Текст книги "Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного"

Автор книги: Сергей Нуртазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ГЛАВА ПЯТАЯ

И под гуляем городом сеча была великая.

Соловецкий летописец второй половины XVI века

Московские полки оседлали вершины холмов, что упёрлись подножьями в мелководную речку Рожайку. На самом высоком встал Большой полк. Посоха расстаралась, скоро вырыли мужики-труженики пусть и не глубокий, но всё же ров. За рвом полукруглой верстой растянулся гуляй-город – немалая пособа в войне, особливо с кочевниками. И тут не мешкали. Городовики и мостовики, под бдительным оком гулявого воеводы и розмыслов, соединили крючьями и петлями телеги с трёхаршинными щитами из толстых дубовых досок, а местами врыли деревянное прикрытие в землю, укрепили бревенчатыми укосинами, приделали площадки для стрельбы и прикрытия сверху, приставили к ним лестницы. В щитах бойницы, у бойниц пушкарские наряды, стрельцы, лучники, самострельщики. В гуляй-городе, опричь Большого полка, иноземный отряд и казаки Черкашенина. Остальные встали на холмах, по правую и левую руку. Полк Левой руки при обозе. Эти тоже спешно укреплялись, рыли рвы, окопы, ставили телеги, китаи из жердей и прутьев, деревянные щиты, частоколы из заострённых кольев. На оконечностях боевого строя маячили конные отряды дворян и казаков, готовые прикрыть русское воинство.

Воротынский находился на наблюдательной вышке, но свидеться с глазу на глаз с большим воеводой Дороне не пришлось. Казак хотел ступить на лестницу, но дорогу заступил стрелецкий голова:

– Осади! Куда прёшь! Нетто зван на совет воинский?

– С важной вестью я от князя Хворостинина, – буркнул Дороня. – Нужно немедля доложить.

– От Хворостинина, молвишь. – Голова задумался. – Нельзя. Михаил Иванович воевод собрал. И ваш воевода Хованский там же, недавно со своими людьми прибыл. – Ткнув указательным перстом вверх, добавил: – Думу думают. Ты мне скажи, я передам.

– Ты кто таков, вести тебе выкладывать?

– Стрелецкий голова Осип Исупов.

Деваться некуда, дорог каждый миг, да и силой не прорваться: у вышки дюжина стрельцов, и стоит голове сказать слово... Дороня выложил всё, а в конце поторопил голову:

– Не мешкай, Осип, татары вот-вот нагрянут.

Но голова и без того с озабоченным видом затопал по лестнице.

– Слово в слово передай! – бросил казак вдогон.

Отираться у вышки резона не было, Дороня решил отыскать Прохора и Фабиана Груббера. Прохор состоял на службе в Большом полку, но один из стрельцов поведал, что его прошлым вечером отправили гонцом в Серпухов, подсказал служилый и местонахождение иноземцев. Фабиана казак отыскал не сразу. Заплутал в бурлящем многолюдстве стана, остановился. Мужики в посконных рубахах, а кто и без них, разгружали телегу с брёвнами. Один из них, бородатый, с родинкой под глазом, показался Дороне знакомым. Уж больно похож на вожака посошников, что в прошлогоднее нашествие татар подсобили им с Ермаком в устройстве засады. Он и указал, куда идти. Дороня расспрашивать о прошлом не стал, не до того, да и мужик его не признал.

Австриец стоял на смотровой площадке гуляй-города. Дороня поднялся по лесенке. Фабиан обернулся, расплылся в улыбке:

– Mein freund! Неужто ты!

– Я, Фабиан. Не ждал? – Дороня обнял знакомца. – И где же ты пропадал?

– Я не есть пропадал. Татар сжигаль Москва, мне быть кремль. Порохофой погреб взрыфался, я ходить близко. Огонь кусал меня нога и живот... Уф, шарко. – Груббер снял шлем, утёр лицо, разворошил длинные влажные волосы.

День действительно выдался знойным. Рубаха и суконная безрукавка Фабиана распахнуты, металлический нагрудник лежит у ног. Австриец продолжил рассказ:

– Мой долго лечился, потом отправлялся по указу царь Иван в Лифония, с ротмистром Юргеном Фаренсбахом, набирать гофлейт и жолнер в войско государ. Юрген дал мне сто воин. Теперь я есть капитан, по-фашему – сотник.

