Текст книги "Восхождение Морна. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3
Время разруливать проблемы

Когда мы вернулись в лавку, Надя сразу прошла за прилавок и взялась перебирать пучки сушёного жабника, но пальцы двигались слишком быстро, без обычной алхимической точности, а южный акцент, который проступал всякий раз, когда она волновалась, пробивался сквозь бормотание так отчётливо, будто она и не пыталась его скрывать.

Ей нужно было чем-то занять себя, а жабник просто подвернулся под руку.

Ходоки ждали у входа. Трое.

Старшего я узнал: один из людей Грача, широкоплечий, со шрамом от уха до воротника задубевшей кожаной куртки. Из тех редких мужиков, которые говорят «видел своими глазами» и имеют в виду ровно это, потому что врать таким просто не приходит в голову, а приукрашивать они считают чем-то вроде женского рукоделия. За ним переминались двое помоложе, и оба выглядели так, будто долго шли, мало ели и сейчас мечтали только о горячем супе и горизонтальной поверхности.

– Господин Морн. – Старший стянул шапку и мял её в кулаке, не зная, куда девать руки. – Грач велел доложить, что сенсор наконец взял след – последний, который у нас оставался, – и мы вышли на гнездовье тех тварей, что положили ватагу, с которой сын госпожи Ковалёвой уходил в Мёртвые земли.

Надя за прилавком перестала перебирать жабник, и пальцы сжали пучок так, что стебли хрустнули – она ждала этих новостей полгода, меняла ватагу за ватагой и тратила деньги, которых не было. Я накрыл её ладонь своей и чуть сжал.

– Продолжай.

– Паучьи гончие, как следопыт и говорил с самого начала. – Ходок поморщился. – Логово нашли в овраге за вторым холмом, настолько глубокое, что пришлось спускаться на верёвках. Паутина по стенкам в три слоя, старая уже и потемневшая, но держится – а это значит, что твари ушли недавно, с неделю назад, может, чуть больше. Само гнездо пустое, только кости на дне.

Он помолчал, переступив с ноги на ногу.

– Много костей, господин. Очень много.

За его спиной один из молодых мрачно уставился в пол.

– Четверых опознали там же, – продолжил старший, и голос стал глуше. – Вернее то, что от них осталось. В основном, по снаряжению – ремни, бляхи и прочее, чего эти твари не могут переварить. У одного нож с костяной рукоятью был, его в городе все знали. А так бы не опознали, потому что гончие… – он дёрнул щекой. – Ну вы понимаете. Кокон, потом высасывают, остатки в паутину. Через день-два уже не разберёшь, кто где. Мы весь овраг прочесали, на несколько сотен метров вокруг. Каждый куст. Каждую щель.

Надя за спиной молчала. Только дыхание стало более тяжёлым.

– А пятый?

Ходок потёр шею.

– Ковалёва нет. – Он покачал головой, и по тому, как он это произнёс, было ясно, что сам до сих пор не может себе этого объяснить. – Совсем нет. Ни тела, ни костей, ни кокона, ни единой тряпки. Я сам три раза весь овраг обошёл, паутину руками обдирал, в каждую нору лез. Ребята по склонам лазили – вдруг тело наверх вытащили или оттащили куда. Но ничего, будто его там отродясь не стояло.

Он провёл ладонью по затылку.

– Я двадцать лет в ходоках, всякого насмотрелся, – сказал он медленно, будто сам себя проверял. – Времени прошло много, следов давно нет, это понятно, с этим не спорю. Но вот что странно: четверо есть, пусть и костями, а от пятого – ничего. Совсем ничего, даже кокона пустого нет. Гончие всех убивают на месте, не таскают добычу далеко, незачем им. Почему четверо в овраге, а один как сквозь землю провалился – этого я понять не могу.

Он покосился на Надю, потом на меня.

– Следопыт наш тоже голову чесал и ничего путного сказать не смог, а он своё дело знает, я за него ручаюсь. Мы с ним перебрали варианты. Либо тело утащила какая-то тварь покрупнее гончих, за Четвёртый порог или дальше, но тогда бы следы остались – кровь, борозды, клочья, хоть что-нибудь. Тварь, которая волочит тело, по воздуху его не несёт. А там чисто, будто метлой подмели. Либо…

Он осёкся и снова покосился на Надю.

