Текст книги "Восхождение Морна. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

В кино из прошлой жизни это выглядело просто: герой небрежно напевал пару нот, музыканты переглядывались, кто-нибудь пробовал на инструменте, остальные подхватывали, и через десять секунд весь оркестр в полном составе наяривал правильный ритм. Красиво, элегантно и абсолютно неправдоподобно, особенно если учесть, что петь я не умел ни в той жизни, ни в этой.

– С пары нот, говорите? – переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. – Ловлю на слове.

Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:

– Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…

В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.

Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.

Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование – вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.

Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…

– Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?

Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.

– Ваше благородие, это ж кабацкие песни, – скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. – А тут архимаг Длани Императора сидит, люди из столицы, чиновники… Нам же потом голову оторвут.

– Архимаг – нормальный мужик, – сказал я. – Поверь мне, он тоже хочет повеселиться, а не слушать ваши похоронные марши. А если кто-то начнёт возмущаться, валите всё на меня. Скажете, наследник Морнов совсем крышей поехал, пригрозил и заставил вас играть эту безвкусицу.

Музыканты переглянулись. По лицам было видно, что перспектива свалить вину на сумасшедшего аристократа их не то чтобы успокоила, скорее добавила новых поводов для беспокойства, но желание наконец-то сыграть по-настоящему оказалось сильнее страха. Скрипач кивнул флейтисту, флейтист кивнул виолончелисту, и с первых же нот стало ясно, что эти четверо всю жизнь играли совсем не ту заунывную тягомотину, которую заставляла их играть Гнедич.

Мужики умели играть. И, судя по первым нотам, ещё и соскучились по нормальной музыке не меньше, чем весь этот зал, потому что мелодия ворвалась в помещение так, как свора гончих врывается в комнату, где три часа заседали чиновники: шумно, нагло, с полным пренебрежением к протоколу. Задорная, хулиганская, с таким ритмом, который не просил, а требовал, чтобы ему подчинились.

Первая пара ног затопала через пять секунд, вторая через десять, а через полминуту по залу прошла волна, от которой люди распрямились, улыбнулись и вспомнили, что у них есть тела, которые умеют не только стоять с бокалами и медленно деревенеть.

Атаманы у дальней стены проснулись окончательно и начали отбивать ритм кулаками по столу так, что подпрыгивала посуда. Чиновники со стеклянными глазами моргнули, переглянулись и начали неуверенно покачивать головами, будто их тела вспоминали давно забытые движения. Даже моя соседка из канцелярии подняла голову с мужнего плеча, огляделась так, будто заснула на похоронах и проснулась на свадьбе, и потянулась за бокалом.

– Твоя химера совершенно права насчёт музыки, – раздался рядом знакомый низкий голос, от которого рёбра привычно завибрировали. – До этого было действительно паршиво.

Я обернулся. Громобой стоял в двух шагах с бокалом, который в его ладони смотрелся как напёрсток в руке кузнеца.

– Правда, способ донесения оставляет желать лучшего, – он кивнул в сторону Сизого. – Твоя попытка спеть, впрочем, тоже.

– Зато зал теперь танцует. А значит, своей цели я в итоге достиг. Разве не это главное?

Громобой хмыкнул и двинулся дальше.

Зал тем временем ожил. Пары выходили на расчищенное пространство, и вечер из официального приёма постепенно превращался в то, чем приёмы в Сечи, судя по всему, всегда заканчивались: в попойку с танцами, только в чуть более дорогих декорациях и с чуть менее разбитой мебелью. Хотя второе, учитывая присутствие Сизого, было вопросом времени.

Я отошёл от музыкантов и направился к Серафиме. Она стояла у колонны с пустым бокалом и следила за танцующими. Со стороны могло показаться, что ей всё равно, но я уже знал её достаточно, чтобы не покупаться на эту ледяную маску. Она хотела танцевать. Просто за три года в Сечи её ни разу никто не приглашал. Ну или приглашали, но совсем не те, кого она хотела бы видеть в качестве своей пары.

– Потанцуем?

Она подняла бровь, и в этом коротком движении уместилось столько всего, что хватило бы на целый разговор: «ты серьёзно?», «ты вообще умеешь?», «если наступишь мне на ногу, я заморожу тебе самое дорогое…». Но меня не обманешь. Под всей этой бронёй прятался простой, до смешного человеческий вопрос – «пожалуйста, скажи, что ты сейчас серьёзно».