– Рад за тебя.

– Что я, как есть ты? Как пошифает твой жена Ульяна?

Лицо Дорони помрачнело:

– Пропала Ульяна... После того, как Девлетка Москву пож`г, искал повсюду... не нашёл. Бедовая моя жизнь. Одну семью слуги царские отняли, вторую татары...

Фабиан положил ладонь на плечо казака.

– Ты не фидель, что она умираль, а знащит...

Разговор прервался. Звуки труб огласили стан, призывая воинов готовиться к бою.

Дороня спросил:

– Дозволишь у тебя остаться?

– Буду рад иметь у себя храбрый воин.

Австриец спешно облачился в доспех, стал выкрикивать команды. Иноземцы забегали, стали занимать свои места у бойниц. Дороня устремил взгляд туда, откуда должны появиться конники Хворостинина и татары. Обзор с холма хороший. Цепкий взор казака скользил по округе. Вот узкая, извилистая лента Рожайки, за ней луг, большое хлебное поле, из-за нашествия татар его убрали лишь наполовину, дальше покинутая жителями деревенька – Молоди, за ней темнеет лес. На его окраине еле заметное движение, оно нарастает, превращается в лаву. Лава вырывается из леса, отрывается от него, минуя поле, течёт к холмам. Теперь уже можно различить – всадники русские. Передовые достигли Рожайки, когда из леса появились преследователи – ногайцы Теребердея. Расстояние между конными отрядами сокращается. Вот-вот настигнут степняки верховых московских ратников, что задумали спастись за укреплениями гуляй-города. Первые уже у рва. Дороня различил Хворостинина и Фаренсбаха. Они резко поворачивают коней вправо. Весь отряд делает то же. Ногайцы оказываются лицом к лицу с гуляй-городом. Бойницы плюются огнём, град самострельных болтов и стрел обрушивается на всадников, кои редеют, как трава на лугу в разгар сенокоса. Ногайцы не успевают опомниться, а справа и слева на них уже накатываются свежие отряды русской конницы. Кочевники поворачивают вспять. Теперь самим бы уйти от погони. Теребердей уводит воинов, на холме перед гуляй-городом и на поле остаются сотни его соплеменников.

* * *

Весть мурзы Теребердея привела хана в неистовство. Потери были немалыми. Русские уже нанесли его войску два ощутимых укола. Сначала они напали на отряды прикрытия, разорили обоз, забрали пушки, малое число которых хан взял из берегового наряда на Оке, а затем заманили в засаду ногайцев Теребердея. Такой ход событий не совпадал с тем, на что рассчитывал правитель Крыма. Порубежное войско Воротынского не пало духом. Теперь хан имел позади боеспособные русские полки, а впереди ждала за каменными стенами многолюдная Москва и, возможно, сам царь Иван с воинами-телохранителями. Это было похоже на западню, но опытный полководец Девлет-Гирей не собирался опускать руки. Верил, сможет обратить неудобное для войска положение в победу. Мысль о том, чтобы обойти русское войско и вернуться в Крым, хан отринул. В этом случае могло получиться то же, что и накануне: противник догонит, нападёт сзади, начнёт громить его тумены, а это уже будет похоже на поражение и бегство...

Девлет-Гирей остановил войско и расположился станом на болотах, в семи верстах от Пахры. Пришло время подумать, что делать дальше. Воротынский – противник опытный, известный даже туркам, с ним шутить не следовало. На совете, куда пригласили сыновей хана, Дивей-мурзу, Теребердея и предводителя турецкого отряда, было решено развернуть войско, разбить полки Воротынского, а потом идти на Москву. Девлет-Гирей был уверен – Иван, как и в прошлый раз, покинет столицу. Без царя Москва падёт, а без столицы и войска настанет конец русскому правителю.

На закате основные силы татарского войска переместились, разбив стан в пяти верстах от гуляй-города. В этот же день к Оке послали отряд для доставки части турецких пушек под гуляй-город, но ему не суждено было вернуться. На обратном пути отряд ждала казачья засада. Пушки попали к русским, охрану и топчу, турецких пушкарей, перебили. Девлет-Гирею предстояло брать укрепления русских без огненного боя. Штурм назначили на следующий день.

