355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Семанов » Тайна гибели адмирала Макарова. Новые страницы русско-японской войны 1904-1905 гг. » Текст книги (страница 2)
Тайна гибели адмирала Макарова. Новые страницы русско-японской войны 1904-1905 гг.
  • Текст добавлен: 11 октября 2016, 23:26

Текст книги "Тайна гибели адмирала Макарова. Новые страницы русско-японской войны 1904-1905 гг."


Автор книги: Сергей Семанов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Степан Осипович Макаров сидел за столом и писал, быстро макая ручку в бронзовую чернильницу. Все деловые бумаги он заносил в копировальные книги, а потом бережно хранил их: мало ли для чего понадобится… Но сейчас его перо водило по листу, над которым не лежало копировальной бумаги. Значит, сугубо личное. На лист быстро ложились строки:

Моя любимая всегда и везде, пишу тебе рано утром, ибо с рассветом уйдет оказия в Мукден, оттуда переправят прямо с почтой Наместника, дойдет гораздо скорее. Ну, а мы всей эскадрой выходим в море.

Прошу тебя не беспокоиться, японцы держатся очень осторожно, эскадренного боя избегают. Видимо, хотят подловить нас на какой-либо оплошности. Не получится, мы сами с усами! Чего-чего, но наши русские, бороды и усы куда гуще их, японских. Они, как я тебе давно рассказывал после моего лечения в Японии, у нас были бы принимаемы за скопцов: три волосины на подбородке. Я шучу, они храбрые воины и толковые моряки.

Не беспокойся обо мне, я вполне здоров, прекрасно себя чувствую. Мой адъютант мичман Шмитт (ты его не знаешь) и наш вечный хлопотун матрос первой статьи Иван Хренов за мною отлично ухаживают.

Еще раз прошу тебя построже держать Дину, она очень избалована. Конечно, это моя вина, редко ее видя, я баловал нашу старшую. Ну, за Вадима я спокоен, он воспитанный и трудолюбивый мальчик.

Целую тебя и наших деток крепко-крепко.

Да сохранит вас всех Господь.

Твой Стива.

P. S. Жалование плюс подъемные плюс походные тебе на днях передадут из Адмиралтейства.

Целую еще раз.

Стива.

По привычке Макаров перечитал письмо, как он поступал всегда с письменным текстом, неважно, был ли то доклад в Адмиралтейство, Академию наук или сугубо личная записка. Как все мужчины, выросшие среди многих братьев и сестер, Макаров был прекрасным семьянином, заботливым, приветливым и тактичным. Но…

Никому и никогда не намекал он, не доверяя даже дневнику, который вел всю жизнь, что его супружество счастья ему не принесло. А ведь каким светлым и радостным, каким многообещающим было начало его любви.

…После окончания турецкой войны «Константин» был определен для перевозки частей русской армии с Балкан в порты Черного моря. Этим однообразным и скучным делом Макарову пришлось заниматься долго – почти год. Один из таких рейсов неожиданно ознаменовался весьма существенным в его судьбе событием. Однажды среди пассажиров «Константина» оказалась молодая девушка Капитолина Николаевна Якимовская, которая вместе со своей семьей возвращалась в Россию из Европы. Девушка была красива, элегантна, обладала прекрасными манерами. Тридцатилетний капитан, отнюдь не избалованный женским обществом, влюбился в нее, как говорят, с первого взгляда, влюбился пылко и самозабвенно.

Целыми днями Макаров с неуклюжей галантностью водил свою изящную спутницу по кораблю, рассказывал ей про ночные атаки, про штормы и мели, про дальние страны и моря. Рассказчик он был хороший, да и рассказывать хватало о чем. Девушка внимала ему с живым любопытством, ахала, слушая страшные истории, звонко смеялась шуткам. Внимание знаменитого героя, о ком вокруг все столько говорили, было ей очень лестно. Женским чутьем она сразу уловила, что нравится капитану, и благосклонно принимала его не очень-то ловкие ухаживания. Когда Макаров, помогая ей спуститься по трапу, чуть задерживал ее руку в своей, она не спешила ее отнять. Если он что-то говорил, она внимательно смотрела в его оживленное лицо, улыбалась.

