Текст книги "Как стать оруженосцем (СИ)"
Автор книги: Сергей Тимофеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
моем несчастном положении! Тут вся орава подняла такой адский крик, что
голова у меня пошла кругом. Судя по тому, что они извергли на меня из своих
животов, я полагаю, что, дабы не входить в изъян на лекарей и аптекарей, они
ждали новичков, чтобы принять слабительное. Но и это показалось им
недостаточным. Они захотели наградить меня еще и подзатыльниками. Но некуда
было им меня ударить, иначе мучители мои рисковали перенести себе на руки
половину украшений моего плаща, за мои грехи из черного ставшего белым.
В конце концов они оставили меня. Еле-еле добрался я до своего дома. К счастью, дело было утром, и навстречу мне попалось только двое-трое мальчишек, видимо не лишенных благородства, ибо они хлестнули меня только пять-шесть раз жгутами и пошли себе дальше. Я вошел в дом, и мориск, увидев меня, стал хохотать и делать вид, точно собирается тоже плюнуть. Убоявшись, я сказал ему:
– Смотрите, хозяин, я ведь не Ессе homo!
Ни в коем случае не должен был я это говорить, тогда он не обрушил бы мне на плечи несколько весьма ощутительных ударов гирями, которые были у него в руках. С этим поощрением я почти бездыханный взобрался по лестнице и потерял немало времени, прежде чем нашел в себе силы снять плащ и сутану. Наконец я освободился от них, швырнул их сушиться на крышу, а сам повалился на кровать. Вернулся мой хозяин. Он понятия не имел о тошнотворном приключении со мною и. видя, что я сплю, разозлился и принялся так сильно и стремительно таскать меня за волосы, что еще немного – и я проснулся бы лысым. С криком и жалобными стонами вскочил я с кровати, а он еще в большем гневе обратился ко мне:
– Хорошо же ты служишь мне, Паблос! Теперь ведь у нас другая жизнь.
Слыхав, что у нас другая жизнь, я решил, что уже умер, и ответил:
– Хорошо же вы меня жалуете, ваша милость, после всех моих несчастий! Посмотрите, что сталось с моей сутаной и плащом, которые служили носовыми платками большим носам, чем были когда-либо виданы во время процессии на страстной неделе. И взгляните еще на мою спину.
Тут я заревел. Видя мои слезы, дон Дьего поверил им, найдя сутану, рассмотрел ее, проникся ко мне состраданием и сказал:
– Паблос, смотри в оба и не зевай. Береги сам себя, ибо нет здесь у тебя ни папаши, ни маменьки.
Я рассказал ему, как все было. Он велел мне раздеться и отправиться в мою комнату, где жило четверо хозяйских слуг.
Я лег, выспался, а к вечеру, хорошо пообедав и поужинав, почувствовал себя столь крепким, как будто бы ничего не произошло.
Стоит, однако, разразиться над кем-нибудь несчастью, как оказывается, что бедам нет конца, ибо следуют они одна за другой, точно звенья цепи".
Тому, кто пожелает узнать, какое несчастье случилось с Доном Паблосом дальше, просто посоветуем прочитать книгу, добавив, что "роман Кеведо был переведен на все языки Западной Европы и повсюду приобрел такую популярность, что уступал в этом отношении только "Дону Кихоту" Сервантеса".
...Когда Рамус закончил свой рассказ, костер почти потух; от него остались слабо тлевшие красным угольки. На небо взошла полная луна, стояла абсолютная тишина. И, в этой тишине, Рамус вдруг сделал знак рукой, призывая к молчанию, а сам поднялся на цыпочки, приложил ко лбу ладонь козырьком и принялся всматриваться в ширину поля. Зрение его обладало такой же остротой, как и слух, поскольку он торжествующе прошептал:
– Ну, что я говорил?.. Это именно то место!.. Вон, смотрите, только тихо!!!
Владимир поднялся на ноги совершенно бесшумно, чего нельзя сказать о сэре Ланселоте, который лязгнул так, что слышно, наверное, было, миль за десять. Будучи сильно раздосадован произведенным шумом, он чертыхнулся. Миль на двадцать.
