вежливости, – сказала она, не отрывая взгляда от кареты. – Морны не ездят на край света без причины.

– Не ездят, – согласился я. – Значит, причина достаточно серьёзная, чтобы отец отправил младшего сына через полстраны по дороге, на которой даже лошади периодически матерятся.

Серафима повернулась ко мне.

– Девушка рядом с ним – это она? Волкова?

– Она.

Озёрова посмотрела на Алису, которая в этот момент что-то говорила коменданту с безупречной улыбкой, и температура упала ещё на градус.

– Мне отморозить ей что-нибудь?

– Пока нет. Но держи эту мысль наготове.

Феликс обернулся первым. Может, почувствовал взгляд, может, заметил краем глаза движение, но в тот момент, когда его глаза нашли меня, я увидел, как по строчкам Дара прошла рябь: напряжение прыгнуло с сорока одного до пятидесяти трёх, а злость с четырнадцати до двадцати двух.

Алиса заметила меня на долю секунды позже, и куда лучше контролировала свои эмоции: та же осанка, та же улыбка, тот же спокойный взгляд зелёных глаз, в котором не было ни удивления, ни растерянности, а только холодное, цепкое внимание. Потом её взгляд переместился на Серафиму и задержался на секунду дольше, чем требовалось для простого любопытства. Платье, глаза, уши – Алиса считала всё за одно мгновение, быстро и цепко, не задерживаясь ни на одной детали, но и не пропуская ни одной.

Комендант между тем добрался до кареты и уже тряс руку Феликса с таким жаром, будто встречал не пятнадцатилетнего мальчишку, а самого Императора, причём Император задолжал ему денег и наконец приехал отдавать.

Алисе досталось отдельное приветствие: Гнедич перехватил её ладонь обеими руками, склонился и прижался губами к пальцам так долго и с таким влажным усердием, что это больше напоминало не поцелуй, а попытку пообедать.

Впрочем, Волкова всё равно не отдёрнула руку, но по тому, как едва заметно дрогнули уголки её губ и как она после поправила перчатку, было ясно, что при первой же возможности она продезинфицирует место поцелуя всеми доступными методами.

Я пошёл к ним, потому что тот, кто подходит первым, сам выбирает дистанцию, темп и условия разговора. Серафима двинулась рядом, и воздух вокруг неё стал чуть морознее, чем позволяла погода. За нами, шаркая когтями по мостовой, увязался Сизый, который до этого момента с интересом разглядывал лошадей кортежа и, судя по его лицу, прикидывал, удастся ли стянуть что-нибудь из седельных сумок, пока охрана отвлеклась.

Гнедич, увидев меня за спинами гостей, на секунду замялся, но тут же нашёлся и замахал рукой, приглашая присоединиться с тем суетливым радушием, которое у него включалось автоматически при виде любого человека, от которого могла быть польза.

– Артём Родионович! Какое совпадение, а я только что встречаю вашего уважаемого брата! Прошу, прошу, пойдёмте все вместе, я распоряжусь насчёт мест за столом…

– Борис Семёнович, – я кивнул ему коротко, давая понять, что ценю гостеприимство, но в предстоящем разговоре он будет явно лишним. Гнедич был не дурак и мгновенно сориентировался: улыбка осталась на месте, но сам он отступил на шаг, освобождая пространство между мной и Феликсом.

Я посмотрел на Феликса.

– Ну, здравствуй, братишка. Далеко же тебя отец загнал.

Феликс дёрнул щекой.

– Я приехал по собственной воле…

Дар показал ровно то, что я и ожидал: искренность на нуле, а вот решимость держать маску до последнего – под потолок.

– Конечно, – согласился я, и в голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, потому что насмехаться над пятнадцатилетним парнем, которого отец отправил через полстраны с поручением, было бы мелко, а снисходить к человеку, который долгие годы вкалывал без выходных, пока прежний Артём гулял, было бы несправедливо. – Рад тебя видеть, Феликс.

Он посмотрел на меня, пытаясь понять, издеваюсь я или нет, и по показателям Дара было видно, что ответа он так и не нашёл.