– Как это интересно!.. Да, да, вы совершенно правы…

И Макаров совсем потерял голову. Он был влюблен, счастлив, и ему казалось, что все вокруг счастливы и все любят его. Но Макаров оставался Макаровым во всех случаях жизни: даже влюбленный, он не утратил присущих ему смелости и быстроты в решениях и поступках: когда «Константин» подходил к родному берегу, его командир уже сделал предложение Капитолине Николаевне. Оно было принято. И в тот же день вечером жених снова ушел в море.

Увы, брачную жизнь Макарова, человека, казалось бы созданного для счастливой семейной судьбы, сопровождали сплетни и пересуды. Вот уж совсем недавно, когда ему уже миновало полвека, да и Капитолине Николаевне, матери троих детей перевалило за сорок…

Нет-нет, прочь дурные мысли!

Запечатав конверт, Макаров положил его на левый край стола. Для его адъютанта и денщика это означало, что данные документы следует немедля отправить: в различные учреждения или на почту. Прямо перед ним лежала небольшая пачка бумаг, это были документы, полученные еще вчера поздно вечером. Но он не успел просмотреть их, ибо с обеда и допоздна пробыл на броненосце «Ретвизан», поврежденном японской торпедой еще во время вероломной ночной атаки 26–27 января*.

Работа шла медленно, и адмирал сердился, сделал замечание командиру корабля и главному механику эскадры. Конечно, офицеры и матросы броненосца своими силами провести столь сложный ремонт не могли бы. Вот почему по настоянию Макарова с Балтийского судостроительного завода была отправлена в Порт-Артур бригада опытных рабочих, человек тридцать, и два инженера. Ехали по Великой Сибирской магистрали с такой поспешностью, как не езживали еще ни великие князья, ни послы великих держав. Все понимали: русские корабли, поврежденные бессовестной ночной атакой, нуждаются в срочном ремонте.

Но все ли?..

Степан Осипович легко встал, подошел к иллюминатору. Он был выше среднего роста, коренаст, крепок, подвижен, густая, как у Черномора, борода словно восполняла рано возникшую у него лысину. За окном легкий туман, но видимость неплохая, даже на небе можно разглядеть редкие звезды.

Да, да, он хотел подумать и взвесить продуманное по поводу питерских рабочих-судостроителей. Ему не впервой с ними общаться, на заводах ли Петербурга или Кронштадта, в Англии или Америке. Это была весьма опытная и дельная часть рабочего сословия, умельцы. Макаров, выросший в Николаеве, около знаменитой судоверфи, что на реке Буг, всегда очень их ценил и уважал.

Вчера, полдня проведя среди них на поврежденном броненосце, он чувствовал какую-то отчужденность. И это он, человек простого происхождения, начисто лишенный всякого подобия барства! На их лицах он читал раздражение, видел, что работали они как-то вяло, неохотно. Случайно Макаров встретился взглядом с молодым рыжеватым рабочим, худощавым, с утомленным землистым лицом. Он смотрел на адмирала с ненавистью, с трудом отвел глаза, но ненависть в них – адмирал ясно заметил – не погасла.

Что такое? Почему?

Уже на борту «Ретвизана» Макаров наскоро переговорил с главным механиком: как тут устроены рабочие? Тот кратко и дельно объяснил, что все в порядке: получают они в два раза больше, чем дома, а в полдень обедают из матросского котла. Макаров с детства знал цену трудовой копейке, но не менее хорошо знал он и то, что опытные кораблестроители в Петербурге получали месячное жалованье не меньше, чем преподаватели гимназии. Конечно, здесь они живут в стесненных условиях, что ж, так здесь устроены почти все, но ведь и в Питере не в особняках же они обитали!