* * *

Дороня проснулся рано, поёжился. Свежо. Подошёл к бочке. Деревянный ковшик пузатой уткой покачивался посередь круглого озерца. Дороня зачерпнул воды, напился. Ноги повели на смотровую площадку. Караульный, молодой стрелец в железной шапке, буркнул:

– Тебе чего?

– Да так, глянуть, покуда рати нет.

– Смотри, не жалко.

Оба обратили взор на укрытую лёгким туманцем Рожайку, на прибрежный луг, где в разноцветье и разнотравье пока ещё робкие солнечные лучи зажигали жемчужины росы. Любовались золотистой скатертью неубранных хлебов, снопами, что раскорячились на жнивье соломенными бабами, на малый подлесок, откуда доносился сладкозвучный писк ранних птах.

– Благовидство, – трепетно произнёс стрелец.

– Краса, – вторил казак.

Больше ни слова. Созерцали, заворожённые, ловили каждый звук.

– Ур-рагх!

Многоголосый клич разорвал мирную утреннюю тишь. Всё изменилось. Воздух наполнился тревогой, затихли птицы, потускнели солнечные лучи, пригнулись травы. Кровавое действо, противное всему живому, приближалось. Татарские и ногайские всадники накатывались на московские полки. С берега Рожайки предупредили выстрелом из пищали. Там, за плетёнными из прутьев китаями, расположился передовой трёхтысячный отряд стрельцов, часть их дозорами засела за рекой. Им первым принимать бой.

– Пожаловали, ироды! – Дороня досадливо плюнул под ноги.

Стрелец обернулся к стану, прокричал:

– Тата-ары!

Эхом по всей линии укреплений отозвались караульные других полков.

– Да-а. Тяжкий день предстоит, – вымолвил казак.

– Ничего, одолеем. Ныне Силов день. Святой Сила мужику силы прибавляет. – Молодой стрелец расправил рамена-плечи.

Зашевелилось воинство. Гомон, крики и бряцание оружия наполнили русский стан. Загудел набат – большой барабан главного воеводы, ему вторили малые воеводские. Отозвалась медь Передового полка, что закрепился слева от гуляй-города. Пора. Дороня тронул рукоять пистолета, уверенно изрёк:

– Одолеем. Мы ещё Евдокимово заговенье встретим, репных пирогов, каши да кваса отведаем. Ныне же ворогов заставим злобы нашей отведать.

* * *

Гул, топот копыт и воинственные крики татар нарастали. Слишком быстро. Дозорные не успели выстрелить, как были сметены и затоптаны. Крымчаки подскакали к реке. Встречь пальнули пищали стрельцов. Раз, второй, третий. Вопли, стоны, конское ржание растеклись по полю. Забурлила вода в Рожайке, помутнела от множества конских копыт, покраснела от крови. Невзирая на потери, татарские сотни выперлись на другой берег реки. Стрельцы взялись за рогатины, копья, бердыши, сабли... Не устояли. Смяли крымчаки служилых, охапили. Засверкали на солнце сабли, окрасились русской кровью. Не одно сердце на укреплениях дрогнуло и возмутилось. Как же так? На глазах у всего воинства: соратников, братьев православных – копытами в землю багряную! Как смотреть на сие избиение?! Неужто не поможем?! Нет. Не было на то указа... Да и не успеть. А если бы и вышли на врага теперь, то потеряли бы гораздо больше, чем за щитами гуляй-города. Воеводы рисковать не могли. Все три тысячи стрельцов полегли. Пали в неравном бою, но натиск вражий ослабили. Сбили бег коней и пыл всадников. Сбили – не остановили. Не остановили степняков и шипастые триболы, кои на Руси чесноком зовутся, хотя замятию создали и урон, особливо лошадям, нанесли немалый... В лоб на гуляй-город ведёт своих воинов ногайский мурза Теребердей, жаждет искупить вину за первый, неудачный подход к русским укреплениям. Крыльями идут татарские тысячи. Волна за волной набегает конница крымского хана на русскую рать, преодолевая встречный смертоносный дождь, бьётся с неистовой силой о китаи и деревянные щиты гуляй-города. Безуспешно. Дороне вспомнился Заразск. Так же ломили крымчаки, так же встречали их русские. Только и татар приходило меньше, и огненного бою у защитников города имелось не велико. Дороня верил – победили в тот раз, сдюжим и ныне. Подбодрил и молодого стрельца:

– Не робей, братец, одолеем.