– Ты танцуешь? – невинно поинтересовалась она.

– А ты сомневаешься? – я протянул руку.

Её пальцы легли в мою руку, и я краем глаза поймал усмешку Алисы на другом конце зала. Знакомая такая усмешечка, снисходительная, из разряда «ох сейчас кто-то опозорится…».

Оно и понятно – прежний Артём, судя по обрывкам памяти, танцевал примерно так же, как дрался, то есть отвратительно. Бальные залы мелькали в его воспоминаниях часто, но радости от этих вечеров у него практически не было, потому что каждый из них заканчивался отдавленными чужими ногами и вежливыми улыбками партнёрш, за которыми прятались мольбы о спасении. Бывшая невеста это прекрасно помнила и уже предвкушала зрелище.

Жаль её разочаровывать… но, кажется, придётся.

Танцевать я научился ещё в первые месяцы в этом теле, потому что понимал простую вещь: рано или поздно мне придётся играть в аристократические игры, а аристократ, который не умеет танцевать, выглядит примерно так же убедительно, как боец, который не умеет стоять в стойке. Манеры, осанка, танец – это всё часть доспеха, который нужен при дворе не меньше, чем стальной на поле боя. Так что пока прежний Артём спотыкался на каждом шагу, я потратил немало вечеров, вбивая в это тело то, что оно должно было уметь от рождения, но почему-то не удосужилось выучить.

Мы вышли в центр зала, музыка подхватила, и ноги пошли сами – уверенно, точно, будто тело только и ждало этого момента, чтобы наконец показать, на что способно. Рука на талии вела так, как должна вести, а повороты шли гладко, будто я занимался этим всю жизнь.

Мне оставалось только получать удовольствие, которое, надо признать, было двойным: от танца с красивой девушкой и от того, как медленно, по миллиметру, сползала усмешка с лица Алисы на другом конце зала. Вот это зрелище я бы с удовольствием поставил на паузу и пересматривал снова и снова.

Серафима первые такты была зажата, и я чувствовал это рукой на её талии: мышцы под тканью платья напряжены, шаги осторожные, короткие. Оно и понятно – девушка, которая привыкла контролировать всё вокруг себя, теперь должна была довериться кому-то другому, а для Серафимы Озёровой это было примерно тем же, чем для ходока оставить оружие у входа в Мёртвые земли.

Но на втором круге что-то отпустило. Её шаг стал шире, пальцы на моём плече разжались, и она наконец позволила мне вести по-настоящему, а не бороться с ней за каждый поворот.

Краем глаза я заметил, как Алиса вытащила Феликса в центр зала и встала в пару прямо напротив нас. Оба двигались уверенно, со столичным лоском, который вбивается в тело годами частных уроков и бальных вечеров. Вызов был настолько откровенным, что его считал даже Сизый с набитым клювом на дальнем конце зала. Бывшая невеста решила устроить маленький спектакль… показать залу, что настоящая пара – вот она, а старший Морн со своей ледяной ведьмой просто заполняет пустое место на паркете.

Что ж, Алиса. Давай поиграем.

Я ускорил шаг, и Серафима, не задумываясь, подстроилась. Вот что значит ранг В и рефлексы, отточенные годами тренировок – её тело реагировало на каждое моё движение быстрее, чем голова успевала включиться. Поворот, ещё один, быстрее, резче, и она не просто следовала, а летела, будто мы репетировали это месяцами. Фиолетовые глаза блеснули азартом.

Но надо отдать должное и Алисе с Феликсом – танцевали они действительно хорошо. Столичная школа чувствовалась в каждом движении, выверенные шаги, отточенные повороты, всё как по учебнику. Но «по учебнику» – это их потолок, а мы с Серафимой танцевали так, будто сами этот учебник и написали.

Музыканты почуяли азарт и начали разгоняться, подкручивая темп с каждым куплетом. Мы с Серафимой разгонялись вместе с ними, и чем быстрее неслась мелодия, тем отчётливее становилась разница между нами и парой напротив. Феликс держался достойно, но на очередном ускорении сбился на полшага, потом ещё на полшага, и по лицу Алисы я видел, как бывшая невеста медленно осознаёт, что затеянный ею спектакль пошёл совсем не по сценарию.