Сердцем Макаров чувствовал – тут надо присмотреться. Никому ничего не говоря, он про себя уже решил это. Завтра же. Нет, сегодня вечером, когда завершится выход эскадры в море…

* * *
6 часов 40 минут 31 марта 1904 года. Флагманский броненосец японского императорского флота «Микаса». Каюта командующего соединенным флотом вице-адмирала Хейхатиро Того. Желтое море. Курс норд-вест на Порт-Артур.

Того сидел за небольшим письменным столом. На столе в стаканчике из рыбьего зуба, украшенного затейливой резьбой, торчали кисточки для иероглифического письма. Рядом – фарфоровый флакончик с тушью. Вице-адмирал был в мундире, но ни одна из многочисленных наград его грудь не украшали: война есть обычное будничное дело самурая, служащего своему Императору. Награды, как и праздники, потом – после победы.

Нетрудно было заметить, что Того был значительно выше низкорослых, в общем-то, японцев. Лицо его было бледным, чуть смугловатым, с правильными приятными чертами. Руки по обычным понятиям прилично были сложены на животе. Махать или жестикулировать, как это делают европейцы, а в особенности эти развязные янки, – немыслимое неприличие для всякого уважающего себя самурая.

Хейхатиро-сан как-никак вел свой род по прямой мужской линии с XVII века, если мерить по-европейски, а для японца – со времени славного сёгуна Токугава. Именно он навел порядок в Стране восходящего солнца после целого столетия смут и раздоров. Токугава закончил долгую смуту тем, что приказал казнить лютой смертью сто тысяч самураев, шайки которых грабили и разоряли страну. Отдаленный предок Хейхатиро-сан принимал участие в этом благородном деле, был замечен великим сёгуном и возведен в самурайское достоинство. Подлинный акт об этом – тоненький, узенький свиток рисовой бумаги – хранится как величайшая святыня в небольшом семейном храме.

Перед Того сидел на краешке стула низкорослый широкоплечий капитан первого ранга, вся его поза выражала бесконечную почтительность. Начальник отдела разведки штаба Соединенного флота заканчивал свой доклад, только что вернувшись на самом быстроходном миноносце из Токио:

– Итак, ваше превосходительство, наши агенты ведут упорную работу во всех военных базах Балтийского флота нашего противника: Санкт-Петербурга, Гельсингфорса, Ревеля и Либавы. Наших агентов на Черном море перебросили на север, туда же, ибо теперь совершенно достоверно известно, что противник не сможет вывести свою сильную Черноморскую эскадру: турки, по настоянию нашго союзника – Соединенного Королевства и его короля – да хранят его боги, – русских не пропустят через черноморские проливы. Могу я продолжить, ваше превосходительство, я не утомил вас?

Лицо Того не выразило ничего, ни одна черточка не дрогнула, он не издал ни звука. С одной стороны, то было милостивое разрешение, с другой – сердце каперанга даже участило удары – упрек. Но в чем? Он, как самурай, обязан служить старшему со всей преданностью и почтительностью, вот он и перебил себя после долгого доклада выражением сыновнего почтения. Странно, что вице-адмиралу не нравятся вековые обычаи предков… И вообще, почему мы сидим за европейским столом, таким неудобным? Ведь даже заседание Кабинета министров в присутствии Священной особы Императора – да продлят его жизнь боги! – высокие лица, одетые в дедовские наряды, сидят на циновках, скрестив ноги.

Однако эти нескромные мысли каперанг поспешно отогнал от себя и тем же ровным, тихим голосом продолжил:

– Под конец моего доклада я обязан сообщить самое существенное. Знают об этом лишь несколько наших непосредственных исполнителей в Европе; а в Токио – военный министр, начальник разведки Главного штаба, я, скромный посыльный, теперь вы, ваше превосходительство – четвертый и последний.

Того опять остался неподвижен, но в душе клокотал: по сути этот человечек передал мне приказ об ограничении моей воли и праве распоряжаться этими данными по собственному усмотрению… Дело, конечно, не в нем, а в Токио. Что там вокруг него давно плетутся интриги и растет зависть, он догадывался давно. Ладно, потом разберемся, после войны. Только надо ее выиграть, особенно на море – именно он за это отвечает перед богами и божественным императором.