– Говори, – сказал я ровно.

– Либо он сам ушёл, – закончил ходок, и по тому, как он это произнёс – быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, – было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. – Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа – это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало – это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

– Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел – то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

– Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул – тяжело, будто скинул с плеч мешок, – и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

– Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь – ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало – все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…

Злата… Я дал имени осесть и прислушался к тем ощущениям, что оно вызывает.

Ничего хорошего, надо сказать. Красивая расчётливая девушка, которая двигала людьми как фигурами на доске и искренне удивлялась, когда фигуры начинали сопротивляться. Редкого таланта, этого у неё не отобрать, только вот направлены её способности были не в ту сторону. Как боевой клинок, которым кто-то решил резать глотки вместо хлеба: то же лезвие, та же острота, просто результат немного другой.

И тем не менее, когда я услышал, что она выжила, внутри что-то отпустило. Злата была та ещё головная боль, это да, и дел натворила достаточно, чтобы заслужить хорошую трёпку. Но смерть – это другой разговор. Ведь всё, что она творила, было скорее не со зла, а от дурости в голове, которая, возможно, с годами бы выветрилась.

Ну и опять же – мир вокруг неё имел свойство гореть, и чем дальше она сейчас от Сечи, тем спокойнее спят все, кто попал в радиус её творческой энергии. Так что пусть живёт. И желательно подальше отсюда. Так будет спокойнее и мне, и всем окружающим.

– Где Грач сейчас? – спросил я.

– К Кондрату пошёл, – ответил старший, натягивая шапку. – Мы как вернулись, он сразу отправился отчитываться. Туров, говорят, собирается в отъезд, вот Грач и торопился, чтобы застать.

Туров уезжает. Я покатал эту мысль в голове, прикидывая, что за ней тянется. Три месяца его имя работало надёжнее любой крепостной стены – ни Кривой, ни его шавки, ни прочие желающие урвать кусок от моего растущего дела не лезли на рожон, потому что связываться с человеком, которому должен Кондрат Туров, себе дороже.

Все об этом знали, все с этим считались, и пока Туров был здесь, этого было достаточно. Но стоит ему уехать, и те, кто терпеливо точил зубы в тени все эти месяцы, рванут к накрытому столу, а на столе, разумеется, окажусь я, и времени на раскачку у меня не будет никакого.

Значит, с Туровым нужно увидеться сегодня, пока он ещё здесь, потому что завтра могло быть уже поздно.

Ходоки получили сколько договаривались, плюс немного сверху за то, что не поленились дойти лично и рассказали всё как есть, без прикрас. Старший принял деньги коротким кивком, молодые неловко поклонились, и все трое вышли, оставив в лавке тишину, которая давила на плечи тяжелее любого разговора.

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

– Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

– Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы – кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

– И что это значит? – голос ровный, контролируемый, но южный акцент проступил так явно, что «значит» превратилось в «значыть», и я знал, что это верный признак того, что внутри у неё всё трясётся, хотя снаружи она держится.

– Это значит, что мы чего-то не знаем, а это совсем не то же самое, что всё кончено.

Надя повернулась, и на лице было написано всё то, что она не говорила вслух, и читать это Даром я не стал, потому что есть вещи, которые нельзя считывать в процентах, даже если технически умеешь это делать.

– Твой сын пропал, но это ещё ничего не значит, – продолжил я. – В конце концов бывали случаи, когда ходоки выживали в Мёртвых землях месяцами, и даже годами – прятались по руинам, находили укрытия, питались чем придётся и в итоге всё равно выбирались, так что списывать его со счетов только потому, что прошло полгода, я не собираюсь. Другое дело, что соваться туда прямо сейчас, наспех, без нормальной разведки и без Марека, было бы чистой воды самоубийством.