Алиса шагнула вперёд, и пространство вокруг неё мгновенно перестроилось: Феликс отступил на полшага, даже не заметив этого, а Гнедич, который как раз набирал воздух для очередной любезности, выдохнул его впустую.

– Артём, – произнесла она тёплым, мягким голосом. – Ты хорошо выглядишь.

– Спасибо, Алиса. А ты всё такая же.

Я не стал уточнять, что именно имел в виду, и по тому, как на долю секунды замерла её улыбка, понял, что уточнять и не требовалось: Алиса сама перебрала все варианты, от «красивая» до «расчётливая суууу… то есть не очень хорошая женщина».

Зелёные глаза чуть сузились, улыбка вернулась на место, а взгляд скользнул к Серафиме с тем фальшивым теплом, которое красивые женщины направляют на других красивых женщин, когда хотят дать понять, что заметили и оценили их, но ни капли не впечатлились.

– А нас не представят?

– Серафима Озёрова, – сказал я. – Моя спутница.

– Озёрова, – повторила Алиса, слегка наклонив голову. – Древний род, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – коротко ответила Сима.

– А мы, кажется, виделись однажды, – продолжила Алиса тем же мягким, обволакивающим тоном. – На балу у Орловых, лет пять назад? Ты была совсем юной. Помню, все обсуждали твои… – пауза, идеально отмерянная, – … необычные черты. Тебе они очень к лицу.

И вот это был удар. Мягкий, обшитый бархатом, с улыбкой и комплиментом, но удар: «необычные черты» вместо «уши», напоминание о том, что Серафиму обсуждали, что она была объектом чужого любопытства, и всё это подано как невинная светская любезность, к которой невозможно придраться, потому что формально Алиса сказала только приятное.

Температура вокруг Серафимы упала на пару градусов, и я увидел, как на её запястьях проступил тонкий слой инея.

– Благодарю, – процедила Серафима. – А ты, должно быть, та самая Алиса Волкова? Артём о тебе рассказывал…

Она замолчала, и пауза, которую она выдержала, была не такой точной, как у Алисы, не такой отрепетированной, но по-своему эффективной, потому что заставляла собеседника гадать, что именно рассказывал, и ни один из вариантов не был приятным.

Алиса улыбнулась.

– Надеюсь, только хорошее.

– О, он был очень… – Серафима подбирала слово, и я видел, что она вот-вот скажет что-то такое, после чего вечер закончится раньше, чем начнётся.

Я взял её за руку. Спокойно, естественно, переплёл свои пальцы с её пальцами и чуть сжал. Серафима замерла на полуслове. Пальцы были ледяными, в буквальном смысле, но через секунду чуть потеплели, и она крепко сжала мою ладонь в ответ.

– Я был исключительно честен, – закончил я за неё и улыбнулся Алисе. – Как и во всём остальном. Дурная привычка, никак не избавлюсь.

Алиса посмотрела на наши сцепленные пальцы. Всего секунду, может меньше, но достаточно, чтобы Дар зафиксировал короткий провал по контролю эмоций, после которого она мгновенно взяла себя в руки.

– Честность в наше время – редкость, – сказала она ровно. – Впрочем, ты всегда умел удивлять.

И по тому, как она это произнесла, было ясно, что «удивлять» в её устах не было комплиментом. Походу меня только что подкололи за произошедшее на церемонии.

– Братан! Я понял! – голос Сизого ворвался в разговор с грацией кирпича, влетевшего в витрину антикварной лавки. Химера, до этого момента мирно изучавший что-то на мостовой, вдруг поднял голову, уставился на Алису жёлтыми глазами с вертикальными зрачками и ткнул в её сторону когтистым пальцем. – Да это же та самая, которая с тобой помолвку расторгла!

Тишина, наступившая после этих слов, была такой густой, что в ней можно было утопить лошадь.

Феликс побледнел. Алиса моргнула, и это было, пожалуй, самое сильное проявление эмоций, которое я видел на её лице за весь разговор. Серафима рядом со мной издала звук, который при большом желании можно было интерпретировать как подавленный смешок.

– Сизый… – начал я.