Когда музыканты вломили на полную, они окончательно сбились с ритма. Алиса что-то процедила Феликсу сквозь зубы, тот побледнел, и через секунду они уже уходили с паркета. Быстро, молча, не оглядываясь. Красиво проигрывать бывшая невеста никогда не умела…

Мы с Серафимой остались одни, и последний куплет отработали под нарастающий рёв зала. На финальном такте я крутанул её в быстром развороте, перехватил за талию и остановил ровно в тот момент, когда смычок скрипача замер на последней ноте. Она выдохнула, фиолетовые глаза блеснули совсем близко, и на долю секунды весь этот зал, все эти люди, вся эта Сечь перестали существовать.

А в следующее мгновение зал взорвался. Не вежливыми хлопками, а настоящими, грубыми, с рёвом и свистом, потому что в Сечи умели ценить зрелище, будь то хороший бой или хороший танец. Атаманы колотили кулаками по столам так, что подпрыгивали бокалы, кто-то заорал «давай ещё!», а музыканты, красные и мокрые от пота, переглядывались с ошалелыми улыбками людей, которым впервые за долгое время дали сыграть по-настоящему.

– Ты хорошо танцуешь, – сказала Серафима, тихо, с лёгким удивлением.

– У меня хорошая партнёрша.

Она чуть сжала пальцы на моём плече и ничего не ответила. Я не сразу убрал руку с её талии, а она не сразу отступила. Взгляд у неё был такой, что будь мы сейчас одни, от этого зала остались бы одни головешки. И судя по тому, как участилось её дыхание, она думала примерно о том же.

– Неплохо, молодой Морн, – раздался за спиной голос. – Очень неплохо.

Я обернулся. Громобой стоял рядом с Мирой, и физиономия у архимага была такая, какая бывает у старого бойца, когда он смотрит на молодняк и думает «ладно, щенки, теперь папка покажет, как это делается по-настоящему». Мира стояла рядом с ним, грациозная и спокойная, как кошка перед прыжком.

– Позволите? – она кивнула на паркет.

Мы отступили. Громобой протянул Мире руку, она приняла её, и музыканты, будто почуяв, что происходит что-то особенное, заиграли совсем другую мелодию – глубокую, тягучую, с басовой нотой виолончели, которая забралась под рёбра и загудела где-то внутри.

Зал резко затих…

А потом эта парочка начала танцевать, и я понял, что никогда в жизни, ни в этой, ни в предыдущей, не видел ничего подобного…

Глава 13
Они уже здесь…

Я уже видел, как двигаются люди, превратившие собственное тело в инструмент запредельной точности. Чемпионы мира, олимпийцы, бойцы, которых я тренировал или с которыми стоял в одном ринге. Тысячи часов работы превращали каждое движение в рефлекс, и каждый шаг, каждый поворот, каждый перенос веса выглядел единственно возможным, будто другого варианта не существовало в природе.

Так вот, эти двое были на три головы выше всего, что я видел за обе жизни. Талант и тренировки тут ни при чём, потому что никакие тренировки не объясняли то, что сейчас творилось на паркете комендантской резиденции.

Громобой шагнул, и пол под его ногой просел, образовав углубление точно по форме подошвы. Потом мягко вытолкнул стопу обратно, как пружина, и следующий шаг получился невесомым, парящим, физически невозможным для полутора центнеров мышц и костей.

Бурые линии земляной печати на его лице разгорелись, и я впервые увидел их не как татуировку, а как-то, чем они были на самом деле: карту силы, которая уходила вниз через паркет, через камень фундамента, в саму породу холма, на котором стояла резиденция. Порода отвечала, и я чувствовал это подошвами ног, позвоночником, затылком, как вибрацию, от которой хотелось посмотреть вниз и проверить, не расходится ли пол у тебя под ногами.

Свечи в канделябрах разом дёрнулись, будто кто-то невидимый дунул на весь зал. Вино в бокалах пошло рябью, я машинально придержал свой, потому что под резиденцией будто проснулось что-то большое, недовольное, и начало ворочаться в такт музыке. По залу прокатился общий вздох, когда десятки людей разом осознали, что камень под ними перестал быть надёжной опорой.