А за войну в Маньчжурии пусть отвечает главнокомандующий сухопутных войск Гэнро (князь) Ивао Ояма, маршалом стал, у него теперь на две звезды больше, чем у Того. Но чья задача сложнее? Русский флот многочислен и силен, и напротив, их войска в Маньчжурии малочисленны и плохо снабжены.

К сожалению, Отдел разведки в штабе Соединенного флота подчинен ему, Того, лишь внешне, главный их командир – Генеральный штаб. Надо признать, что поработали японские разведчики хорошо. В боевой рубке его флагманского броненосца «Микаса» лежала подробнейшая карта внутреннего порт-артурского рейда, где точнейшим образом было обозначено расположение всех кораблей, и не только крупных.

Конечно, это расположение постоянно меняется, но данные, полученные им, Того, были сообщены по состоянию на 6 часов вечера 8 февраля. Минных заграждений у русских нет. Из 542 орудий береговой обороны – огромная сила! – к стрельбе готовы были только 108. Немало тоже, но огонь будет в пять раз меньше, чем предполагалось. Наконец, разведка доложила то, что потрясло Того, опытного моряка, более всего: русские не вели дальнего патрулирования сторожевыми кораблями и слабо вели его даже на ближайших подступах к Порт-Артуру!

4 февраля в Токио на совещании высших сановников Японии под председательством самого Священного Микадо было принято решение: начать войну и отбросить северного медведя, опасно нависшего над Страной восходящего солнца. В тот же день вице-адмирал Того получил долгожданный приказ об атаке Порт-Артура!

…Много-много раз в продолжение своей долгой жизни, а скончался он в возрасте восьмидесяти семи лет, Того с удовольствием перебирал в памяти те напряженные дни, последние перед войной. Уже к 5 февраля все корабли Соединенного флота, кроме тех, кто нес дозорную службу в море, сосредотачивались в главной военной базе Японии Сасебо. Того собрал всех командиров кораблей в кают-компании броненосца «Микаса». Двери и иллюминаторы были плотно закрыты, на палубе установлен караул из старших унтер-офицеров, вооруженных винтовками.

Командир миноносца «Акацуки», придя к себе после совещания у флагмана, записал в дневнике:

«Перед адмиралом лежала карта Желтого моря и специальная карта Порт-Артура. Мы все сели вокруг стола, и штабной офицер дал каждому из нас план рейда и гавани Порт-Артура, на котором было подробно указано все расположение русской эскадры и место каждого корабля.

Совещание было очень коротким: атака подготавливалась тщательно, все учтено, казалось бы, до мелочей, всем командирам и эскадрам и отрядам поставлены точные цели, никто не задал вопросов».

Адмирал Хейхатиро Того поднялся. Японцы по самой природе сдержанны и очень редко повышают голос. Но тут все замерли настолько, что тишина сделалась необычайной даже для них. Ровным голосом Того отдал краткий боевой приказ:

– Я предлагаю теперь же со всем флотом направиться в Желтое море и атаковать корабли неприятеля, стоящие в Порт-Артуре. Контр-адмиралу Уриу предписываю идти в Чемульпо и уничтожить русский крейсер «Варяг». Отряд миноносцев ночью атакует неприятеля. Эскадра же предполагает атаковать рейд Порт-Артура на другой день с утра. Господа, все по местам.

Вот почему командиры японских миноносцев шли в темноте уверенно, как на учениях. Каждый знал, какой именно русский корабль ему следует атаковать торпедами и как подойти к нему в тесном пространстве порт-артурской гавани. Беспечность русских поразительна и необъяснима. Еще 6 февраля посол Микадо в Санкт-Петербурге вручил ноту министру иностранных дел графу Ламсдорфу о разрыве дипломатических отношений между двумя странами.