– Чё? Я чё-то не то сказал? – химера непонимающе завертел головой. – Ну а чё такого-то? Ты сам рассказывал, помнишь? Про церемонию, про кольцо! Это ж она, нет? Зелёные глаза, тёмные волосы, всё сходится! Ты ещё говорил, что она…

– Сизый.

– А, понял, понял. – Он поднял обе ладони в примирительном жесте. – Молчу. Тема закрыта. Хотя, братан, если честно, ситуация немного неловкая, потому что она теперь с твоим братом, а ты с морози… – он покосился на Серафиму, осёкся и мгновенно сменил курс с инстинктом существа, привыкшего маневрировать между гневом Серафимы и собственным языком, – … с прекрасной госпожой Озёровой, и все стоят тут, и никто не знает, что сказать, и, кстати, братан, а кабан уже готов? Потому что я с утра не ел, ну если не считать тех булок, а булки не считаются, и вообще я, пожалуй, пойду проверю, как там дела с ужином, а вы тут сами разберитесь, ладно?

И не дожидаясь ответа, Сизый развернулся и потрусил к входу в резиденцию, на ходу бормоча что-то о том, что братан опять влип в бабские дела, а ему, боевому товарищу, даже кабана спокойно пожрать не дадут.

Я проводил его взглядом и мысленно пообещал себе, что когда-нибудь напишу книгу о том, как голубь-химера с нулевым чувством такта умудряется разряжать ситуации, в которых опытные дипломаты сломали бы себе шею.

– Какой у тебя… колоритный спутник, – заметила Алиса, провожая химеру взглядом, в котором читалось искреннее желание превратить мою химеру в чучело.

– Это Сизый, – пояснил я. – С манерами у него, конечно, беда, но зато он честный до неприличия и в бою стоит троих. А что языком мелет без остановки – ну так идеальных людей не бывает. Химер, впрочем, тоже.

Феликс, судя по лицу, всё ещё переваривал услышанное, но быстро собрался, выпрямился и заговорил деловым тоном.

– Артём, я приехал не просто так. У меня предложение. От отца.

Я посмотрел на него, потом на Алису, и картинка наконец-то сложилась.

Предложения от отца я ждал давно, рано или поздно Родион Морн должен был протянуть руку к тому, что росло в Сечи без его участия, потому что «папаня» физически не мог смотреть на деньги, которые текли мимо его кармана.

Но я думал, что он пришлёт кого-то из своих людей, управляющего или доверенного купца, а он прислал младшего сына и мою бывшую невесту. Это было красиво и очень в его стиле: Феликс привозит деловое предложение, а Алиса одним своим присутствием напоминает мне о том, что я потерял, и намекает на то, что могу вернуть, если буду вести себя правильно.

Хотя, если честно, я с трудом представляю, как бы они объясняли повторную рокировку женихов, но знал Родиона достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: он бы нашёл способ подать это так, будто иначе и быть не могло.

Так что мне не нужен был Дар, чтобы прочитать, что стояло за их приездом. Достаточно было знать отца.

– Дай угадаю, – сказал я наконец. – Отец узнал про страховую систему, оценил потенциал, решил, что это можно масштабировать далеко за пределы Сечи, и отправил тебя сюда с предложением, от которого я якобы не смогу отказаться: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у меня нет и без чего бизнес рано или поздно упрётся в потолок. Какое щедрое предложение…

Феликс стоял неподвижно, не зная как реагировать на мою осведомлённость.

– Только вот проблема в том, – продолжил я, – что любая помощь от отца – это всего лишь поводок, который он пытается набросить на мою шею. Сегодня он даёт свои каналы и связи, завтра начинает указывать, как ими пользоваться, а послезавтра я снова живу по расписанию Родиона Морна, и вот от этого я, знаешь ли, успел отвыкнуть. И кстати, раз уж мы заговорили честно, Феликс, – я посмотрел ему в глаза, – разбойники на трактах, завышенные пошлины, караваны, которые вдруг стали ходить мимо моих баронств… это ведь тоже была отцовская забота, верно?