Правда, я не стал уточнять, что те, кто выбирался, обычно делали это с такими глазами, от которых хотелось отвести взгляд, и что большинство из них потом месяцами сидели в углу и не разговаривали ни с кем, включая собственных жён и детей. Всё это было правдой, но такой, которую матери знать совершенно необязательно. Особенно когда она не помогает, а только добавляет поводов не спать по ночам, которых у Нади и без того хватало с запасом.

– Так что я разберусь с этим, Надь, – сказал я. – Только не сейчас и не наспех, а когда будут нужные люди, нормальная разведка и хоть какое-то понимание того, что там вообще произошло.

Я понимал, что мои слова прозвучали жёстко, но Надя заслуживала честности, а не красивых слов, которые рассыплются при первом столкновении с реальностью. Она это тоже понимала, потому что молчала секунду, другую, а потом медленно кивнула.

– Спасибо тебе… – тихо произнесла Надя.

Потом она выпрямилась, убрала прядь с виска, глубоко вдохнула, и на моих глазах произошло то превращение, которое я уже видел не раз и которое особенно участилось после отъезда Марека: женщина, которой больно, уходила куда-то вглубь, а наружу выходил алхимик, для которого мир состоял из формул, пропорций и сроков годности, и именно в этом мире она и пряталась, когда всё остальное становилось невыносимым.

– У меня серная основа перестаивает, – сказала она уже другим, рабочим, тоном. – Если не сниму с огня через десять минут, придётся выливать всю партию.

– Иди.

Она ушла наверх, и через минуту оттуда донёсся стук склянок и шипение, из которого я заключил, что серная основа спасена. За четыре месяца я ни разу не видел, чтобы Надя запорола зелье – бытовой хаос, забытые штаны и жабьи глаза в супе это пожалуйста, но за алхимическим столом она была безупречна, и никакие новости из Мёртвых земель этого изменить не могли.

Но нормально подумать мне не дали.

Дверь лавки распахнулась с энергией, от которой колокольчик над притолокой зазвенел так, будто его ударили молотком, и в лавку вошла Варя Перова, неся перед собой корзину с травами, которая была больше её самой раза в полтора. За корзиной девочку было почти не видно: торчали только худые ноги в заляпанных башмаках, тёмная макушка с косой, заплетённой сегодня даже аккуратнее обычного, и кончик носа, высунувшийся из-за пучков сушёной мяты с выражением непоколебимой решительности.

– Жабник свежий, чёрная мята, полынь серебристая, корень сонной травы, – отрапортовала она, с грохотом опустив корзину на прилавок, от чего банка с засушенными жабами на полке подпрыгнула и укоризненно звякнула. – Полынь проверила, не разбавлена, листья целые, цвет правильный. Мяту тоже осмотрела, торговец пытался подсунуть прошлогоднюю по цене свежей, но я ему объяснила разницу.

– Как он это воспринял?

– Покраснел, обозвал меня мелкой занозой и скинул двадцать медяков.

– Молодец, – я не стал скрывать одобрения, так как двенадцатилетняя девчонка, которая отжимает скидку у рыночного торговца, промышляющего этим ремеслом лет тридцать, заслуживала честного комплимента.

За ней вошёл Игнат, прижимавший папку с бумагами к груди так, будто та могла в любой момент сбежать. И по тому, как он шёл – ровно, почти механически, с той деревянной прямотой в спине, которая бывает у людей, только что переживших что-то неприятное и ещё не успевших это переварить – я примерно догадался, где именно он был.

– Из казённого приказа? – спросил я.

Игнат медленно положил папку на прилавок.

– Господин Морн, – начал он тем ровным, спокойным голосом, который я уже научился распознавать как признак крайнего раздражения – Игнат Перов был устроен наоборот по сравнению с большинством людей: чем сильнее бушевал внутри, тем тише становился снаружи. – Я провёл в этом проклятом заведении три часа. За это время я мог бы свести квартальный баланс, перечитать сводки по страховому фонду и составить проект караванного соглашения. Но вместо этого я объяснял трём чиновникам, почему сумма налога, которую они начислили, не совпадает с суммой, которую они же начислили месяц назад, при том что наш оборот не изменился ни на медяк.