– Я и не робею, – отозвался стрелец. Прицелился, пальнул из ручницы. Ещё одним врагом стало меньше.

Татарская тысяча разбилась на три отряда. Не нападали, перестреливались. Средний закрутил карусель. Кружили необычно, малым кругом. Били стрелами в одно место, шириною шагов в десять. Карусельщиков до сотни, все в доспехах. Таких стрелой взять нелегко, и всё же стрельцы одного за другим выбивали их из карусели, но, несмотря на это, она с каждым оборотом приближалась к щитам. Защитников становилось всё меньше, те, что оставались живыми, не могли высунуться.

На смотровую площадку, где оборонялись Дороня, Ермак и молодой стрелец, поднялись Хованский и Хворостинин. Главный воевода спросил:

– Держитесь, воины?

– Держимся, воевода, – ответствовал Ермак.

– Добро. – Первый воевода посмотрел налево, туда, где татары крутили карусель: – Мнится, недоброе затеяли, чертяки. Как думаешь, Дмитрий Иванович?

– Думаю, вот-вот на приступ пойдут, окаянные. Не мешало бы наряду малому, что Михайло Иванович дал, изготовиться.

– Пойду предупрежу, подбодрю, ты уж тут сам.

– Иди, Андрей Петрович, да повязку не забудь сменить, опять кровоточит. Говорил лекарь, тревожить нельзя.

Хованский отмахнулся:

– Не до того.

Хворостинин проводил первого воеводу взглядом, Ермаку и Дороне приказал:

– Возьмите десяток казаков, встанете супротив окольчуженных татар. Чую, там полезут басурмане. Худо, ров в том месте выкопать не успели...

Молодой стрелец придвинулся к Хворостинину:

– Воевода, дозволь с ними.

Князь окинул щуплую фигуру стрельца.

– Иди, ежели возьмут. Вместо тебя иных пищальников поставлю.

Стрелец с мольбою глянул на казаков. Ермак согласно кивнул:

– Пойдём, коль саблей помахать не терпится.

Они поспешили исполнять приказ Хворостинина и не видели, как в железный обруч доспешных татарских всадников вплелись легковооружённые. Пятеро из них скакали друг за другом, они-то и разорвали хоровод, первыми рванули к щитам. Прирождённые наездники встали на спины коней, а с них запрыгнули на щиты. Татары свалились на стрельцов, как снег на голову. Ловкость, воинское умение и отчаянная храбрость этих воинов невольно вызвали уважение у тех, кто видел это действо. Вдохновлённые их примером доспешные татары сломали карусель и кинулись к щитам. За ними на укрепления Передового полка налегла вся тысяча.

Малый отряд Ермака и Дорони подоспел вовремя. Лихие крымчаки добивали стрельцов. Защитников у данного отрезка укреплений почти не осталось. Супротивников возглавлял бритоголовый, раздетый до пояса, жилистый воин с длинным кинжалом и саблей. Мышцы бугрились под смуглой кожей, клинки сверкали, кружились в смертельной пляске, разили русских воинов. Попал под их смертоносное кружение и молодой стрелец. Бритоголовый походя отбил его выпад и перерезал кинжалом горло. Дороня и Ермак одновременно кинулись к убийце. Только вдвоём и одолели. Крымчак оказался искусным воином, о том оставил малую пометку на плече Ермака. Пока рубились с вожаком, остальные казаки, не без потерь, расправились с четверыми его соплеменниками. Убили пятерых, вместо них, вставая друг другу на плечи, лезли ещё десять, словно головы Змиевы из сказаний былинных. Кто знает, устояли бы казаки или нет, но в тот миг дружно ухнули пищали, громыхнули пушки, средь грохота и дыма, подобный архангелу Михаилу, явился воевода Хворостинин с боевыми холопами и посохой. И вроде испугались татары мужичков с ослопами, топорами и рогатинами: отхлынули, попятились от китаев, от гуляй-города, покатились с холма. Хворостинин заглянул в бойницу, легонько толкнул Дороню в бок:

– Смотри, казак, не твой ли знакомец в чернёном шлеме? Постой! С ним, в малахае, не Куницын ли изменщик?

Дороня метнул взор на двух всадников, что уходили последними:

– Он, собака! С Саттар-беком рядком. Шакал от волка недалеко бегает.