Узнав об этом, Того молчал, но в душе негодовал. Зачем предупреждать врага о нападении?! Надо сперва напасть, поразить главные силы противника, а потом уже заниматься бумажными делами. Долгие месяцы наблюдений за кораблями и военными базами противника, точнейшие сведения о них, так необходимые для внезапной атаки, все это, казалось, теперь ушло впустую. И вот – новость: ничего, никаких приготовлений и перемен. Неприятель, похоже, самоуверен. Тем хуже для него.

Того принял правильное решение: внезапной минной атакой, проведенной к тому же ночью, вывести из строя новейшие русские броненосцы, а затем войти в порт-артурскую гавань и добить оставшиеся корабли. Именно так поступал его кумир – английский флотоводец Нельсон. Обучаясь военно-морскому делу в Англии, Того внимательнейшим образом изучил его военное наследие. Кстати, Нельсон не воевал ночью…

Да, велики были свершения английского адмирала. Но он, Того, адмирал Японского императорского флота покажет миру в начале ХХ столетия, кто именно является прямым наследником Нельсона: опыт его ночной атаки на Порт-Артур, а потом победоносный вход главными силами в морскую крепость – о, это надолго останется в людской памяти. Навсегда.

…Увы, все получилось гораздо скромнее.

Подход к русской морской крепости прошел хорошо, несмотря на ненастную погоду и ранние сумерки, в полночь Соединенный флот уже вышел на траверз Порт-Артура. Соблюдалась полная светомаскировка, зажигались на миг только сигнальные огни, чтобы не потерять строй в кромешной мгле. Отряд из 10 миноносцев, предназначенных для атаки рейда, шел впереди. Стоя на мостике, Того вглядывался в мглистую даль. В руках у него был новейший «Цейсс», недавно подаренный ему германским военным атташе. Неожиданно для самого себя воскликнул:

– Не может быть!

Командир «Микасы» почтительно обернулся:

– Что, ваше превосходительство?

Того молча передал ему «Цейсс» и указал рукой. Тот внимательно посмотрел. Возвращая «Цейсс» адмиралу, он повернулся, лицо едва ли не сияло. Еще бы: в Порт-Артуре горели огни – лучший ориентир ночью!

В 23 часа 35 минут Того увидел яркий столб пламени, а потом до слуха дошел гул отдаленного взрыва. Ясно, взорвалась первая торпеда. Атака началась.

…Через полтора часа командир отряда и все десять командиров миноносцев ожидали адмирала в кают-компании «Микасы». Они были возбуждены, лица их выражали восторг. Того слушал их внимательно, не перебивая. По их докладам получалось, что едва ли не все крупные корабли противника подбиты. Утро покажет.

Около 10 часов утра Соединенный флот подошел к Порт-Артуру. Погода улучшилась, видимость была хорошей. Что такое? Из гавани вышли пять русских броненосцев, многочисленные крейсера разных классов. Но ведь у русских в Порт-Артуре было семь броненосцев, значит… Значит, только два получили повреждения! Выходит, тщательно рассчитанная ночная минная атака решающих успехов не принесла. Атака крепости с моря невозможна: решающего преимущества нет, а на стороне противника – тяжелые береговые батареи, они не только уравновесят силы сторон, но и создадут преимущества русским. Выход один: отступить и разрабатывать новые планы…

Так и произошло. И вот теперь, месяца два спустя, вице-адмирал Того слушает продолжение доклада начальника разведки своего штаба:

– Ваше превосходительство, наши агенты в России докладывают о больших успехах. Мы внедрили шпионов во многие важнейшие учреждения, под особым наблюдением находятся Морское министерство, главнейшие порты и судостроительные заводы. Конечно, вербовка была очень сложной, ибо русские морские офицеры, как правило, – выходцы из дворянских семей, нередко они очень состоятельные люди, да и жалованье у них, как мы установили, в полтора раза больше, чем у их сотоварищей в сухопутных войсках. Русские дворяне очень берегут свою честь, поэтому нам, скажу прямо, удалось завербовать преимущественно людской мусор: проигравшихся в карты, взявших на содержание танцовщиц и прочее в том же роде. Эти готовы на все, служат хорошо. Но главное, мы нашли очень неожиданных сторонников для Страны восходящего солнца.