Первые такты они шли медленно, почти церемониально. Громобой вёл, каждый его шаг вминался в пол с тяжестью, от которой вибрировали столы. Мира отвечала, скользя ему навстречу так, будто паркет сам нёс её. Они кружили, не торопясь, привыкая друг к другу, как два клинка, которые пробуют чужую сталь перед настоящим боем.

Виолончель задала новый ритм, и они ускорились.

Громобой перестал шагать и начал танцевать по-настоящему. Пол проседал под ним с каждым тактом, выталкивал обратно пружиной, и архимаг отлетал в следующее движение с лёгкостью, от которой хотелось протереть глаза. Я видел, как работает его опорная нога: колено, стопа, бедро двигались с идеальной биомеханикой, усиленной магией до уровня, на котором собственный вес переставал что-либо значить.

Мира мгновенно подхватила новый темп, и я просто залюбовался тем, как она двигается. Потому что каждый разворот перетекал в следующий без паузы, без того микроскопического зазора, в котором обычный боец перестраивается, а противник бьёт. У гепарды этого зазора просто не существовало, будто тело химеры собрали из чего-то более совершенного, чем человеческие мышцы и кости.

Скрипач вцепился в смычок, мелодия рванула вперёд, и эти двое рванули вместе с ней.

Громобой крутил Миру на вытянутой руке, пол трещал под его опорной ногой, а она в каждом развороте выгибалась по траекториям, которые человеческий скелет в принципе бы не пережил. Проходила через положения тела, после которых обычную женщину пришлось бы собирать по частям, и выходила из них так плавно и естественно, будто её тело вообще не знало понятия «предел». Золотистые волосы летели за ней, окутанные тонким свечением, которое разгоралось ярче с каждым новым поворотом.

Я наконец понял, что именно видел перед собой. Это был не танец, а… спарринг. Два ядра запредельной мощности, работающие в абсолютной гармонии, читающие друг друга без слов, без пауз, без единого сбоя. За тридцать лет тренерской карьеры я встречал такую синхронность дважды: оба раза это были пары, которые тренировались вместе больше десяти лет. А эти двое знали друг друга от силы пару часов.

Ну ничего себе…

Мелодия понеслась к финалу, и Громобой подбросил Миру одной рукой, будто она весила не больше перчатки. Она взлетела, развернулась в воздухе вокруг оси, которой не существовало, со звериной лёгкостью, на которую способно только тело химеры. На мгновение мелькнули её глаза: вертикальный зрачок, золотое свечение радужки, взгляд хищника, который наслаждается каждой секундой полёта.

Потом она опустилась в руки Громобою, он прижал её к себе, музыка оборвалась. Зал перестал дышать.

Я оглянулся. Открытые рты, остекленевшие глаза, забытые бокалы, из которых вино капало на пол. Жилин подался вперёд, на его обычно непроницаемом лице застыло искреннее, почти детское изумление.

Серафима сжала мой локоть. Пальцы были холодными, но не от магии, а от того, что кровь отхлынула от рук. Она видела не просто красивый танец, а два ядра, работающих в унисон, и для девушки, которая месяцами билась с собственной силой, пытаясь обуздать то, что жило в ней своей жизнью, это зрелище было тем же, чем для молодого бойца первый чемпионский бой вживую. Ты видишь вершину, понимаешь, куда идти, и одновременно осознаёшь, какая пропасть тебя от неё отделяет.

– Вот, – выдохнула Серафима. – Вот к чему надо стремиться…

Моя подруга была абсолютно права. Вот так выглядит настоящая сила, когда её хозяевам не нужно ничего доказывать и они просто делают то, что умеют. До этого уровня мне расти годы, может быть десятилетия, но впервые за обе жизни я точно видел, куда именно двигаться, а это уже полдороги.

Работаем, Артём. Работаем.

После танца Жилин наконец остался один у дальней стены, привалился к ней широким плечом с бокалом в руке и таким облегчением на лице, будто просители, осаждавшие его весь вечер, были зубной болью, которая наконец отпустила. Корпус чуть развёрнут к выходу, взгляд пустой, расфокусированный, как у человека, который больше не собирается никого слушать.

Мужик откровенно устал от чужих просьб и предложений, и если я хочу с ним поговорить, делать это надо сейчас, потому что потом будет поздно.

Самое время напомнить Гнедичу о нашем маленьком уговоре, но комендант и тут меня опередил, материализовавшись рядом раньше, будто всё это время караулил из-за ближайшей колонны. Откуда он взялся, я даже не заметил, что для человека его комплекции и громкости было само по себе достижением.