Казак выхватил пистолет, прицелился.

Ермак остановил:

– Не дури, не достанешь и затравку зазря переведёшь.

– Достану, позже. Чую, пришло время посчитаться.

Дороня убрал пистолет за пояс, нагнулся над телом молодого стрельца, закрыл удивлённые и уже не живые глаза.

«Ещё один. Сколь их, павших за отчизну, было и сколько ещё будет?»

Вспомнились вислоносый стольник, шепелявый стрелец, Павло Поляничка, Севрюк.

– Сам себе смерть отыскал молодец, – проронил Ермак за спиной Дорони.

– Всяк умрёт, как смерть придёт... Даже имени не знаем. Эх, не попил парень на Евдокимово заговение кваску репного и кашки не поел.

Ермак тихо изрёк:

– Боюсь, кашки да квасу нам не видать. Сказывают, пока татар догоняли, о съестных припасах забыли. Теперь воинство кормить нечем, да и воду добыть нелегко, крымчаки помехой, а Рожайка, сам видишь, испоганена...

Подбежал Хованский, придерживая раненую руку, словно младенца, крикнул:

– Подымай людей, Дмитрий Иванович! Ударим вслед супостатам!

Ударили всеми полками, кроме полка Левой руки. Гуляй-город оставили на Репнина и Петра Хворостинина. Сцепились с ногайцами у Рожайки, вытеснили за реку, окрасили воду кровью, вернулись в стан.

После боя казаков навестил гость из гуляй-города – Фабиан Груббер. Австриец принёс радостную весть. У гуляй-города убит главный ногайский мурза Теребердей. Стала ясна причина прекращения приступа войском Девлет-Гирея. Смерть предводителя заставила ногайцев отступить, за ними отошли и крымчаки. Русскому войску выпал недолгий роздых.

* * *

Следующий приступ хан поручил возглавить мурзе Дивею. Ни первая, ни вторая атака на московитов не принесла успеха. Мурза решил не уподобляться Теребердею и не биться лбом в укрепления русских. Он видел, что попытка Саттар-бека могла увенчаться успехом. Не попробовать ли ещё раз, но большими силами? Оставалось только отыскать слабое место в обороне противника. С малочисленным отрядом нукеров и несколькими предводителями воинских отрядов Дивей-мурза отправился осматривать защитные сооружения неприятеля. Кучка татарских всадников в богатых доспехах не осталась незамеченной. Приметил их и первый воевода полка Правой руки Фёдор Шереметев:

– Ты погляди на них! Ишь, красуются. И страху не имут. Разъезжают, как у себя в степи. – Князь призвал третьего воеводу Долгорукого: – Григорий, пошли на них конных детей боярских да казачков, пусть им пёрышки пощиплют, чтобы неповадно было.

Отряд русской конницы появился нежданно. С криком и посвистом налетели удалые наездники, побили нукеров, погнали уцелевших телохранителей и знатных воинов от укреплений. Не остались и без полона.

Среди пленных мурзы и астраханский царевич Хаз-булат. Не миновала позорная участь и Дивей-мурзу, лашкаркаши не удалось уйти от погони. На беду, споткнулся красавец аргамак, не удержался мурза в седле, рухнул наземь. Подняться не дал боярский сын Темир Алалыкин. Спрыгнул суздалец с коня, навалился, связал крымчака. Связанного мурзу приволок в русский стан и поставил пред очи Шереметева. Воевода велел отвести пленников к Воротынскому. Весть о пленении знатных татарских воинов облетела полки и прибавила уверенности в собственных силах. Уверенность помогла воинам не только отбить вечерний приступ, но и самим напасть на врага и отогнать за Рожайку, за луг. В поле крымчаки заупрямились, русской коннице пришлось вернуться. Ночь развела противников по сторонам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Господину кардиналу в Комо. Октябрь 1572. Свидетельствую о противостоянии татарских и московских войск, в результате которого московиты разгромили татар. Целую руки.

Письмо папского легата в Польше

к кардиналу епископу Камскому

День принёс относительное затишье: хоронили павших товарищей, травились-перестреливались с противником, мелкими отрядами вступали в кратковременные стычки. Находились и охотники-единоборцы. Выехал помериться силой и Дороня, в мисюрке, надетой по настойчивой просьбе Ермака, в кольчуге-безрукавке поверх серой рубахи, с пистолетом, саблей и лёгким копьём за спиной. Ему из всего татарского войска нужны только двое. Их, давних недругов, терпеливо и упорно вызывал на поединок. И за Рожайкой, и в гуляй-городе снова и снова слышался его голос:

– Саттар-бе-е-ек! Куниии-цыын!.. Куниии-цын! Саттар-бе-е-ек!