– И почему не совпадает?

– Потому что один из них считает в столбик и ошибается в каждом третьем переносе, второй округляет всё до серебряного в свою пользу, а третий, насколько я смог установить, не считает вообще, а берёт число из головы и записывает его с таким видом, будто оно было высечено на скрижалях самим Императором!

Я усмехнулся. Нелюбовь к налоговой была, пожалуй, самой универсальной человеческой константой из всех, что я встречал в обеих жизнях – в прошлом мире менялись правительства, валюты и целые политические системы, а мужик, вышедший из налоговой с перекошенным лицом и желанием кого-нибудь задушить, оставался столь же неизменным.

– Разобрался?

– Разобрался, – кивнул Игнат, и пальцы его привычно забегали по бумагам, выстраивая их в понятном только ему порядке. – Пересчитал за них их же документы, после чего старший чиновник признал, что итоговая сумма верна. Мы переплатили четырнадцать золотых за два месяца. Я потребовал вернуть.

– Отказались?

– Разумеется. После чего я пообещал составить жалобу коменданту с приложением их собственных расчётов, на полях которых, к их несчастью, стояли их же подписи. И, как ни странно, переплаченная сумма тут же нашлась и была выдана. – Он помолчал секунду. – А потом они предложили мне у них поработать.

– И?

– Я сказал, что ещё не настолько опустился, чтобы работать с людьми, которые не умеют считать.

Грубовато было, ничего не скажешь, и я уже набрал воздуха, чтобы это отметить, но Игнат опередил.

– А не надо было меня нервировать!

Варя, которая всё это время молча разбирала корзину с травами, фыркнула с таким одобрением, что я подумал: через пару лет эта парочка будет наводить ужас на бюрократию всей Сечи, а мне останется только не мешать.

– Ладно, что у нас там по нашим делам? – сказал я, переходя к делу.

Игнат расправил первый лист, и в глазах появился тот внимательный, цепкий блеск, который возникал у него всякий раз, когда речь заходила о цифрах.

– Доходы. Баронство Стрельцовой за первый плюсовой месяц принесло около полутора тысяч золотых чистыми, после вычета расходов на управление. Земли Корсаковых чуть меньше – около тысячи трёхсот, они сложнее в обслуживании. Итого порядка двух с половиной тысяч за месяц, что при сохранении темпа даёт около тридцати тысяч в год. Первые реальные деньги с тех пор, как земли перешли к вам.

– Хорошо, – сказал я.

– Я бы сказал – неплохо, – поправил Игнат, перейдя ко второму листу. – Марек прислал запрос на выделение средств для найма и обучения собственного отряда гвардейцев. Наёмники, по его словам, ненадёжны, и в долгосрочной перспективе иметь своих людей выгоднее, чем каждый раз платить чужим и надеяться, что не предадут в самый неподходящий момент. Сумма существенная, но я склонен согласиться с его логикой.

– Согласен. Выделим.

Игнат кивнул, черкнул что-то на полях и перевернул лист.

– Следующий пункт – алхимическая лавка и скупка ингредиентов. За квартал сто сорок золотых, с учётом растущего спроса на зелья регенерации. – Игнат перевёл взгляд на следующую строчку. – Только вот ингредиентов поступает больше, чем Надежда Петровна успевает переработать, склад забит на три четверти, и если в ближайший месяц ничего не изменится, излишки придётся либо отдавать перекупщикам за бесценок, либо терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам.

– К этому вернёмся отдельно, – сказал я.

Он кивнул, перевернул следующий лист, помолчал секунду и посмотрел на меня.

– Теперь о страховках.

В том, как он это произнёс, не было ни гнева, ни раздражения – только ровный, почти академический тон человека, которому неприятно признавать собственный просчёт.

– Что такое, Игнат? Проблемы?

– Ну как сказать… – замялся он. – Система-то работает. Взносы поступают, фонд растёт, выплаты по страховым случаям в пределах моих расчётов. Но отдельные представители ходоческого сообщества обнаружили в системе возможность, которую я не предусмотрел. – Он помолчал секунду. – Я просто не мог предположить, что люди будут настолько охотно ломать себе конечности ради лишней монеты…

Я мысленно усмехнулся. Игнат вырос на цифрах и логике, и мир для него был устроен примерно так же – предсказуемо и рационально. Он просто ещё не успел в полной мере узнать, на что люди готовы ради халявных денег.