– Артём Родионович! – голос у коменданта звенел чуть громче, чем требовалось, а улыбка расползлась шире, чем позволяли обстоятельства. Весь вечер вымотал его основательно. Под глазами залегли тени, на висках блестел пот, безупречный мундир сбился на плече, и в целом Гнедич напоминал извозчика, который три часа подряд гнал лошадей по раскисшей дороге и мечтал только о том, чтобы кто-нибудь забрал у него вожжи. – Я как раз вас искал! Обещание есть обещание, а Борис Гнедич слово держит, это вам любой подтвердит.

Он произнёс это с такой гордостью, будто «держать слово» было редким ремеслом, которому он обучался годами, а не базовым требованием к человеку. Впрочем, для коменданта Сечи это, пожалуй, и впрямь было достижением.

– Тимофей Андреевич сейчас один, момент идеальный, – Гнедич заговорщески понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах дорогого одеколона, смешанного с нервным потом. – Я вас представлю, скажу пару тёплых слов, обрисую перспективы. Поверьте, после моей рекомендации он будет слушать вас совсем иначе, чем всех этих… – он неопределённо махнул рукой в сторону зала, одним жестом списав в утиль всех просителей, которые осаждали Жилина весь вечер.

Удивительное дело. Усталость, которая минуту назад читалась в каждой складке его лица, испарилась, стоило Гнедичу заговорить о деле, в котором маячила хорошая прибыль. Глаза заблестели, спина выпрямилась, голос окреп. Я видел такое у старых промоутеров в прошлой жизни: мужик весь день на ногах, еле языком ворочает, но стоит заговорить о деньгах, и глаза загораются, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Гнедич был из той же породы.

– Идёмте, Артём Родионович, идёмте, пока к нему снова кто-нибудь не прилип.

Мы двинулись через зал. На ходу Гнедич преобразился окончательно: расправил мундир, пригладил волосы, подтянул осанку, и к тому моменту, когда мы подошли к Жилину, от вымотанного чиновника не осталось следа. Передо мной шагал комендант Сечи, излучающий покровительственное радушие, как печка излучает тепло, то есть без малейшего усилия и вне зависимости от того, нуждается ли в нём кто-нибудь.

Жилин заметил нас шагов за десять. Взгляд скользнул сначала по Гнедичу, потом по мне, и задержался на секунду дольше, чем на коменданте.

– Тимофей Андреевич! – Гнедич расцвёл, будто встретил любимого родственника после годовой разлуки. – Позвольте представить вам молодого человека, о котором вы наверняка уже наслышаны. Артём Родионович Морн, наследник дома Морнов, человек, который за считанные месяцы произвёл в нашем скромном городе настоящий переворот. Лавка, страховая система, арена, связи с лучшими людьми Сечи, и это, поверьте, только начало. Я лично наблюдаю за его успехами с самого первого дня и могу сказать со всей ответственностью…

– Борис Семёнович, – Жилин негромко перебил его, и в голосе было ровно столько вежливости, чтобы формально не обидеть, и ровно столько стали, чтобы комендант заткнулся на полуслове. – Благодарю за представление. Дальше мы с Артёмом Родионовичем разберёмся сами.

Гнедич замер с недоговорённой фразой на губах, и на долю секунды в его глазах мелькнула растерянность, почти обида, как у собаки, которую пнули за принесённую палку. Но комендант Сечи не продержался бы на своей должности столько лет, если бы не умел быстро оценивать ситуацию.

Я буквально увидел момент, когда в его голове щёлкнуло: представление состоялось, своё дело он сделал, три процента отработаны, а значит можно с чистой совестью вернуться к Громобою и Мире, где можно было сорвать куш покрупнее.

Растерянность сменилась облегчением так быстро, что кто-нибудь менее внимательный и не заметил бы. Комендант натянул улыбку, кивнул, пробормотал «разумеется, разумеется, если что – зовите» и нырнул в толпу гостей, уже высматривая на ходу, куда подевался архимаг.

Мы остались вдвоём, и я наконец увидел Жилина вблизи.