На поединок выехал Саттар-бек, в чернёном шлеме с тремя перьями и в кольчуге, в руке копьё. Оглядел противника, ухмыльнулся. Под Молодями, как и в Москве, он искал встречи с мурзой Хворостининым, водил воинов туда, где стоял его полк, а биться с ним выехал простой воин. Что ж, он накажет наглеца. Саттар-бек похлопал каурого жеребца по шее, опустил копьё, бросил коня на противника. Всадники сближались. Саттар-бек припал к гриве коня, выставил копьё, прижал к правому боку. Казак сидел в седле прямо, держал копьё свободно, рука на отлёт. Не по глупости и неумению, а по задумке... Когда до Саттар-бека оставался десяток шагов, Дороня подкинул копьецо, перехватил и метнул. Опытный крымчак даже не дёрнулся, он разгадал намерение казака, отклонил коня и вновь направил на неприятеля. Дороня пригнулся, поздно. Наконечник копья угодил в голову, мисюрка слетела, казак завалился, повис. В гуляй-городе ахнули. Убит? Ранен?... Жив! Ловок казак! Не забыл Безухий навыков, обретённых в ватаге атамана Ермака. Дороня в седле, живой и здоровый, с саблей наголо, не иначе воскрес, испив живой волшебной воды. Саттар-бек раздражённо воткнул копьё в землю, выхватил две сабли, помчался на Дороню.

«Этот урусут заплатит за смерть юзбаши Рахима, лучшего воина моей тысячи, убитого вчера по ту сторону укреплений».

Сошлись, закружились. Дороня рубанул с оттяжкой, Саттар-бек принял удар на клинок, кольнул второй саблей. Мимо. Казак откинулся на круп коня и тут же поднялся. Казачья сабля молнией полетела на врага. Крымчак поймал её в перекрестье меж двух клинков, резко крутанул, вырывая оружие из рук соперника. Темляк обжёг кожу, соскользнул с запястья казака. Смерть рядом. Дороня поднял коня на дыбы:

«Буйнашка, выручай, родимый!»

Каурый жеребец Саттар-бека шарахнулся. Всадники разъехались. Дороня выхватил пистолет, Саттар-бек вложил сабли в ножны, приготовил лук, стрелу. Пришло время потягаться в меткости. И снова помчались лоб в лоб. Татарин прицелился, выстрелил, попал... в коня. И тут не подвела сноровка. Дороня соскочил со смертельно раненного жеребца, перекувыркнулся, встал на колено. Пистолет в руке, казак нажал спуск. Колёсико механизма закрутилось, высекло искру, воспламенило пороховую затравку.

«Это за Буйнака!»

Конь Саттар-бека пал на передние ноги в трёх шагах от Дорони. Теперь и крымчак оказался на земле. Поднялся, отыскал глазами неприятеля: тот уже рядом. Сабля Саттар-бека вылетела из ножен, готовая разить врага, но ладонь казака уже объяла его запястье, выкрутила руку. Боль принудила бека выпустить оружие. Дороня метнулся к сабле, Саттар-бек вынул вторую из-за спины. Вновь засверкали клинки. Удар, выпад, отбой, уход. Противники, равные по силам и умению, рубятся с остервенением. Вот только с каждым мигом всё тяжелее двигаться татарскому батыру. Шлем, кольчуга с железными пластинами, наручи и поножи в жару тягость и в пешем поединке с молодым и быстрым противником помеха. Казак приметил это, не даёт роздыху, ожидает талана... Дождался. Саттар-бек бьёт сверху. Дороня, помня науку Севрюка, встретил и увёл татарскую саблю вниз. Продолжая круговое движение, казачий клинок взмыл вверх, вторая ладонь легла на рукоять, стальное жало с хрустом пронзило незащищённое горло крымчака. Глаза батыра потускнели, изо рта хлынула кровь, окрасила рыжую бородку в красный цвет. Дороня выдернул окровавленный клинок, устало подумал:

«Вот и все».