Он достал отдельный лист, где помимо аккуратных столбцов цифр, я заметил несколько восклицательных знаков, поставленных с такой яростью, что перо едва не прорвало бумагу.

– Фокус простой. – Игнат положил палец на строчку с цифрами. – Ходок возвращается из Мёртвых земель целым и невредимым, после чего находит укромное место и ломает себе руку. Иногда ногу. Один субъект умудрился сломать два пальца на левой руке, причём, судя по характеру перелома, с помощью дверного косяка – угол надлома был настолько неестественным для боевой травмы, что даже городской лекарь покрутил головой.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное.

– Затем наш герой приходит с перевязанной рукой, получает страховую выплату за увечье, полученное якобы при исполнении, и целый месяц пьёт пиво за счёт фонда, в который остальные ходоки платят взносы по-честному.

– И сколько таких халявщиков?

– За шесть недель четыре подтверждённых случая, ещё два подозрительных. Суммарный ущерб фонду около двенадцати золотых. Пока это терпимо, но тенденция меня тревожит, потому что как только слух о халяве разойдётся по кабакам – а разойдётся он быстро, так как ходоки очень болтливы – фонд начнёт терять деньги быстрее, чем мы их туда складываем.

Я задумался. В прошлой жизни я видел похожую историю со спортивными страховками: бойцы симулировали травмы перед неудобными поединками, получали выплату и отсиживались дома. Решение тогда нашлось через обязательный медосмотр у независимого врача. Здесь с независимыми врачами было негусто, зато у меня был Дар, способный определить ложь с такой точностью, что ни один детектор из прошлой жизни и близко не стоял.

– У меня есть одна идея, – медленно протянул я. – Как только продумаю все детали, расскажу в чем суть. Что дальше?

Игнат кивнул и перевернул лист.

– Теперь о проблеме складирования. Ингредиентов поступает больше, чем мы успеваем переработать, часть уходит другим алхимикам и артефакторам Сечи, но рынок нашего города имеет вполне конкретные пределы, и мы к ним подошли вплотную. Как я уже говорил, через месяц-полтора, если ничего не изменится, придётся либо снижать закупки и терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам, либо отдавать излишки перекупщикам за бесценок, что обидно, потому что те же ингредиенты в столице стоят в пять-шесть раз дороже.

– Значит, нужен партнёр с выходом на имперские рынки, – сказал я. – У нас на складе товара на семьсот золотых по столичным ценам, и это только то, что уже лежит. Один нормальный торговый канал решает эту проблему полностью.

– Именно. Но купцы, которые ездят через Сечь, предпочитают работать с проверенными поставщиками, а мы на этом рынке всего три месяца и репутации за пределами города пока не имеем.

Я кивнул. Об одном купце, который мог бы решить проблему со складом, я уже слышал, но делиться этим с Игнатом было пока рано – сначала нужно было самому убедиться, что разговор вообще состоится.

– Теперь плохие новости, – сказал Игнат и аккуратно, двумя пальцами, переложил следующий лист поверх остальных. – Скупки Кривого уже второй месяц работают в минус, так как ходоки, которые раньше таскали ему добычу, всё активнее уходят к нам, так как наши цены честнее, да и зелья Надежды Петровны на порядок лучше того, что продают его алхимики. По слухам, скупка Ефима потеряла треть оборота за последние два месяца, и это только то, что удалось установить.

– Щербатый?

– Примерно то же самое, его контора в Восточном квартале теряет не меньше. – Игнат помолчал секунду, и я уловил в его голосе ту торопливость, которая появлялась, когда аналитическая часть мозга начинала обгонять речь. – Официально они с Кривым, конечно, враждуют и грызутся за каждого клиента, но Лиса разнюхала кое-что интересное, и я склонен считать это важным. Слишком удобно у них поделён город: Кривой держит запад и север, Щербатый восток и юг, граница проходит точно по рыночной площади, и за всё время моих наблюдений не произошло ни одного серьёзного конфликта на стыке их территорий. Вообще ни одного, понимаете? В городе, где каждую неделю кого-нибудь режут из-за десяти медяков, два криминальных авторитета который год живут в идеальном мире. Так просто не бывает.