Рамус скривился лицом так, будто съел сразу десять несозревших лимонов, ухватил свою шапочку с пером ладонями и надвинул ниже ушей. Постояв так некоторое время, он вернул себе первоначальное положение и прошептал:
– Кажется, пронесло!.. Смотрите вон туда...
В отдалении над травой что-то возвышалось: то ли пень, то ли какое-то растение, то ли еще что. Было не разобрать, поскольку луну заволокло легкой дымкой, но когда дымка исчезла, исчезла и торчавшее нечто.
– Видали?.. – с прежним торжеством в голосе пробормотал Рамус. – Я же говорил, альраун. Чего-то делает. Присел. Тихо.
Над травой возникло какое-то движение. Показалось нечто, начавшее приобретать более-менее различимые очертания, сопровождаемое комментариями Рамуса.
– Ну, точно... У меня такой же колпак был, из красно-белого полосатого чулка. С кисточкой. Ей щекотать удобно, при случае... А нос-то, нос!.. Прямо как у Сирано де Бержерака!.. Опять присел...
– Ты, вот это, сейчас, про что сказал? – подозрительно осведомился сэр Ланселот. – Чего он там делает?..
– А мне откуда знать? Не видно... Клад у него там, должно быть. Окружать надо. И хватать, по моей команде. Альрауны, они вроде как безобидные. Не кусаются, – добавил он, по всей видимости, убеждая самого себя. После чего принялся окружать. И снова застыл, поскольку сэр Ланселот опять лязгнул.
– Здесь, здесь все бросай, а то всю рыбу распугаешь!.. – зашипел он. В предвкушении обретения клада, Рамус совершенно забыл о должном почтении обращения к рыцарю. – Потом подберешь, нет тут никого. Никто не украдет.
Владимиру показалось, что неподалеку от них, как бы в третьей вершине равностороннего треугольника, две из которых составляли собственно они сами и альраун, возникло какое-то движение, но, поскольку был не уверен, тревоги поднимать не стал.
Сэр Ланселот, недовольно бурча, безропотно снял с себя все, также, по-видимому, обуянный страстью к наживе.
Рамус двинулся поначалу очень аккуратно. Сделав шаг он останавливался, и начинал бурно жестикулировать, показывая, как следует перемещаться остальным.
Некоторое время они подкрадывались совершенно бесшумно. Наконец, когда до альрауна оставалось метров десять, алчность взяла верх над разумом, и Рамус, возопив во весь голос: "Хватай его!", рванул вперед что было сил. Точно так же поступил и сэр Ланселот, не желая делиться потенциальной добычей.
Владимир, отстав от прочих, остановился. В свете луны он видел три метавшихся силуэта и никак не мог понять, почему альраун не только не убегает, но и старается держаться поблизости от того места, где был замечен. Может, и вправду – клад?
А когда все-таки подошел, его спутникам удалось схватить фэйри. Крепко держа его за руки, и за ноги, – тот все еще пытался брыкаться и извиваться подобно Вождю Краснокожих, – они вознамерились устроить своему пленнику допрос.
– Итак, отвечай нам всю правду, без утайки, – спрашивал Рамус, которого мотало из стороны в сторону сильнее, чем сэра Ланселота, поскольку он держал альрауна за ноги. – Где твое золото?
– Нет у меня никакого золота!.. – вопил тот. – И вообще, чего пристали?.. Сижу, никого не трогаю...
– Мыслю о вечном, – закончил за него Рамус, а Владимир подумал, что он, наверное, тоже пытался ухватить кота за хвост. – Плавали, знаем. Только у нас не отвертишься!.. Отвечай, тебе говорят! И прекрати брыкаться!!! Сидел он, видите ли... Посреди ночи и чиста поля...