Саттар-бек опустился на колени, завалился на бок. Кровавая струя оросила жёлтые цветы одуванчиков, втоптанные конскими копытами в землю. Окончился путь того, кто сам не щадил чужих жизней. Умер храбрый, умелый, но жестокий воин. Севрюк и многие другие, кто пал от его руки, отомщены. Возмездие неотвратимо и настигает убийц где бы то ни было, на этом или на том свете. Так было, так есть, так будет...

* * *

Дороня возвращался в стан пешком. Буйнак остался лежать на поле брани. Верный конь не единожды спасал казака, Дороне отбить товарища от смерти не удалось...

Русское воинство встретило удачливого поединщика ликованием. Взлетели над головами шапки и шеломы, засверкали сабли. Честь защитнику земли Русской! Честь Дороне Безухому! Радуются, славят воина казаки, стрельцы, боярские дети, боевые холопы, посоха. Среди них мелькнуло лицо посошника с родинкой под глазом. Пришло время и воеводам чествовать удалого казака. Первым слово молвил Хованский:

– Благодарствую за сию победу. Ты ведь не только за себя бился, но и за нас.

Третий воевода, Михаил Лыков, похлопал по спине:

– Знатного воина одолел казак.

Хворостинин не устыдился, обнял. Подошли иноземцы: Фабиан Груббер, Юрген Фаренсбах и Генрих Штаден, ныне он ведал частью пушек гуляй-города. Слово взял Фаренсбах:

– Князь Воротынский видел славный поединок и поручил передать, что он есть пример всему русскому воинству.

Дороня ответить не успел. Сзади, на плечо, легла тяжёлая ладонь. Казак обернулся. Перед ним, в стрелецкой одежде, стоял Прохор. Кузнец облапил Дороню, крепко прижал к груди. Не шелохнуться. Хворостинин что-то шепнул Хованскому. Воеводы отошли, за ними последовали иноземцы. Разбрелись по своим местам и остальные. Дороня и Прохор остались наедине. Казак спросил:

– Отколе? Как в гуляй-городе оказался? Сказали, гонцом в Серпухов отправлен.

– Вернулся уже. – Прохор указал на истоптанную траву: – Садись, слушай.

Дороня подчинился. Сел и Прохор, кашлянул, заговорил:

– Раньше хотел тебя отыскать, да сам ведаешь, не до того стало. В начале лета посылал князь Воротынский с гонцом в Москву, не преминул я сходить на Швивую горку, навестить Кондрата Хромошу, узнать, нет ли вестей. Так вот, он поведал, что приходил из-под Троице-Сергиева монастыря старик именем Пантелеймон Рыбарь, меня искал.

– Неужто Меланья с Аникейкой нашлись?! – не утерпел Дороня.

– Не спеши, внимай. Молвил тот старик, что живёт у него в избе жёнка молодая, Ульяной зовут.

Дороня ухватил рукав Прохора:

– Нашлись мои?!

– Нашлась.

– А Василиса? – недоумённо спросил Дороня, в глубине души понял: случилось что-то страшное.

– Умерла.

Дороня закрыл лицо ладонями.

«Как же так?! Ведь первое моё дитя. Не видел ведь ни разу!» Ком в горле подпёр, не дыхнуть. Прохор молчал. Что тут скажешь. Со стороны гуляй-города послышалось пение. Кто-то протяжно выводил:

 
Из-за лесу, лесу тёмного,
Из-за садику зелёного
Выходила туча грозная,
А другая не проносная,
Со дождями, со морозами,
Со снегами со глубокими...
 

Время ли пению? Время, если вырвалось наружу. Поют в тоске, горе, радости, в труде и для укрепления духа. Сказано: «Песня – душа народа и её память». Поэтому и век у народной песни долог.

Прохор прервал молчание:

– Видать, Ульяна от горя сама не своя стала. Старик Хромоше сказывал, то молчит, то с собой разговаривает, то с дитём... вроде оно с ней и живое... Я, как на поле тебя увидел, весь поединок молился, чтоб жив остался. Только ты можешь сестрице помочь от душевной болести избавиться. Ты ей снадобье. Со слов старика, ежедень тебя поминает... Теперь у меня одна родная душа осталась, Ульяна.

Дороня отнял руки от лица:

– Бог даст, и твои найдутся. Теперь нам выжить надо, есть для кого.