При слове «разбойники» Дар показал такое, что я на секунду забыл о разговоре: дикую, яростную смесь паники и чего-то похожего на стыд, которая полыхнула у Феликса внутри так ярко, что едва не ослепила, и которая совершенно не вязалась с реакцией мальчика, который просто передаёт послание отца. Я убрал это наблюдение в дальний ящик, потому что разбираться с ним прямо сейчас, посреди разговора, было бы глупо, а вот потом, в тишине, оно вполне могло оказаться самым ценным, что я получил за весь вечер.

– Так что передай отцу, что я не отвечаю на его письма не потому, что они теряются в дороге. Мне нечего ему сказать. А если он решил поиграть в заботливого главу рода после всего, что было, пусть найдёт кого-нибудь с памятью покороче.

Я помолчал и добавил мягче, потому что моя злость была направлена не на младшего брата, а на человека, который его сюда прислал:

– Так что не лезьте в мои дела, Феликс. Мне ничего не нужно от рода Морнов.

Феликс стоял передо мной, прямой, в своём безупречном камзоле, и Дар рисовал картину, на которую было больно смотреть: обида, злость, и где-то совсем глубоко, под слоями гордости и дисциплины, боль мальчика, который всю жизнь был вторым и только-только получил то, что считал заслуженным, а теперь рисковал потерять это снова.

И мне, честно говоря, было его жаль. По-настоящему, без иронии и без снисхождения, потому что Феликс Морн работал больше, чем я когда-либо работал в этом теле, и заслуживал лучшего, чем роль посыльного при отце, который использовал собственных детей как расходный материал.

– И вот что ещё, Феликс, – сказал я, и сказал это так, чтобы он услышал то, что я имел в виду, а не то, что привык слышать. – Без сарказма и без подвоха. У Морнов наконец есть наследник, который это заслужил. Ты вкалывал, пока я валял дурака, так что наследство твоё, и я на него не претендую. Ни сейчас, ни потом.

Феликс смотрел на меня, и Дар показывал такую кашу из эмоций, что систематизировать её не было никакого смысла: злость и благодарность, облегчение и подозрение, всё вперемешку, потому что он приехал к врагу, а нашёл человека, который отдавал ему всё, чего он хотел, просто и бесплатно, без торга и условий.

И он совершенно не понимал, почему я это делаю.

Гнедич стоял в двух шагах и явно мечтал оказаться где-нибудь в другом месте, и, желательно, как можно дальше. Оно и понятно: при нём только что фактически послали главу одного из Великих Домов, и присутствовать при таком не хотел бы никто, а уж тем более чиновник, чья карьера целиком зависела от умения не оказываться между молотом и наковальней. Впрочем, мне его неудобство было только на руку: чем больше людей видели, что я не имею к роду Морнов никакого отношения, тем лучше для меня и тем спокойнее будет жить дальше.

– Борис Семёнович, – я повернулся к коменданту и кивнул на Феликса с Алисой, – позаботьтесь о моём брате и его невесте. Они проделали долгий путь.

Гнедич закивал с облегчением человека, которому наконец дали понятную задачу, и засуетился вокруг гостей с удвоенным рвением. Я же сжал пальцы Серафимы, и мы двинулись к входу.

Вечер только начинался…

Глава 8
Свободный Морн

До входа в резиденцию оставалось шагов двадцать, и я умудрился впихнуть в них столько мыслей, что голова едва не треснула по швам.

Я только что, да ещё и при Гнедиче, послал собственного отца и отказался от рода Морнов, а значит, и от наследства, за которое половина аристократов Империи перегрызла бы друг другу глотки. И всё бы ничего, но Гнедич хранил чужие секреты примерно так же успешно, как алкоголик хранит непочатую бутылку водки, так что к утру об этом будет знать половина Сечи, к завтрашнему вечеру новость облетит весь город, а через неделю слухи доползут до столицы.

Причём обрастут такими подробностями, что в столичной версии я, вероятно, буду не просто отрекаться от рода, а лично плюну отцу в лицо, вызову его на дуэль и ещё прихвачу с собой фамильное серебро.

И вот тут начиналось интересное.