Пленник затих, и это оказалось для него необыкновенно ловким ходом, поскольку сэр Ланселот, получивший возможность трезво оценить обстановку, обнаружил под альрауном кучку неизвестного происхождения. Решив на всякий случай отойти подальше, он сделал шаг в сторону, при этом сосредоточив свое внимание на земле, что дало возможность альрауну вырвать из его рук свои и одновременно ловким движением ноги подбить глаз Рамусу. Тот тоже выпустил пленника, который, шмякнувшись на землю, вскочил и резво отбежал на несколько шагов.
– Ну, чего пристали... – заныл он оттуда. – Сказано ведь, сижу себе, никого не трогаю...
– Да мы видим, – буркнул сэр Ланселот и вознамерился было подбить Рамусу второй глаз, но тут случилось нечто совершенно неожиданное.
От того места, где Владимир прежде видел движение, то ли примерещившееся, то ли действительное, отделились две фигуры – одна темная, другая светлая – и быстро направились к месту событий. Стараясь перемещаться с одной стороны – скоро, а с другой – достойно, они, тем не менее, запыхались, и, пока приходили в себя, Владимир сумел их немножко рассмотреть.
Темная фигура являла собой невысокого толстяка в котелке и костюме-тройке, – все основательно поношенное, – штиблетах и тростью с облупившимся позолоченным шаром в качестве набалдашника. Лицом, несмотря на поношенность, он был кругл, глазки блестели, а из-под аккуратного носа торчали усы.
Светлая представляла даму в не менее поношенном вечернем платье со шляпкой, предположительно кремового цвета, с сумочкой без замка на локте одной руки. Рыжие волосы, и худощавое лицо дамы неопределенного возраста. Обеими руками она придерживала на плече солидный подсачек с крупной ячеей, сетка болталась едва не до земли.
– Позвольте представиться. – Толстяк элегантным движением поднял котелок. – Базилио. – Помолчав немного и водрузив котелок на место, добавил: – Дон.
– Алиса, – представилась дама. Помолчала. – Донья.
Их появление и внешний вид были настолько причудливы, что Владимир и его спутники не произнесли ни слова.
– Будучи здесь по долгу службы, заключающемся в сопровождении известного ученого-энтомолога, – продолжил дон, кивнув на даму, – и случайно став свидетелем конфликта, я счет нужным вмешаться, чтобы узнать, что, собственно, происходит, и не могу ли я быть чем-нибудь полезен одной из сторон.
Взгляд его при этом упал на кучку, блеснул ярче луны, и остался к ней, кучке, прикованным.
Из его речи сэр Ланселот не понял ни слова, за исключением того, что в его присутствии дама была названа каким-то неприличным образом. Совершенно забыв о том, что оставил меч возле костра, он протянул руку за спину и взревел громовым голосом:
– Как посмел ты назвать благородную даму...
После чего получил совершенно непочтительный толчок локтем в бок от Рамуса, который прошептал:
– Это не назвал. Это ученые такие, жуков ловят, бабочек, лягушек там всяких...
После чего обратился с к дону:
– Мы вас внимательно слушаем, продолжайте.
Обнаружив отсутствие меча и услышав слово "ученый", рыцарь как-то сразу поскучнел и буркнул:
– Ну, пусть продолжает...
– Так вот, – продолжал дон, на которого эскапад сэра Ланселота не произвел никакого впечатления. – Будучи в некотором смысле участником городского совета, – то есть, советую, что да как, – я некоторым образом принял участие в судьбе этого молодого человека, – кивок в сторону альрауна, – с целью поспособствовать улучшению его жизненных обстоятельств. Являясь сыном бедного придворного музыканта, он не способен без посторонней помощи доброхотов-пожертвователей ни получить достойное образование, ни овладеть профессией, каковая явилась бы в будущем основанием достаточной жизни на благо общества. О том, насколько тяжела его жизнь, может свидетельствовать почти полное отсутствие в каморке отца каких-либо предметов мебели, за исключением фисгармонии, с помощью которой он и добывает средства, и даже очаг, в иных семьях служащий для приготовления пищи, у данной нарисован на куске старого холста. Следует также добавить, что из всех домашних животных у них имеется только крыса, именуемая Шушара, состоящая на учете в полицейском участке по подозрению в неоднократном воровстве.