– Нелегко будет. Давеча, по указу нашего головы Осипа Исупова, шатёр большого воеводы охранял, слышал, как пленного Дивей-мурзу пытали. Не хотел, собака, признавать, что первый у царя крымского советник, и приспешники молчали. К вечеру царевича Ширинбака взяли да слугу Дивеева, они на мурзу указали.

– Резва ложь, да от правды не уйдёшь.

– Верно. Как распознали мурзу, немости его как не бывало. Заговорил, да ещё как. Молвил: «Вы, мужичье жалкое, как посмели с господином вашим, ханом крымским, тягаться?!» Михайло Иванович ответствовал, мол, сам в плену, а ещё угрожаешь.

– Нечего с ним речи вести, лишить головы, и делу конец.

– Голову отсечь – ума большого не надо, а обменять мурзу на русского человека и вынуть из него нужные сведения, то польза... Слушай, что крымчак изрёк. Если бы, говорит, хан крымский в полон попал, я бы его освободил, а вас пленными угнал в Крым.

– Хвалилась овца, что медведя съест. И как бы он такое содеял?

– То-то и оно, что содеял бы. «Я бы вас в гуляй-городе голодом морил дней пять, потом голыми руками взял» – вот его слова. Знает, поганец такой, что без воды сидим и лошадей, годных к рати, поедаем.

– Мы, Бог даст, вытерпим, а раненым воинам каково? Их в стане немало... Прав Ермак оказался, против силы превосходящей пока устояли, а против голода устоим ли. Если мысли Дивеевы до царя крымского дойдут, беды не миновать. Страшная сила – голод.

* * *

«Голод, вот что ослабит сопротивление кяфиров, а возможно, заставит их сдаться на милость победителя». Девлет-Гирей представил, что стоит на вершине холма и наблюдает, как оборванные, измождённые, иссушенные жаждой и голодом урусуты выходят из гуляй-города. Цепочка побеждённых тянется к подножью, они складывают знамёна и оружие, тут же коленопреклонённые воеводы царя Ивана ожидают милости...

Мечтанья прервал один из приближённых мурз:

– Повелитель, воины перехватили гонца из Москвы. Прикажешь привести его в шатёр?

– Не надо. Скажи, что удалось от него узнать?

– Гонец послан к лашкаркаши Воротынскому из Москвы, от мурз Токмакова и Долгорукова, что поставлены царём Иваном оборонять столицу. Они, с царских слов, велят Воротынскому сидеть в гуляй-городе бесстрашно, так как ему в помощь послано войско во главе с сердаром Мстиславским.

– Сколько людей ведёт Мстиславский?

– Со слов пленника, четыре тумена.

– Можно ли верить урусуту?

– Пытали.

– Казните его. Иди, мне надо подумать.

Думать пришлось крепко. Сорокатысячное войско Мстиславского вынуждало торопиться. Требовалось покончить с Воротынским раньше, чем к нему подойдёт помощь. Мысль взять гуляй-город измором приходилось отвергнуть. Это была не единственная причина. Дивей-мурза находился в плену в стане урусутов, где ему каждый миг грозила смерть, его необходимо выручать, да и ногайские мурзы стали роптать. С начала похода они потеряли в схватках множество людей, а обещанной богатой добычи всё не было, такое положение с каждым днём уменьшало их боевой дух. Если побегут ногайцы, то за ними потянутся остальные, войско испарится, как лужа в жару. Но и идти на приступ значило терять воинов, коих и без того поубавилось: Дивей-мурза, Хаз-булат, Ширинбак и многие мурзы попали в плен, иные убиты, среди них Теребердей и Саттар-бек... Ничего, Великая степь ещё родит батыров, хану же нужна победа. Сейчас. Девлет-Гирей принял решение – нужен приступ, последний, сокрушительный для упрямых урусутов.

* * *

На рассвете войско хана подступило к гуляй-городу. Девлет-Гирей тоже покинул стан, поскольку решил лично руководить атакой на русские укрепления. Идти на приступ изготовились ближе к полудню. Хан, верхом на коне, осмотрел своё воинство. В этот раз гяуры должны дрогнуть. Крымский орёл нацелился на добычу. Крыльями стали против русских всадников татарские конные тумены; справа ногаи, слева крымчаки. В первых рядах щит – немногочисленные знатные воины в доспехах.