Мужик был здоровый, широкий в плечах, из тех, кого с первого взгляда хочется обойти стороной в тёмном переулке. Руки большие, с короткими пальцами и сбитыми костяшками, которые никакие дорогие перстни не могли сделать купеческими. Лицо широкое, обветренное, будто его двадцать лет подряд шлифовали ветром и солнцем Мёртвых земель, и судя по результату, Мёртвые земли старались на совесть.

Купеческий кафтан сидел на этих плечах как седло на быке: дорого, аккуратно, но под кафтаном пряталась совсем другая порода, и порода эта лезла наружу в каждом жесте, в каждом повороте головы, в манере стоять, расставив ноги чуть шире, чем положено приличному торговцу.

Дар я активировал на подходе, ожидая увидеть знакомую картину: цифры, строчки, характер человека как на ладони. Но вместо этого пошла какая-то дичь…

Усталость прыгала с двадцати на шестьдесят и обратно, расчёт показывал одновременно четырнадцать и сорок один, а строчка эмоционального состояния мерцала, расплываясь и собираясь заново, будто дар пытался считать двух разных людей, запихнутых в одно тело.

Подождите-ка… Две разные личности… где-то я такое уже видел…

Я чуть не споткнулся на ровном месте, потому что последний раз дар выдавал такую кашу на дуэли с Корсаковым. Тогда я списал это на помехи, на стресс, на собственную неопытность. А потом Корсаков обернулся в огромного медведя, и всё встало на свои места. Двойное считывание означало, что внутри человеческой оболочки пряталось что-то ещё, что-то, чему дар не мог подобрать единый профиль, потому что профилей было два.

Но выводы делать рано. Корсаков в человеческом обличии выглядел нормально, только агрессия пёрла из него постоянно, потому что звериная сущность рвалась наружу и он еле сдерживал её, отчего бесился ещё сильнее.

Жилин же, если верить слухам, всегда спокоен как удав. Хотя, если подумать, «спокоен как удав» может оказаться не просто фигурой речи, и тогда я бы многое отдал за то, чтобы посмотреть, как Тимофей Андреевич Жилин, имперский купец и бывший ходок, разворачивается посреди торгового зала в чешуйчатую тварь длиной метров в десять.

Я мысленно хмыкнул и убрал эту картинку подальше. Никаких доказательств, одни домыслы. Но запомним, Артём. Обязательно запомним.

– Морн, – сказал он, окинув меня взглядом, каким опытный барышник оценивает жеребца, которого привели на ярмарку. – Надо же, какие люди в нашей дыре… целый наследник Великого Дома! Папенька отправил характер закалять или сами приехали, по зову сердца?

Он произнёс «наследник Великого Дома» так, как произносят «породистый щенок», с ленивой снисходительностью человека, который в жизни повидал столько аристократов, что давно перестал воспринимать их всерьёз.

– Считайте, что по зову сердца, – ответил я. – Но характер, как видите, закалился.

– Вижу, – усмехнулся Жилин. – Так чего тебе надо, парень? Только давай без этого вот «взаимовыгодное партнёрство» и «уникальная возможность», потому что за вечер мне этого дерьма в уши налили столько, что хватит на бочку. Говори коротко и по делу, или допиваю вино и ухожу.

Бывший атаман разговаривал со мной как старый волк с щенком, который забрёл не на свою поляну, и расчёт был простой: мальчишка занервничает, начнёт торопливо выкладывать цифры, лишь бы большой дяденька не передумал его слушать. Приём старый, как мир. В прошлой жизни крупные промоутеры проделывали его с каждым новым бойцом: давили тоном, показной скукой, мелкими унижениями, пока мальчишка не заторопится и не уступит на условиях.

– Тимофей Андреевич, – сказал я спокойно, без улыбки и без попытки понравиться. – Давайте сэкономим друг другу время. Вы бывший атаман, построивший караванную империю и до сих пор держите в Сечи столько глаз и ушей, что Гнедич со своей канцелярией нервно курит в сторонке. И вы хотите сказать, что не знаете, чем я тут занимаюсь?

Вместо ответа, Жилин только криво ухмыльнулся.

– Вы прекрасно знаете и про лавку и про идею со страховками, – продолжил я, не повышая голоса и не убирая лёгкой улыбки. – Вы знаете, что мадам Роза меня поддержала, и, рискну предположить, знаете даже про мои проблемы с Кривым и Щербатым. Купец вашего уровня не приезжает в город, не выяснив заранее, кто тут чем дышит. А значит сейчас вы не пытаетесь понять, стою ли я вашего времени. Вы пытаетесь прогнуть меня, показать, кто здесь главный, и посмотреть, как я буду из этого выкручиваться.