Сообразительный парень. Я и сам уже давно думал об этом, только никак не мог окончательно сложить картину – вроде бы и конфликты между ними случались, но все они выглядели как-то слишком гладко, словно заранее оговорённые и отрепетированные. Зато с любыми заезжими бандами оба расправлялись показательно жестоко, не сговариваясь и не медля.

– Продолжай, – сказал я.

– Если моя гипотеза верна и они действительно работают заодно, а видимость конкуренции нужна им только для контроля города и отвода глаз, то наш бизнес бьёт не по одному из них, а сразу по обоим. А два объединённых авторитета, которые теряют деньги и злятся – это совсем другой масштаб проблемы, чем один недовольный скупщик.

– И они ждут отъезда Турова, – закончил я за него.

Игнат кивнул.

– По данным Лисы, да. Все в Сечи знают, что Кондрат фактически прикрывает нашу деятельность, и никто не хочет злить человека, который в своё время едва не утопил город в крови из-за конфликта с тем же Кривым. Но Туров собирается уезжать, и по слухам, в течение нескольких дней, может быть, недели.

– Откуда сведения о сроках?

– Суслик, человек Кондрата, заходил вчера к кузнецу подковать лошадей для дальней дороги – весь отряд, не меньше десятка голов. Кузнец рассказал подмастерью, подмастерье рассказал шлюхе у мадам Розы, шлюха рассказала Лисе, Лиса рассказала мне. Стандартная цепочка. Десяток лошадей на дальнюю дорогу означает, что Кондрат уходит серьёзно и надолго, не просто проветриться. Раньше, чем через три дня, кузнец не управится, а дольше пяти дней Кондрат ждать не станет. Потом недели две дожди лить будут и путешествие будет не из приятных.

Я посмотрел на Игната с тем чувством, которое испытывал всё чаще за последний месяц – смесью профессиональной гордости и лёгкого беспокойства: парень рос так быстро, что скоро мне придётся искать задачи, достойные его уровня, а в масштабах Сечи таких задач оставалось всё меньше.

– Значит, три-пять дней, – повторил я вслух. – Время ещё есть.

Варя, которая всё это время молча расставляла банки на полке, вдруг обернулась:

– Господин Морн, а зачем ждать, пока они нападут? Если известно, что они собираются…

– Варвара, – мягко сказал Игнат.

– Что? Я просто спрашиваю.

– Ты просишь наследника Великого Дома обсудить боевую стратегию при двенадцатилетней девочке.

– Я не девочка, а помощница алхимика! – Варя скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько уязвлённого профессионального достоинства, что я едва удержался от смеха. – И мне тринадцать через четыре месяца.

– Это буквально то же самое…

Я смотрел на них и думал, что в другой жизни эти двое были бы страшнее любого следователя: один раскладывает всё по полочкам, другой давит, и бедный подозреваемый даже не поймёт, с какой стороны его прижали.

– Варвара задаёт правильный вопрос, – сказал я, и девочка бросила на брата взгляд, в котором торжество было замешано с показной скромностью примерно в тех же пропорциях, в каких Сизый замешивал наглость с обаянием. – Но ответ сложнее, чем кажется, потому что атаковать первым в Сечи нельзя – комендант закроет на многое глаза, но открытое нападение на людей Кривого заставит его реагировать хотя бы ради видимости, а нам сейчас меньше всего нужно внимание городской стражи.

Игнат кивнул и помолчал секунду, собираясь с мыслями.

– Кстати, о коменданте, – произнёс он, и пальцы его машинально забарабанили по прилавку неровным ритмом. – Сегодня вечером у него приём по случаю проезда какого-то купца из южных провинций, и приглашения получили все заметные лица города. Мы, к слову, тоже.