С одной стороны, я только что снял с себя броню. Фамилия Морн в этом мире работала как щит: можно было не любить, не уважать, но тронуть наследника Великого Дома означало тронуть весь Дом, а на такое решались только самоубийцы и идиоты. Теперь этого щита нет. Каждый мелкий говнюк, который раньше обходил меня стороной из страха перед отцом, теперь пересчитает расклады и может решить, что семнадцатилетний пацан без рода за спиной – это скорее добыча, чем угроза.

Но была и другая сторона, и вот тут я позволил себе усмехнуться. У Родиона Морна хватало врагов, серьёзных и терпеливых, из тех, кто годами ждал возможности ткнуть старого графа мордой в грязь, но не решался, потому что связываться с Великим Домом целиком выходило себе дороже.

А тут такой подарок: родной сын, который уже успел наделать шума в Сечи и доказать, что кое-чего стоит, публично отрекается от папочки и остаётся один на другом конце Империи. Для любого, кто ненавидел Родиона, поддержать меня означало одновременно вложиться в перспективного союзника и плюнуть графу в его самодовольную физиономию, а такая комбинация в аристократическом мире ценилась на вес золота.

Мне, если честно, было глубоко плевать на их мотивы. Хотят насолить отцу – пожалуйста, флаг в руки и барабан на шею. Главное, что по дороге к своей мести они понесут мне деньги, связи и выход на имперские рынки, а я найду всему этому применение получше, чем чья-то застарелая обида на графа Морна.

И первым делом стоило поговорить с Жилиным, купцом, который мог кратно увеличить мои доходы. Если, конечно, мы договоримся.

Я толкнул дверь.

Зал резиденции коменданта напоминал мужика, которого затолкали в парадный мундир на два размера больше: ткань висит, воротник съехал набок, но зеркала в доме, слава богу, нет, и мужик искренне считает, что выглядит великолепно.

Заплатки свежего дерева на потемневших от сырости стенах смотрелись как пластыри на небритой роже, а на потолке красовалась фреска с батальной сценой, от которой время оставило одну лошадиную жопу. Зато вино на подносах оказалось приличным, что для Сечи само по себе граничило с чудом.

Зато народу было битком, человек пятьдесят, не меньше.

Гнедич явно постарался, и я мог оценить ход его мысли: атаманы кучковались у дальней стены, и наверняка не просто так, а чтобы знаменитый купец, едва войдя в зал, сразу увидел знакомые лица из прежней жизни и почувствовал себя среди своих.

Купцы и мелкие скупщики расположились у противоположной стены, подальше от людей, которых обдирают на каждой сделке, и делали вид, что страшно увлечены разговором между собой.

Комендант хотел показать гостю обе стороны местной жизни, только вот загнать их в один зал оказалось примерно так же мудро, как запереть двух кобелей с одной костью и надеяться, что они не подерутся.

Я перехватил бокал с проплывающего мимо подноса, сделал глоток и с удивлением обнаружил, что вино вполне приличное, а не та кислятина, которой обычно потчуют гостей в местных заведениях.

Сам виновник сегодняшнего мероприятия стоял в дальнем углу: грузный, широкоплечий, с бородой, подстриженной так, чтобы не падала в тарелку, и, судя по пятнам на вороте, не всегда успешно. Вокруг него крутились двое помощников и какой-то местный торговец, который заглядывал купцу в глаза с преданностью дворовой шавки, учуявшей мясо из хозяйской кухни.

Дар показал то, что я примерно ожидал: спокойствие, уверенность и лёгкую скуку. Ранг В, причём это потолок, которого он достиг семнадцать лет назад, но даже без Дара было видно, что эта махина продолжает держать себя в отличной форме и при желании может навалять большинству присутствующих.

Впрочем, дрался Жилин давно, а вот торговал каждый день, и именно это делало его по-настоящему опасным собеседником. Путь от ходока, который таскает добычу из Мёртвых земель за копейки, до купца, который ворочает караванами на полконтинента, не проходят на одном везении. Такой человек за свою жизнь выслушал тысячи предложений, раскусил сотни врунов и похоронил десятки конкурентов, так что дешёвые трюки с ним точно не прокатят.