И снова только молчание.

– Так вот, Тимофей Андреевич, – сказал я. – Мне нужен торговый партнёр для выхода на имперские рынки, и вы лучший кандидат из тех, что есть, но далеко не единственный. Вам нужен продукт, которого нет у конкурентов, и я готов его предложить, но только на равных условиях и без вашего снисходительного тона. Вы мне не благодетель, я вам не проситель, так что-либо мы садимся за стол как два взрослых человека, которым есть что предложить друг другу, либо я найду другие выходы на имперские рынки. Это будет дольше, возможно даже дороже, но решу эту проблему. И вопрос тут не в том, выйду ли я на имперские рынки, а в том, будете ли вы в этом участвовать.

Жилин молчал секунд десять. Потом медленно отпил из бокала и впервые за весь разговор повернулся ко мне всем корпусом.

– Ладно, парень. Допустим, ты не такой дурак, каким должен быть в твоём возрасте. Что конкретно ты предлагаешь?

– У меня алхимическая лавка с хорошим оборотом и склад, на котором скапливаются излишки. Мне нужен канал сбыта на имперские рынки.

Жилин поморщился, будто я предложил ему торговать репой.

– Излишки со склада, – повторил он с интонацией человека, которому только что предложили пересчитать мелочь. – Парень, я гоняю караваны по всей Империи. Излишки со склада для меня даже не строчка в книге расходов, это примечание мелким шрифтом на полях. Забрать их не проблема, но ради этого ты мог поговорить с любым из моих приказчиков, а не тратить моё время на приёме.

Он замолчал, но не отвернулся, и я понял, что пауза была не финалом разговора, а приглашением продолжить. Жилин ждал чего-то ещё, чего-то, ради чего действительно стоило тратить его время.

– Это входной билет, Тимофей Андреевич, а не основное блюдо, – сказал я. – Основное блюдо – страховая система. Она уже работает в Сечи и приносит стабильную прибыль. Масштабируется на что угодно, в том числе на караваны, которые, насколько я знаю, теряют грузы с удручающей регулярностью.

Вот тут Жилин перестал изображать скучающего дядюшку.

– Страховки на караваны, – повторил он медленно, пробуя слова на вкус. – Занятно. И давно работает?

– Третий месяц. Ходоки платят взнос перед каждым выходом в Мёртвые земли. Если не вернулся или вернулся калекой, семья получает выплату. Пять категорий риска, формулы привязаны к статистике выживаемости по зонам.

– Кто считал?

– Один талантливый паренёк, с которым я познакомился в Академии.

Жилин заинтересованно хмыкнул.

– Цифры? – коротко спросил он.

Я озвучил их без воды: количество застрахованных, взносы по категориям, статистику выплат за первые месяцы, маржу и прогноз на сезон.

Жилин молчал секунд десять после того, как я закончил, и по лицу было видно, что он прогоняет мои цифры через собственный опыт и пока не находит, к чему придраться. Потом он сделал то, чего я не ожидал: негромко рассмеялся.

– Парень, – сказал он, и в голосе появилось что-то новое, похожее на уважение, разбавленное иронией. – Ты мне сейчас пересказал схему, которую я пытался протащить через Торговую гильдию восемь лет назад.

Этот ход я не предусмотрел. Жилин додумался до страховой схемы сам, без подсказок из другого мира, просто на чистом купеческом чутье и двадцатилетнем опыте Мёртвых земель, и это вызывало уважение. Но это же и усложняло разговор, потому что теперь мне нужно было не просто продать идею, а объяснить человеку, который на ней обжёгся, почему у меня получится то, что не получилось у него.

– Не прошло? – спросил я.

– Не прошло, – подтвердил он. – Гильдия сказала, что это «слишком сложно для простых людей». А простые люди сказали, что не будут платить за то, чего не видят. Знакомо звучит?

– Очень.

– И что ты сделал по-другому?

– Перестал объяснять и показал результат. Выплатил семье погибшего ходока из своего кармана, и через две недели очередь стояла сама, потому что людям плевать на логику и расчёты, зато они прекрасно понимают язык живых денег, выданных вдове на глазах у всего города.