Я чуть поднял бровь.

– Когда пришло?

– Утром, пока я был в казённом приказе, Варя приняла. Стандартная бумага с печатью коменданта, формулировка расплывчатая – «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя», без имени.

Вот это было уже по-настоящему интересно. Комендант Сечи, грузный человек с маслянистыми глазами и привычкой смотреть на всё сквозь призму личной выгоды, не тратил казённые деньги на ужины без серьёзного повода, и если он всё-таки раскошелился на приём, то «высокий гость» стоил того, чтобы расстелить перед ним ковровую дорожку, а в Сечи ковровые дорожки расстилали только перед людьми с очень тугими кошельками или очень длинными мечами.

От Грача, который за последний месяц стал чем-то средним между спарринг-партнёром и источником новостей из Нижнего квартала, я слышал, что через Сечь проездом движется купец по имени Тимофей Жилин, один из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, ушедший из Сечи лет пятнадцать назад и построивший торговую империю на том же чутье, которое когда-то помогало ему выживать за Третьим порогом.

Если мне удастся выйти на Жилина и договориться о караванных поставках, это решало сразу две проблемы – излишки на складе и выход на рынки за пределами Сечи, а если при этом удастся выстроить связи, способные хотя бы частично заменить уезжающего Турова в качестве негласной защиты, то вечер стоил того, чтобы надеть чистую рубашку и потерпеть несколько часов в компании коменданта, который за всё своё правление не принял ни одного решения, не взвесив сначала, сколько оно принесёт ему денег.

– Значит, надо идти, – сказал я. – Ответь на приглашение и напиши, что я буду с подругой.

Игнат кивнул, уже черкая что-то на полях.

– Я подготовлю выкладки по торговым объёмам и ценам на случай, если разговор с купцом состоится. Что-нибудь ещё?

– Нет. Работайте.

Перовы ушли через двадцать минут: Игнат с папкой черновиков, Варя с пустой корзиной и стопкой переписанных ярлычков для банок с ингредиентами, которые она успела обновить между делом – сидеть без дела эта девочка не умела физически.

Наверху что-то звякнуло, потом послышался приглушённый возглас «да что ж такая жара-то», а затем шорох ткани и снова деловитое звяканье склянок. Я усмехнулся. Есть вещи, которые в этой жизни совершенно не меняются.

Прислонившись к прилавку и скрестив руки на груди, я позволил себе минуту тишины, в которой можно было разложить всё по полочкам без спешки, так, как я привык раскладывать тактические задачи.

Итак, Артём, что мы имеем…

Туров уезжает через три-пять дней, и вместе с ним исчезнет негласная защита, под которой рос мой бизнес все последние месяцы, а это значит, что до его отъезда нужно успеть попросить об одном последнем одолжении – знакомстве или рекомендации, которая в торговом мире стоила дороже мешка золота и которая могла бы хотя бы частично закрыть образующуюся брешь.

Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, и если в ближайшее время не найти выход на имперскую торговлю, то через месяц-полтора начнём терять деньги. Это решаемо, но только если сегодня вечером разговор с Жилиным состоится и закончится чем-то большим, чем вежливым рукопожатием, а для этого нужно оказаться в нужном месте в нужное время и не облажаться.

Все эти задачи, каждая со своим таймером, сходились в одной точке – сегодняшний приём у коменданта, где можно было за один вечер и найти Жилина, и прощупать расклад сил в городе, и заложить хоть какую-то основу на случай, если Туров уедет раньше, чем я успею с ним поговорить.

В прошлой жизни я знал по опыту, что лучшие решения рождаются не тогда, когда у тебя бесконечность времени и полная свобода выбора, а когда часы тикают, ставки растут и пространство для манёвра сужается с каждой минутой, потому что именно тогда мозг начинает работать с той холодной ясностью, которую невозможно купить за деньги.

Ладно, Артём. Бывало и хуже. По крайней мере, в этот раз тебя никто не пытается убить прямо сейчас – и то хлеб.

Оттолкнувшись от прилавка, я пошёл наверх переодеваться. Вечер обещал быть очень интересным…