Сэр Ланселот смотрел на говорившего тупо, Рамус – с восхищением, хотя оба ничего не понимали.
– Лучший друг отца, – продолжал дон, – замечен в пьянстве, пугает население цветом своего носа и нуждается в принудительном лечении. Так вот, не без моей помощи, сей молодой человек...
– Как – молодой человек? Разве это не?.. – воскликнул Рамус и осекся.
Дон строго, насколько это можно было судить при лунном свете, взглянул на него.
– ...молодой человек получил немного золота, передав каковое мне, мог бы рассчитывать на совет, как избежать ожидающей семью нищеты...
Услышав про золото, Рамус не стал дожидаться, пока его заговорят окончательно и будучи уверен в своей правоте, метнулся в сторону то ли альрауна, то ли молодого человека.
Однако бдительная донья подставила ему ножку, а затем, очень ловко, надела на стоявшего столбом сэра Ланселота подсачек. Оказавшийся настолько подходящего размера, что металлический обруч прижал руки рыцаря к телу, а сетка накрыла верхнюю часть, мешая высвобождению. После этого она дернула за ручку, и рыцарь упал, как прежде стоял – столбом. Дон размахнулся своей тростью, отчего Рамус, подпрыгнув, как ошпаренный, мужественно рванул наутек, оставив на месте неожиданно разразившегося поединка Владимира в качестве единственно способного оказать сопротивление. Но поскольку тот стоял в стороне, недоумевая, как ему следует поступить, он был сочтен за не достойного внимания, а потому дон и донья сами кинулись ловить молодого альрауна.
Но без уже использованного подсачека, шансов у них не было никаких. Альраун, – будем пока что считать его таковым, – крутился и вертелся, шмыгал вокруг и проскакивал между ног у толстяка, так что ухватить его не представлялось возможным. Его ловкости и пронырливости с избытком хватило бы на десятерых. Вдобавок ко всему, он дразнился и сыпал словами, характерными для какой-нибудь средневековой подворотни.
– Что, взяли? – победоносно спросил он, когда его преследователи понуро остановились, не в силах отдышаться. – Будете знать, как связываться с...
И тут избыток самомнения сыграл с ним злую шутку, поскольку, отставляя ногу назад, – вне всякого сомнения, чтобы принять какую-нибудь величественною позу, – он зацепился за лежавшего сэра Ланселота, покачнулся и рухнул. Этого оказалось вполне достаточным, чтобы дон и донья, издав победоносный визг, бросились на него сверху, подобно гепардам. Образовалась куча мала, очень необычно выглядевшая в лунном свете, пыхтящая, вопящая и размахивающая во все стороны не занятыми непосредственно в ней конечностями, когда вдруг раздался тонкий голос:
– Смотрите, смотрите!..
Та самая кучка, от которой прежде опасливо отодвигался сэр Ланселот, принялась набухать прямо на глазах.
– Оно растет...
Из кучки показался побег, тут же начавший тянуться кверху и одновременно раскидывать тоненькие отростки в стороны. Он тянулся и тянулся, крепчал и мужал, под восхищенными взорами и охами-ахами присутствующих, в том числе Рамуса, который счел возможным, сделав круг, вернуться, затаиться за спиной Владимира и оттуда выглядывать. Не было никаких сомнений, что из земли поднимается дерево, причем не обычное, а волшебное. Прошло совсем немного времени, и оно своими размерами уподобилось столетнему дубу, а на ветвях его появились и стали распускаться цветы, похожие на цветки лотоса формой и размером, правда, не имевшие запаха. Прошло еще время, цветки пожухли и стали опадать, а вместо них – набухать плоды, нечто среднее между березовой сережкой и сосиской. Наконец, движение на дереве замерло. Присутствующие также безмолвствовали. Вдруг, кожура на плодах пошла мелкими трещинками, они стали лопаться, и на землю – в это было трудно поверить, но это так! – с мелодичным звоном, сначала поодиночке, а затем тропическим ливнем, хлынул поток золотых монет.