Так что говорить надо будет прямо и по делу.

Я свернул Дар и обвёл зал обычным взглядом, отмечая расстановку фигур на доске. Кондрат стоял у противоположной стены, и выглядел так, будто мысленно находился где-то очень далеко от этого зала. Он поймал мой взгляд, коротко кивнул, и на этом наш «разговор» закончился, потому что всё, что нужно было сказать друг другу, требовало совсем другой обстановки.

Я отвёл взгляд и уже собирался поискать Гнедича, когда Серафима тронула меня за локоть.

– У него хорошее настроение, – сказала она, кивнув куда-то в сторону стола с закусками.

Проследив за её взглядом, я обнаружил пернатого, который, само собой, уже освоился в этом зале, как в собственной столовой. Сизый стоял у блюда с нарезанным мясом, склонив голову набок, и с видом знатока выбирал следующий кусок, хотя предыдущие проглотил с такой скоростью, что официант рядом, судя по всему, даже не успел заметить, куда они делись.

– Подозрительно хорошее, – согласился я, уже прикидывая, что этот пернатый учудит сегодня.

Впрочем, Сизый мог подождать. Пока у него было мясо и хорошее настроение, он вполне мог обойтись без моего внимания, а это уже само по себе было подарком судьбы.

Я покосился на Серафиму. Бледно-голубое платье сидело на ней так, что у пары мужиков на лестнице чуть шеи не свернулись, когда мы поднимались к главному входу. Другое дело, что Серафима Озёрова в толпе незнакомых людей оставалась бочкой пороха рядом с открытым огнём, где достаточно одного косого взгляда или неосторожного слова, чтобы половина зала узнала на собственной шкуре, каково это – получить обморожение третьей степени. Но сегодня она держалась спокойно, и я даже позволил себе понадеяться, что вечер обойдётся без жертв.

Мы взяли по бокалу, нашли место у колонны и устроились наблюдать. Зал жил своей жизнью: атаманы гудели у дальней стены, купцы перешёптывались у противоположной, а между ними циркулировали официанты, чиновники и люди, чьё назначение в этом зале было мне пока неясно. Минут через десять, когда я уже успел рассмотреть большинство присутствующих и мысленно рассортировать их на полезных, бесполезных и потенциально опасных, взгляд снова зацепился за Жилина.

Купец стоял в дальнем углу, и к нему тянулись один за другим, как к святому источнику в засуху. Каждый что-то предлагал, каждый заглядывал в глаза, каждый старался понравиться.

Именно поэтому соваться к нему самому было нельзя. За сегодняшний вечер Жилин выслушает человек сорок таких просителей, и каждый из них придёт с протянутой рукой, а человек с протянутой рукой в глазах такого купца теряет половину веса ещё до того, как откроет рот.

Фамилия Морнов тоже не козырь, а скорее наоборот: серьёзные купцы сторонились работы с Великими Домами, потому что прекрасно знали, чем такое партнёрство заканчивается. Сначала тебе жмут руку, потом эту руку выкручивают, а потом отрывают вместе с плечом, и всё это с искренней улыбкой и уверениями, что тебе оказали великую честь быть обобранными такими уважаемыми людьми.

Так что мне нужно, чтобы Жилин захотел поговорить именно с Артёмом, а не с наследником Морнов. И для этого меня должны были правильно представить, с рекомендацией, которая заставит купца слушать, а не лениво отмахиваться от очередного мальчишки с громкой фамилией.

Кондрат отпадал. Даже с другого конца зала было видно, что атаман сегодня где-то не здесь: взгляд тяжёлый, отсутствующий, направленный куда-то внутрь себя. Да и просить Турова о чём-либо мне пока не хотелось, у нас и так предстоит серьёзный разговор перед его отъездом, и нагружать его ещё одним долгом до этого разговора было бы тактически глупо.

Оставался Гнедич. С комендантом давно пора было поговорить по-человечески, потому что такой человек, с его должностью, его аппетитами и привычкой совать нос в каждую щель, мог либо помогать, либо мешаться под ногами, и я предпочитал определить это сам, пока он не выбрал второе. Представление Жилину станет хорошим началом, проверкой на управляемость, а заодно покажет Гнедичу простую вещь: сотрудничество со мной приносит значительно меньше хлопот, чем попытки играть против.

Я поискал его глазами и нашёл у входа, но подойти пока не получалось: Гнедич обхаживал Феликса и Алису с таким рвением, что со стороны казалось, будто перед ним стоят не два молодых аристократа, а два сундука с золотом, которые вот-вот унесут, если он отвлечётся хотя бы на секунду.

Ладно. Подождём.

Ждать, впрочем, пришлось в компании. На приёмах всегда так: стоит остановиться у колонны с бокалом, и к тебе немедленно начинают стягиваться все, кому что-нибудь нужно, потому что человек с бокалом у колонны – это универсальная мишень, на которой крупными буквами написано «свободен для разговора».

Первым подгрёб Савельев, мелкий скупщик, которому Надежда сбывала остатки товаров, не дотянувших до её весьма строгого понимания о качестве ассортимента. Минуты три он тряс мне руку и с таким жаром расхваливал наши зелья, будто собирался номинировать их на имперскую премию. А дальше жар внезапно сменился вселенской скорбью, и лицо приобрело то выражение страдальческой нужды, которое у торговцев появляется ровно за секунду до слова «скидка».

Времена, оказывается, нынче тяжёлые, торговля еле дышит, а наценки такие, что честному скупщику впору самому идти в Мёртвые земли. Так что если бы уважаемый Артём Родионович нашёл в своём великодушном сердце возможность скинуть процентов десять с партии, Савельев бы это запомнил, оценил и при случае непременно отблагодарил.

Я ему ответил, что великодушное сердце у меня имеется, но открывается оно исключительно после того, как партнёры закрывают задолженность за прошлые две партии, а у Савельева, если мне не изменяет память, с этим пока негусто. Скупщик растворился в толпе так быстро, будто его втянуло сквозняком.

Следом набежал чиновник из канцелярии коменданта, потный, сладкоголосый, из той неистребимой породы людей, которые начинают каждое предложение с «я вот тут подумал» и заканчивают просьбой, от которой невозможно отделаться без прямого хамства.

Сегодня этот подумал о том, что у него есть дочка. Двадцать лет, дар определили ещё в детстве, но ни одна из столичных Академий её не приняла, потому что потенциал, по мнению всех, кто смотрел, оставлял желать лучшего. Отца это, впрочем, не останавливало. Единственная дочь, годы вложений, репетиторы, частные наставники, и после всего этого признать, что деньги ушли в пустоту? Нет уж, лучше найти нового наставника и попробовать ещё раз.

И тут, какая удача, в Сечи объявился молодой наставник, который, если верить слухам, творит чудеса даже с казалось бы безнадёжными случаями. И если бы многоуважаемый Артём Родионович нашёл время хотя бы взглянуть на девочку, то благодарность отца, как он сам выразился, «не будет иметь границ».

Я выслушал, поблагодарил за доверие и сказал, чтобы тот привёл дочь на следующей неделе, и я лично на неё посмотрю. Чиновник ушёл сияющий, будто я только что подписал его девочке пропуск в светлое будущее, хотя на самом деле не пообещал ровным счётом ничего.

– Я знаю его дочь, – сказала Серафима, когда чиновник отошёл достаточно далеко. – Бездарная и тупая, причём второе хуже первого, потому что бездарность можно компенсировать трудом, а тупость ничем не лечится.

– Жёсткая ты…

– Зато честная, – поправила Серафима. – Ты зря тратишь время.

– Может быть. А может, и нет. Я посмотрю на неё Даром и скажу точно, что в ней можно развить, потому что иногда проблема не в человеке, а в том, что все вокруг искали в нём что-то не то. А если она действительно окажется безнадёжной, я всегда смогу вежливо отказать. Зато прямо сейчас, не потратив ничего, кроме пары минут вежливого разговора, я получил благодарного чиновника в канцелярии коменданта, который уверен, что я оказал ему личную услугу. А такие контакты, Сима, могут когда-нибудь да пригодиться.