Каперанг умолк на миг, вытащил из внутреннего кармана записную книжку европейского образца, заглянул в нее и возобновил доклад:

– Выяснилось, что большую помощь нам могут оказать деятели русского революционного движения, которые хотят свергнуть императора любыми средствами. Они сами вышли на связь с нашими дипломатами и предложили передавать информацию в обмен на деньги и оружие. В нашем Министерстве иностранных дел пришли в ужас и хотели уже прервать контакты с этими лицами, но к счастью о них узнали в штабе разведки. Там тоже были колебания, но в конце концов пришли к верному, по моему мнению, плану: дать им деньги, но деятельность их направлять. Так и произошло. Мы их купили, а они стараются изо всех сил – наши интересы до поры совпадают: нам нужна победа над северным соседом, а им – поражение собственного правительства. Сперва речь шла о чисто военных вопросах. Центрами передачи информации стали наши посольства в Стокгольме, Берлине и Париже. Как революционеры добывали столь нужные нам сведения, мы не знаем, да и не интересовались. Однако одному из наших офицеров, хорошо знавших Россию и все тонкости ее гражданской жизни, пришла в голову своеобразная мысль: а не добавить ли к чисто военным задачам нашей агентуры поручения политического свойства? Поначалу руководство нашей службы и слышать о том не хотело; военная разведка – да, хорошо, но пачкаться о бульварные газеты, распространять нелепые слухи среди обывателей – о, это недостойно истинного самурая. Однако их вскоре убедили в необходимости таких способов борьбы: как-никак, а на дворе двадцатый век…

Того слушал эти совершенно неожиданные для него сообщения и соображения и внутренне поежился: неужели тщедушный каперанг прав, этот выскочка без роду и племени? Неужели именно так ознаменуется вступление мира в век двадцатый? Видимо да, но тогда что же мир увидит в конце века?

Осторожно покашляв, каперанг продолжал:

– Впервые в истории нашего ведомства мы дали деньги на политическую работу, или, как выражаются сами революционеры, на пропаганду. В японском языке такого слова нет, да и в Европе оно возникло недавно, хотя корень древний, латинский. Означает это слово примерно вот что: распространение или разъяснение, но это калька перевода, а по сути – распространение вполне определенных, именно политических взглядов. Это обширная сфера газет, партий и профсоюзов, митингов и демонстраций, теперь вот добавляется радио, которое, говорят, имеет громадное будущее, причем не только в деле военном, а именно в гражданском. Мы скоро убедились в своей правоте и неправоте наших начальников, отстающих от времени. Теперь печать Российской империи, особенно в обеих столицах, пестрит – чем бы вы подумали, ваше превосходительство?

Того пренебрежительно пожал плечом. То, что нечистая эта возня ему не по душе, он совсем не собирался скрывать.

– Поразительно, что в ходе войны множество печатных изданий ведет общественность к мысли о… полезности поражения родины! Ну, намеками, конечно, напрямую им нельзя, у них еще существует цензура и строгие законы на этот счет. Совсем другое дело – прокламации, которые печатаются за границей на наши деньги, а потом тайно завозятся в страну через ее западные границы. Вдоль этих границ проживает большое количество евреев, они занимаются издавна контрабандой, поэтому прибавить к тюку английского сукна или ящику французского вина еще и стопку прокламаций им ничего не стоит. За плату, разумеется.

– Евреи, а что это такое? – спросил Того.

– Ваше превосходительство, в Стране восходящего солнца их нет, разве что приезжали с русскими или американскими паспортами. Это древнее племя, жившее когда-то в Палестине, а потом – так считают и христиане, и сами евреи – за грехи свои рассеянные по свету. Не так давно они попали в Россию. Некоторые из них, хотя таких, видимо, меньшинство, не любят эту страну и хотят свергнуть царскую власть. Особенно это распространено теперь среди еврейской молодежи… Кстати, из нее в значительной мере рекрутируются вожаки революционных партий. Они нам с готовностью помогают, хотя марки, франки и даже фунты мы им даем. Многие заграничные прокламации потом перепечатываются в России в подпольных типографиях. Я взял несколько образцов, не угодно ли вашему превосходительству взглянуть?