С визгом, стараясь отпихнуть друг друга как можно дальше от золотого дождя, к дереву рванулись дон и донья, альраун и Рамус. Сэр Ланселот передвигаться не мог, – ему мешала рукоятка подсачека, уткнувшаяся концом в землю. Владимир предпочел остаться на прежнем месте, ожидая развития событий.
На траве под деревом образовывались кучки золотых монет, которые продолжали сыпаться. Рамус стоял под златопадом, раскинув руки в стороны и подставив ему лицо, лучившееся счастьем настолько, что затмевало блеск драгоценного металла, не говоря уже о луне. Дон и донья купались в монетах, альраун колесом носился вокруг, издавая нечеловеческие вопли. Как вдруг...
Вдруг золотой поток начал тускнеть. Звон – сменяться глухим перестуком. Радостные вопли обратились в настороженное молчание. Наконец, кто-то невнятно пробормотал:
– Деревянные... Они превратились в деревянные...
Настороженное молчание в мгновение ока переросло в скорбную тишину. Посреди которой раздался тоскливый голос, принадлежавший дону:
– Ты что натворил, паршивец, а?
– А я что? Я ничего... – быстро забормотал в ответ альраун. – Я как было сказано, так и сделал. Выкопал ямку, сказал три раза: "Крекс, фекс, пекс", положил золотые, посолил... Ну, там, добавил перчику, лучку, уксусу...
– Ай! – воскликнул дон. Даже в лунном свете было видно, насколько огненно-красным стало его лицо. – Тут тебе что, шашлык, что ли?..
– Я хотел как лучше!.. – заорал альраун и бросился наутек.
– Я тебе покажу уксус!.. – помчался вдогонку дон.
– Перчик и лучок!.. – не отстала от него донья.
Несколько мгновений, и они скрылись из виду. Под деревом остался только Рамус, набиравший полные ладони деревянной трухи, – прежде золотые, став деревянными, монеты теперь обращались в труху, – воздевавший их к верху и высыпавший себе на голову, тоскливо подвывая...
Рыцарь был высвобожден, после чего он, в порыве благородного негодования, водрузил подсачек на Рамуса, – "за трусость и оставление поля битвы", как он выразился, – и потащил его к остаткам костра. Маг-недоучка поначалу громко взывал о несправедливости, потом замолк, из опасений, как бы не навредить себе еще сильнее. Вмешательство Владимира также ни к чему не привело. Будучи возмущен более тем, что предстал в неподобающем виде, нежели постыдным бегством спутника, сэр Ланселот вполне мог приговорить последнего в соответствии с законами военного времени.
Впрочем, за то недолгое время, пока рыцарь вел Рамуса обратно, он, вероятно, рассудил, что требовать бесстрашия от неблагородного означало бы оказаться в еще более глупом положении, чем прежде. Поскольку, притащив его к кострищу, тут же и объявил это в короткой, но очень яркой речи.
Поняв, что в настоящий момент ему ничего не грозит, Рамус устроился как можно удобнее и попытался изменить ситуацию в свою пользу, принявшись припоминать все известные ему случаи трусости, превосходившие масштабом его собственную.
– Довелось мне учиться в каком уж и не вспомню университете, и в той местности, неподалеку от городка, где он располагался, имелась заколдованная пещера. Кто, что и когда там сокрыл и заколдовал, про это ходили разные слухи, но достоверно никто ничего не знал. Зато знали, что любой, кто посмеет сунуться в пещеру, сразу же обратится в старую клячу. А потому, во избежание недоразумений, повесили возле пещеры два плаката: "Это не здесь", и "Его тут нет"...
– Зачем это? – не понял сэр Ланселот.
– Ну, как, зачем? Приходит, например, к пещере чужестранец, который ищет, скажем, цирюльню. И сразу видит – это не здесь. Поворачивается и уходит. Или, там, ищет кто-нибудь славного рыцаря Люстига фон Шпацирен, прочитает, что его тут нет, и тоже уйдет...
– Вот ты это кому здесь плетешь? – поинтересовался сэр Ланселот. – Ты где это столько грамотных нашел, чтобы надписи всякие читать?
– Так там не только надписи, там еще и рисунки были, разного качества, но очень доходчивые. Для тех, кто неграмотный. Вдобавок капканы, волчьи ямы, самострелы, сети, шлагбаумы... Даже стража одно время стояла, только быстро сбежала.
– Это еще почему?
– А потому, что днем еще куда ни шло, а коли ночью кто-нибудь в капкан, или, там, в волчью яму, или стрелу пониже спины... Завывали очень. Или ругались площадно. А стражники, у них натура тонкая... Вот и не выдерживали.
– И что?
– Так вот я и говорю. Учился вместе со мной один товарищ. Ни во что не верил, ни в черную кошку, ни в сеньору с пустыми ведрами. Вот он как-то и побился об заклад, что сходит в эту самую пещеру и все доподлинно разузнает. "А коли струсишь да назад с полпути вернешься?" – это мы его спросили. "А коли струшу, назад не вернусь. Слово чести". И через некоторое время подался. Ждали мы его, ждали, не возвращается. Невмоготу стало, пошли сами искать. Ну, без ловушек, без стрел, конечно, не обошлось, так что не все из нас до пещеры этой самой добрались. Зачем – сами не поймем. Потому как снаружи не очень-то видно, а внутрь идти никто не хочет. Следов, вроде, никаких нету...
– И спросить не у кого?
– У кого там спросишь? Туда разве кто из чужестранцев случайно забредет, а из местных никого. Кляча какая-то паслась неподалеку... Много у нее спросишь? Вот и вышло, что на похвальбу горазд оказался, а как до дела дошло – струсил и сбежал.
– А с чего вы решили, что струсил?
– Так ведь он человеком слова был, этого у него не отнять. Сказал ведь, коли струшу, назад не вернусь, вот и не вернулся. Хотя чего там хитрого – в пещеру зайти? Может, не такая уж она и заколдованная была...
– Сам бы и зашел.
– Мне-то с чего судьбу испытывать? Я в колдовство верю. Мало ли чего? Разве ж охота остаток века старой клячей коротать...
– Оно бы и к лучшему было, – буркнул сэр Ланселот, пристраиваясь спать.
Рамус сделал вид, что не расслышал.
– Так я сниму сачок, что ли? Не бабочка... А как встретим кого-нибудь, продам. Денежка лишней не бывает.
Но сэр Ланселот не ответил, поскольку уснул сразу же, едва пристроился. Владимир помог Рамусу освободиться от подсачека, и тот положил его рядом с собой, для надежности. Поутру обнаружилось, что ночью подсачек кто-то спер.
Собственно говоря, это и послужило причиной пробуждения Владимира. Рамус метался поблизости, заглядывал под каждый лопух и с жаром произносил речь в защиту частной собственности. Причем сулил покусившимся на нее такие наказания, что Владимир даже подумал, не послужила ли данная речь основным источником для "Молота ведьм"?
Пропажа не нашлась, Рамус пришел в наисквернейшее расположение духа и все делал через пень-колоду. Разжигая костер, едва не устроил пожар, добывая какие-то корни, чтобы испечь их на завтрак, оставлял после себя огромные ямы, беспрерывно бурчал и ругался. Само собой разумеется, сходил на место ночной схватки, но ничего там не обнаружил. Чудесное дерево исчезло, ветерок развеял труху, примятая трава потихоньку выправлялась, никаких монет, ни золотых, ни деревянных, обнаружить ему не удалось. Что, разумеется, не прибавило ему настроения.
Владимир позавтракал черствым хлебом, решив не рисковать угощением Рамуса, состоявшим, как уже было упомянуто, из каких-то печеных корней и куска сыра.
– С плесенью? – с надеждой спросил сэр Ланселот.
– А как же! – гордо ответил Рамус. – Иного не держим. В три пальца.
Небольшой кусочек сыра и впрямь оказался толщиной чуть больше чем в три пальца, причем эти самые три пальца как раз и составляла плесень. Но, доброму рыцарю и магу все впрок, поэтому для двух упомянутых категорий завтрак обошелся без каких-либо последствий.
Под влиянием ли сыра, или кореньев, или еще чего-нибудь, сэр Ланселот впал в мечтательное настроение, едва они снова вышли на дорогу.
– Интересно, кто все-таки была та самая Прекрасная дама? – обращаясь к самому себе, произнес он. – Какое у нее необычное, прекрасное имя – Донья... – И даже позволил себе настолько расслабиться, что обратился к Рамусу: – Скажи, что думает твоя наука по поводу любви с первого взгляда?
– Имеет место быть, – тут же отреагировал тот, поняв правильный ответ по ноткам, прозвучавшим в голосе рыцаря. – Самому рассказывали. Жила-была одна Прекрасная дама. Много благородных рыцарей искали ее руки и сердца, и всем она отказывала, ибо не встретила никого, равного себе... По ее мнению, конечно, – поспешно добавил Рамус. – Время шло, и постепенно в замок стало наведываться все меньше и меньше соискателей, хотя прежде пёрли косяком. Наконец, полноводная река, превратившаяся в ручей, пересохла окончательно, лишив Прекрасную даму надежды на благородного супруга. Не будучи обучена никакому полезному делу, кроме как вздыхать у окна и смотреть с замковой башни вдаль, она стала чахнуть, и исчахла бы совсем, если б не ее личный лекарь. Этот самый лекарь, следует отметить, имел на медицину самые передовые взгляды, а потому небеспочвенно почитал лучшим лекарством спорт. Конечно, будучи дамой и пребывая в увядающем состоянии, Прекрасная дама не могла позволить себе забав, более подобающих рыцарям или, там, мужланам, следовательно, была сильно ограничена в выборе. Плавать в ее возрасте, – а ей, страшно сказать, должно было вот-вот стукнуть двадцать пять, – научиться сложно, проще научиться утопать, но это спорт, если можно так выразиться, одноразовый; командные игры не подходят; всякие там шахматы и преферанс, хотя и способны увеличить финансовое благополучие, но вот здоровье – вряд ли... А потому было решено остановиться на самом демократичном способе лечения, известном еще со времен древнегреческого врача Гиппопотама, – оздоровительном марафонском беге. Тут, собственно, даже приспособлений никаких не нужно. Одежка подходящая, да пересеченная местность. И то, и другое имелось в избытке, а потому решено было не откладывать дела в долгий ящик.
Поначалу забег устраивали всем замком, однако вскоре выяснилось, что обилие народу, из которого многие вовсе не нуждались в улучшении здоровья по различным причинам, только препятствует выздоровлению. Число участников сократили; потихоньку отсеивались слабые и нецелеустремленные, в результате чего через некоторое время вокруг замка бегала только одна Прекрасная дама. Причем, здоровье ее улучшилось до такой степени, что лекарь не мог догнать ее на самой лучшей лошади. Конечно, теперь лечение можно было бы и прекратить, ввиду очевидного выздоровления, если бы не привычка, справиться с которой подчас гораздо труднее, чем с любой, даже самой страшной, болезнью. К тому же, Прекрасная дама настолько навострилась, что могла дать сто очков вперед любому древнему греку-олимпийцу в прыжках в длину и высоту, а также метании камней в цель.
– Как так? – не понял сэр Ланселот.
– Целью ей служили всякие нежелательные зрители... Так вот, случилось, что как раз во время утреннего променада, к замку выехал какой-то бродячий рыцарь. Погода, надо сказать, была преотвратная, дождь лил как из ведра, однако Прекрасной даме все было нипочем, в отличие от рыцаря, который при виде замка рассчитывал на теплый прием и, может быть, необременительное приключение. При виде бегущей Прекрасной дамы, у него, естественно, сработал инстинкт, и он, не тратя времени понапрасну, припустился за ней, громко окликая, в надежде догнать и спасти от, по всей видимости, угрожавшей той великой опасности. На стены замка высыпали его обитатели, слышался звон монет – это принимались ставки. Понятно, что шансов догнать Прекрасную даму у рыцаря не было никаких, поэтому ставили на количество кругов, на которое он отстанет. При этом учитывалось, что до появления рыцаря Прекрасная дама уже преодолела почти половину требуемого расстояния.
В общем рыцарь отстал, не знаю уж на сколько. От него и его коня валил пар, латы начали понемногу краснеть, от нараставшего внутри них раздражения. Видя такое дело и опасаясь, как бы чего не вышло, стражники стали понемногу опускать решетку в воротах замка, готовясь к появлению госпожи. Стоило ей вбежать, они просто-напросто отпустили ворот, чтобы решетка упала под собственным весом. И надо ж такому случиться, что она начала падать как раз в тот момент, когда прямо перед ней появился наш рыцарь – он, кстати сказать, отчаявшись догнать Прекрасную даму, развернулся и двигался ей навстречу. Увидев, что она свернула на мост, он последовал за ней и со всей дури вписался шлемом и верхней частью лат как раз в опускавшуюся решетку...
В этот самый момент в разверстый рот тараторившего без передыху Рамуса влетел какой-то жук, и он был вынужден прервать свое повествование.
– Так что было дальше? – нетерпеливо спросил сэр Ланселот, когда тот, наконец, отплевался и закончил ругаться.
– Что, что... Рыцарь, пока гонялся за Прекрасной дамой, успел влюбиться в нее без памяти, а для настоящей любви преград не существует... Что ей какая-то там замковая решетка, или, скажем, штук двенадцать дверей, который он преодолел уже внутри замка... Еще чего-то по мелочи... В общем, когда он, наконец, подкараулил свою избранницу в засаде, поняв, что догнать ее ему не удастся ни при каких обстоятельствах, ухватил и с места в карьер предложил руку и сердце, – каковые были тут же приняты, – замок выглядел как после нескольких лет осады с применением самых тяжелых стенобитных орудий.
Отыграли свадьбу, восстанавливали потихоньку разрушенное, но затем рыцарь понял, что любовь – это одно, а семейная жизнь – нечто совсем другое, и как-то засобирался вдруг воевать сарацинов. Не тут-то было. Поскольку перед алтарем были даны торжественные обеты быть заедино в жизни и смерти, Прекрасная дама собралась вместе с ним. Так вдвоем и отправились, клятва-то дана...
Откроем замечательную книгу, теперь, увы, букинистическую, Александра Вадимова и Марка Тривас "От магов древности до иллюзионистов наших дней", издательство "Искусство" (Москва, 1966 г.). Сами авторы так говорят о ней: "Мы не ставили своей задачей изложить всю многовековую историю иллюзионного искусства. Ограничились лишь описанием отдельных, наиболее колоритных ее страниц..." Зато это описание таково, что, начав читать, невозможно оторваться, пока не прочитаешь последнее слово на последней странице. Мы не будем лишать любознательного читателя возможности самому убедиться в правоте наших слов. Мы приведем из этой книги фрагмент, имеющий некоторое отношение к описанному выше. А именно: если в некоторых сказках главных персонажей изготавливают, скажем, из полена, то как обстояло дело не в сказках? Кто и что изготавливал на самом деле?
"В XVIII веке иллюзионные автоматы стали весьма распространенным зрелищем. Необыкновенно похожие на живых людей, они воскресили в художественной литературе полузабытые легендарные сюжеты. Эта литературная традиция продолжается и поныне. Среди произведений, описывающих механические самодвижущиеся фигуры, нельзя не назвать "Песочного человека" Э.-Т.-А. Гофмана (герой влюбляется в прекрасную девушку, но увидев, что она всего-навсего механическая кукла, сходит с ума) и пьесу К. Чапека "ВУР" (восстание автоматических слуг против людей). Назовем, курьеза ради, и современную французскую оперу-буфф "Электронная любовь", передававшуюся по телевидению (в 2000 году героиня влюбляется в робота – механического слугу, а ревнивый муж пытается развинтить электронного соперника).