Того жестом показал, что не имеет ни малейшего интереса к подобному чтиву.

Каперанг поклонился и не спешил разогнуться в поклоне, потом медленно поднял голову.

– Чтение, конечно, не из приятных. Я не знаю русского языка, но мои офицеры, хорошо его знающие, дружно говорят, что написаны они скверно, как будто для их составителей русский язык не является родным. Впрочем, не стану отвлекать внимание вашего превосходительства такими подробностями. Наша главная цель – как-то повлиять на обороноспособность врага, внутренние дела России нас, боевых офицеров, мало интересуют. Хотя я и мои товарищи никак не сочувствуем революционерам и их конечным целям. Один наш офицер сказал: меня охватывает страх, когда я представляю себе такие листовки на японском языке…

Еще бы, подумал Того. Он вдруг вспомнил восстание черни в Китае в 1900 году, сожженные дворцы и усадьбы, изуродованные трупы людей, в том числе женщин и даже – страшно вымолвить – детей. Как все японцы, Того обожал детишек, никогда ни один самурай, кроме умалишенных, ни при каких обстоятельствах не поднял бы руку на младенца. Ясно, что мерзкие прокламации, о которых докладывал каперанг, призывают зверствам и насилию. И такое – в Японии?! После войны всем верным слугам императора об этом следует задуматься.

Каперанг выдержал паузу, дав адмиралу возможность обдумать сказанное.

– Помимо военной разведки и противоправительственной пропаганды мы начали организовывать то, что в европейских языках стало называться диверсиями. Это опять латынь, ваше превосходительство, но опять воскресшая в совершенно новом значении. Древние римляне употребляли это слово в значении «отношения». Теперь в новейшем французском словаре оно толкуется следующим образом. Разрешите зачитать.

Каперанг вытащил круглые очки в железной оправе. Того мысленно поморщился: как все флотские офицеры, он подозрительно относился к очкарикам (в ту далекую пору людей, носящих очки, на военно-морскую службу не принимали, даже в медицинскую часть).

– …«Диверсия – вид подрывной деятельности (поджоги, взрывы и прочее), проводимой агентами иностранного государства».

Каперанг улыбнулся, обнажая редкие зубы.

– Что делать, ваше превосходительство, но это в точности сказано про меня и моих товарищей. Дело в том, что на судостроительных заводах Петербурга заканчиваются работы на пяти новейших броненосцах: это «Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел» и «Слава». Все они однотипны и каждый по огневой мощи превосходит флагман вашего превосходительства, хотя несколько уступает ему в скорости. Они еще в минувшем году спущены со стапелей, сейчас заканчивается установка орудий, штурманских и иных приборов. Нашим агентам дано задание: во что бы то ни стало повредить это сложное и дорогостоящее оборудование. Не буду затруднять вас техническими подробностями, вот лишь один пример. Орудийная башня, как вы хорошо знаете, вращается на барабане, уходящем в глубь бронированной палубы. Если в зазор между вращающейся и неподвижной частью насыпать всего лишь несколько фунтов стальной стружки, все – башню заклинит, а ремонт ее возможен только в заводских условиях. Русское высшее руководство намерено направить новейшую эскадру в Желтое море, назвав ее Второй Тихоокеанской. Нам известен даже ее будущий командующий – контр-адмирал Зиновий Рождественский. Ему не доводилось плавать в дальневосточных водах, но это суровый и закаленный моряк, сильный противник. Но представляете себе его чувства, когда посреди океана хоть одна башня на его броненосце вдруг выйдет из строя?

Каперанга настолько обрадовала такая возможность, что он позволил себе коротко, но очень весело рассмеяться. Адмирал остался неподвижен, как статуя, да и веселья своего офицера не разделял. О мои великие предки, думали вы когда-нибудь, что вашему недостойному потомку придется выслушивать о грязных «диверсиях». О стальной стружке, подсыпанной противнику? Или это тоже двадцатый век? Жестом Того попросил продолжать.

– Броненосцы стоят у стенки, каждый день, включая воскресенье, туда приходят сотни рабочих, надзор за ними очень слаб, как знает ваше превосходительство, русские вообще очень беспечны. Влияние революционных партий среди столичных рабочих очень велико, особенно среди молодых. Наши агенты получили строгое задание – пусть революционеры, нам обязанные, найдут хотя бы несколько рабочих, готовых, если угодно, за деньги, заняться устройством дел, называемых новомодным словом «диверсия».

Адмирал неожиданно поднялся, опережая его, вскочил каперанг и замер по стойке «смирно». Нет, он совсем не был подхалимом, таковы были традиции во всех родах императорских вооруженных сил. Того сказал:

– Ваш доклад очень интересен.

Офицер низко поклонился.

– Прикажите подать нам зеленого чая.

Чай пили, как и положено, молча. Движение мысли не остановишь, и каперанг опять не мог не обратить внимания на европейские привычки адмирала: чай пили, сидя за столом (не письменным, а другим, в глубине каюты). Что ж, воля начальника – закон для самурая.

За чаепитием каперанг невольно скосил глаз в угол каюты: там высилась шведская стенка, на полу стояли гири, штанга с дисками и прочие принадлежности для занятий гимнастикой. Того перехватил этот взгляд и про себя усмехнулся: он несколько лет прожил в Англии и от своих британских учителей перенял любовь к спорту. Вот и первыми, и вторыми Олимпийскими играми он очень интересовался. Летом состоятся третьи игры, говорят, самые большие по числу участников. Пройдут они в большом американском городе Сент-Луисе, что на Миссисипи. Того непременно поехал бы туда, но…

Увы, у японцев пока никакого интереса к спорту нет. Ничего и не пишут газеты о приближающихся играх, Того следит за их подготовкой по английской и немецкой печати (оба языка он знал свободно).

В дверь постучали, вошел адъютант адмирала. Согнувшись и разогнувшись в поклоне, доложил:

– Ваше превосходительство, главный штурман эскадры с текущими вопросами.

Того разрешил войти. Тогда поднялся каперанг:

– Ваше превосходительство, разрешите подняться в радиорубку, с часу на час мы ждем исключительно важную шифровку из Чемульпо.

Ему было разрешено. Доклад эскадренного штурмана состоял из текущих мелочей, курс точен, отставших кораблей нет, около 9 часов выйдем к рейду Порт-Артура. Откланялся, вышел.

И тут даже не вошел, а влетел каперанг:

– Ваше превосходительство, новость, хорошая новость, это будет нашим подарком императору!..

* * *
Порт-Артур, 6 часов 40 минут. Каюта вице-адмирала Макарова. (Продолжение).

Макаров вернулся к столу, сел, решительно придвинул к себе бумаги. Начинался его обычный рабочий день. А работал он всегда много, очень много. Однажды, это было незадолго до начала войны, адъютант адмирала описал его каждодневный деловой ритм в течение дня – с раннего утра до позднего вечера. Вот как он выглядел.

…Ровно в восемь часов в доме звучал низкий, бархатный бас: «Подъем! Подъем!» Дядя Стива (так звали дома Степана Осиповича, уменьшая имя Степан по манере того времени – вспомним Стиву Облонского из «Анны Карениной») обязательно появлялся в детской и громко хлопал в ладоши, повторяя: «Подъем!» И не уходил, пока дети не поднимались, причем строго требовал от них вставать быстро и без хныканья (последнего адмирал особенно не терпел, даже в детях). Поднимались и все домочадцы, все, кроме Капитолины Николаевны, она не любила жесткого распорядка дня, и для нее непреклонный Макаров делал исключение: мимо ее комнаты он проходил на цыпочках и слово «подъем» не произносил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю