Текст книги "Не верь, не бойся, не проси или «Машина смерти»"

Автор книги: Сергей Устинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

13
Либидо

К моему возвращению столовая в редакции уже закрылась, и мне пришлось довольствоваться холодными сосисками и простывшим чаем в буфете. Туда же забрел выпить лимонаду всегда мрачный сатирик Чепчахов, считающий угрюмость лица отличительным признаком работников своего цеха. Окинув хмурым взглядом мою скудную трапезу, он поинтересовался:

– Каков гастрологический прогноз?

– Если экспромт – то ничего, – отозвался я с набитым ртом. – Хотя лежит близко. Хочешь, продам незадорого фразочку? Бюрократия – заорганизованная преступность.

Он благосклонно кивнул и полез за блокнотом.

Увидев меня в другом конце коридора, гений репортажа Гаркуша выкинул вперед обглоданный под самый корень палец и заорал:

– Заголовочек!

Так матрос в бочке на верхушке мачты кричит: «Земля!»

– Классную заметку забацал, газету завтра с руками рвать будут, – пожаловался он, – а заголовочек что-то не идет...

– Баш на баш, – отрезвил я его, вывалил перед ним все свои накопившиеся за день вопросы, взял полосу и отправился к себе в кабинет.

В принципе я чувствовал, что материала и так хватает, остались детали. Но пятый адрес, вернее, телефон, оставшись неразъясненным, все равно болтался бы на моей совести. Я набрал его и после долгих гудков услышал стандартный текст автоответчика. Рассказав, зачем звоню, я продиктовал рабочий телефон, подумал и добавил домашний. Потом покорно вздохнул и принялся за чтение Гаркушиной заметки.

Если оставить в стороне такие изумительные пассажи, как «падеж нравственности» и «останки уважения», материал и впрямь был неординарный. В двухкомнатной коммунальной квартире на Пресне проживали две семьи. Старик со старухой, оба пенсионеры, и студент-заочник, перебивающийся случайными заработками, который, собственно, полноценной семьи из себя не представлял, но собирался вскорости жениться, что для сюжета немаловажно.

Старик пил вмертвую. Пенсию пропивал за три дня, дальше собирал бутылки вокруг коммерческих ларьков. У него был принцип, который он не раз громогласно декларировал: «Как ни крутись, как ни бейся, а к вечеру хошь не хошь, а напейся». Напившись, он приходил в квартиру и устраивал драку со старухой. Старуха страдала гипертонией и после каждого скандала отлеживалась сутками, глотая клофелин. Два-три раза в неделю она вызывала милицию. Являлся всегда усталый участковый, привычно грозил упечь старика на десять суток и уходил. «Доведете до смертоубийства!» – отчаянно кричала ему вслед старуха. И у студента-заочника родился дьявольский план. Стащив у бабки пузырек с клофелином, он после очередного скандала подсыпал в портвейн старику лошадиную дозу лекарства. К утру деда нашли на полу возле сортира уже окоченевшим, и путь к овладению квартирой для готовившегося создать новую ячейку общества студента был открыт: дедушка отправлялся на погост, бабушка в каталажку.

Все шло по задуманному, но нашелся местный Порфирий Петрович, который раскрутил дело, и студента раскололи на перекрестном допросе. Все получилось в точности до наоборот: несостоявшийся жених угодил в кутузку, а овдовевшая старуха осталась тихо-спокойно жить одна в двухкомнатной квартире. Возможно, покойный Федор Михайлович и нашел бы здесь повод для романа, но Гаркуша ограничился тем, что изваял заметку в рубрику «Криминал». Он явился минут через двадцать, по обыкновению скаредно прижимая к груди папочку с добытыми для меня материалами.

Вдохновение, однако, не снисходило. Я предложил было «Чисто советское убийство», но сам же и отверг: старо, где-то, кажется, было. Потом пришло в голову «Агата Кристи русского розлива». Это было уже лучше, но Гаркуша принялся ныть, что в тексте нет никакой Агаты, читатель сам не дотумкает, а вставлять уже некуда, все заверстано... Заголовок, как часто бывает, влетел в голову, как шальной голубь в форточку. Я спросил:

– У тебя есть, чем записать?

Он отрицательно помотал своей башкой.

– А чем запомнить? – разозлился я, но Гаркуша от страстного желания получить название для заметки даже не заметил моей язвительности.

Тогда, пододвинув к себе полоску, я крупными буквами вывел на ней фломастером: «НАПРАСНЫЙ ТРУП». Это даже ему оказалось доступно, и я получил вожделенную папку.

Содержалось в ней сильно меньше, чем мне бы хотелось.

«Старт» и «Полисигма» как таковые нигде не фигурировали. Но дотошный Гаркуша подсунул мне большую статью о книжном бизнесе, кажется, из «Комсомолки», в которой, в частности, уверенно говорилось, что с самого начала книжного бума, который приносил в первое время огромные проценты, очень многие крупные коммерческие издательства и книготорговые центры попали под контроль организованных преступных группировок. Ступенечкин, он же Ступа, фигурировал в доступных архивах всего один раз, да и то давно. Летом восемьдесят девятого он был задержан сотрудниками МУРа за попытку рэкета, провел около года в следственном изоляторе и, как водится, был в конечном итоге отпущен: все свидетели почему-то постепенно отказывались от своих предыдущих показаний. Упоминаний человека по кличке Рикошет не встречалось.

Карымов Александр Зиновьевич ни в каких скандалах замешан не был. На последних выборах баллотировался в городскую Думу как независимый кандидат, но не прошел. О Валерии Фаддеевиче Раскутине даже и таких скудных сведений не имелось.

Как я и думал, больше всего материалов оказалось об инвестиционном фонде «Надежда». От первых скандальных сообщений о прекращении выплат вкладчикам до ставших уже привычными экономических и уголовных комментариев к подобным историям. Президентом фонда был некто Василий Сатанов, председателем совета директоров – его жена Елена Нолле. В настоящее время неизвестно нахождение ни этой парочки, ни трехсот миллиардов собранных у населения денег. О бывшем главбухе Слюсаре упоминалось глухо, следствие не выдвигало против него обвинений, а заменившая его в последний месяц молоденькая девчонка, вчерашняя выпускница «плешки», умела только горько плакать на допросах и твердить, что ни в чем не успела разобраться. Короче, все как будто укладывалось в схему, но «мяса», подробностей не хватало. Время было позднее, но я на всякий случай брякнул на Петровку своему старому знакомцу Шурику Невмянову. На мое счастье, он оказался у себя.

– Борешься с преступностью, не сходя с рабочего места? – поинтересовался я.

– Дежурю, – проворчал он недовольным голосом.

– Ясно, – сказал я. – Значит, пытаешься обыграть компьютер в преферанс.

В ответ он неопределенно хмыкнул – все-таки человек при исполнении, и я задал ему свои вопросы.

– Ступа? Рикошет? – переспросил он. – Какие-то у тебя интересы нездоровые. На кой хрен они тебе понадобились?

– Для общего образования, – ответил я туманно.

Невмянов помолчал, собираясь с мыслями, потом начал монотонно выдавать, словно читал давным-давно надоевшее досье:

– Ступа был очень крупным воровским авторитетом. Особенно у ореховской и у солнцевской группировок. По некотором данным, контролировал часть игорного бизнеса в городе, игральные автоматы в аэропортах, два или три рынка, палатки по левую сторону Ленинского и вплоть до Черемушек. Ну, еще всякое разное. Отличительная черта – ненавидел всех кавказцев, пытался объединить «славянские» группировки на борьбу с ними. Рикошет был его правой рукой, ближайшим другом, но в вопросе с «черными» всегда держался более мягкой политики, предлагал договориться. После того как Ступу сбило машиной, принял группировку на себя. Хватит для начала?

– Хватит. – Я еле успевал записывать.

– Ну, раз хватит, тогда напоследок еще кое-что полезное. Особенно тем, кто так настойчиво интересуется Ступой и Рикошетом. Для общего образования. Профессиональные киллеры чаще всего работают довольно стандартно. Ждут у подъезда, когда объект выходит из машины или садится в нее. Еще могут стоять на площадке у лифта или около двери. Время – обычно утро или вечер. Поэтому советую ставить автомобиль в стороне от подъезда, а дальше идти пешком. Осторожненько. Да, еще. Перед тем как сесть в машину, настоятельно рекомендую заглянуть под днище и в салон. Нет ли посторонних предметов, веревок, проволоки... Особенно бойся вроде бы пустых жестянок из-под пива или там «Фанты». Это, впрочем, можешь и не записывать. Это сейчас каждому школьнику известно...

К дому я подъехал, когда уже стемнело. Наш военно-полевой двор вдруг представился мне под новым углом зрения. Тут если захотят кого убить, то можно сразу и закопать – никто даже не заметит. Очень сильно пересеченная местность. А сколько великолепных снайперских точек! Да, в сущности, случись нужда, тут не то что снайперскую точку – бетонный дот можно из подручных средств соорудить.

Лампочка над подъездом не горела. Но в отсвете фар мне почудились очертания двух человек у самой стенки в тени черемухового дерева. Страх заячьей лапкой легко пробежался между лопатками, после чего поплыл теплым комком от желудка к горлу. Очень медленно, безуспешно пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте, я проехал мимо своего дома и завернул в соседний двор, остановившись метров через сто.

Может, показалось. А может, нет. В конце концов, нет ничего плохого в вечернем моционе на свежем воздухе – так я оправдал для себя свою внезапно возникшую фобию. Тихонечко-тихонечко, по газонам вдоль стен домов, прячась за деревьями, я подобрался поближе к подъезду и с легким нервным смешком разглядел наконец то, что меня так напугало. Открытый мусорный бак, доверху набитый всяким хламом.

Все еще слегка трепеща, я вошел в подъезд, поднялся на свой этаж и, как ни странно, остался жив. Тем не менее зачем-то зажег свет по всей квартире, заглянул в ванную, в стенной шкаф и даже под диван. Нервы, нервы, нервы-стервы... Успокоившись, я прошел на кухню, зажег газ, поставил чайник, разбил над сковородкой пару яиц, и в этот момент грянул звонок в дверь. Дальше помню плохо. Кажется, я чуть не опрокинул на себя сковородку с яичницей. Заметался судорожно по кухне, хватаясь то за деревянный ухват со стальным крючком, то за алюминиевый молоток для отбивания мяса. Один за другим выворотил ящики кухонного стола, пока не вооружился огромным ножом-секачом. Позвонили еще раз, настойчивей, я собрал в кулак все мужество и вышел в прихожую. Тут только до меня доехало, что если это те, то им ничего не стоит вышибить мою хлипенькую дверь одним ударом. От этого откровения я впал в другую крайность и, даже не поинтересовавшись, кто там, просто отпер замок. За дверью, глядя на меня с большим изумлением, стояла вчерашняя стриженая девица. Похоже, видок с этим секачом был у меня действительно не совсем нормальный.

– Капусту шинкуете? – поинтересовалась она.

Под мышкой у нее была моя куртка. Я довольно неуклюже попытался спрятать секач за спину.

– Вы вот тут забыли вчера. Так я принесла. У нас и квартиры номерами почти не отличаются: у меня сорок шесть, у вас шестьдесят четыре.

Последнее она произнесла, так широко раскрыв от удивления глаза, словно у нас совпали не цифры в номерах квартир, а все сочетания планет в гороскопе.

В комнате я наконец-то смог разглядеть ее. Во-первых, она была рыжая. Во-вторых, с длинным смешным носом, который, впрочем, не слишком ее портил. В-третьих, у нее были большой рот и маленький подбородок, что лично для меня окончательно делало ее похожей на Буратино. В-четвертых, она вся-вся была в веснушках, словно кто-то в шутку обрызгал ее оранжевой краской. Сегодня на ней было нечто вроде легкого хлопчатобумажного хитончика, державшегося на двух тонюсеньких бретельках. Открытая шея и худенькие плечи тоже были рыжими. Она повернулась к свету, и я увидел ее глаза. Строгий эксперт, вероятно, отнес бы их к разряду карих. Но я не раздумывая и их признал рыжими.

– Вы пригласите девушку сесть, или так и будем торчать посреди комнаты?

Я отметил про себя, что раскованности ей не занимать, и указал на кресло возле журнального столика. Впрочем, тут же подумалось, что для поездки глубокой ночью через весь город неизвестно куда, неизвестно за кем, неизвестно на чем раскованность является определяющим качеством.

Попутно скинув легкие сандалии, она плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу. Ноги были длинные, молочно-белые, с хищными, окрашенными в клюквенный цвет коготками. Одна бретелька съехала с плеча, хитончик плотно обтянул ее фигуру, и стало ясно, что больше под ним ничего нет.

– Меня, для сведения, зовут Тина, – сообщила она и уточнила: – А вы, выходит, Игорь Максимов.

Я кивнул и услышал следующее признание:

– Жутко фанатею от вашей газеты. А статьи ваши а-а-ба-жаю.

Я испугался. Мне хорошо знакома эта порода девиц. На ежегодных праздниках во Дворце молодежи, которые устраивает наша газета, они буквально лезут на любую знаменитость – от рок-певцов до журналистов с известными фамилиями. К счастью, первых предпочитают больше. В массе, да еще в общественном месте они не слишком опасны: в крайнем случае могут попытаться оторвать кусочек от твоей одежды. Но вот так, один на один, мне еще не приходилось...

Тут я вовремя вспомнил, что она все-таки моя спасительница, взял себя в руки и, как мог любезно, осведомился:

– Хотите чаю или, может быть, кофе?

Проигнорировав мой вопрос, Тина медленно обвела взглядом комнату и остановила его на диване.

– Значит, вот на этом вы и спите? На вид жестковат, – произнесла она с иронической усмешкой.

Это был настолько прямой намек, что я, ей-богу, растерялся. Но больше всего меня почему-то покоробило пренебрежительное отношение к моему любимому дивану.

– Послушайте, дитя, – сказал я строгим голосом. – Сколько вам лет? Семнадцать?

– Допустим, двадцать два, – надула она губы. – Но я считаю, все равно можно меня называть на «ты».

– Разумеется, ведь я тебе почти что в папочки гожусь, – заметил я.

– Ага, – хохотнула она, – я со своим папочкой тоже всегда была на «ты»! Кстати, он мне был неродной, и однажды, когда мамочка ушла в магазин, чуть меня не трахнул.

Легким движением плеча она добилась того, что слетела и вторая бретелька. Теперь хитончик держался буквально на честном слове. А лицо ее вдруг приобрело какое-то особенное выражение. Наверное, она пыталась изобразить что-нибудь из того, чего нагляделась по видику. Так сказать, сексапил. Выглядело это как раздувание ноздрей и легкое выпячивание нижней челюсти. Мне же по роли, надо думать, полагалось немедленно взять на руки ее трепещущее от страсти тело и впиться устами в уста.

Я не знал, смеяться или плакать. Наконец решил, что лучше смеяться, и сказал с серьезным видом:

– Милая девочка, ты меня, конечно, вчера здорово выручила и теперь предполагаешь, что в благодарность за это я должен тебе отдаться. Так?

В одно мгновение позабыв про роль кинодивы, она выпучила свои рыжие глаза, звонко хлопнула себя ладошками по голым коленкам и залилась веселым детским смехом.

– Ты – мне – отдаться?! Что-то я торможу... Ну прикол!

Отсмеявшись, она спросила озабоченно:

– У тебя чего, проблемы с этим самым?

Мужчину задеть легко. Мгновенно позабыв, что мне должно быть смешно, я совершенно постыдным образом стал оправдываться. Занудно разъяснять свои взгляды на взаимоотношения полов, плести какую-то чушь про атмосферу интимности. Употребил даже слово «либидо».

– Во-во, – поддакнула она, – я уж давно заметила: как мужику под сорок, так начинаются эти самые проблемы с интимностью. Как будто тяга в дымоходе пропадает. Если только не по пьяному делу, то обязательно подавай им, понимаешь, цирлих-манирлих, дай созреть, дойти до кондиции, а иначе – никак. Хоть фейсом об тейбл.

Я стоял перед ней, как оплеванный, совершенно не зная, что сказать или сделать, и тут, на мое счастье, зазвонил телефон.

– Э... Игорь... простите, не знаю, как вас по батюшке... – услышал я в трубке густой баритон с явными начальственными нотками.

– Владимирович.

– Здравствуйте, Игорь Владимирович. Моя фамилия Фураев. Я тут на автоответчике прослушал сегодня ваше сообщение...

– Да-да, – подтвердил я. – Насчет Александра Михайловича Фураева.

– Саша... это мой сын, – при этих словах баритон слегка дрогнул. – Вы сказали, что хотите поговорить со мной относительно его гибели. Вам что, известны какие-то новые обстоятельства?

– В некотором роде, – ответил я уклончиво. – Может, нам с вами стоит встретиться, побеседовать?

– Когда?

– Зависит от вас, – сказал я и, кинув быстрый взгляд на раскинувшуюся в кресле Тину; малодушно добавил: – Хоть прямо сейчас.

– Сейчас... – задумался мой собеседник. – Видите ли, я еще на службе, бумаг гора скопилась... Если хотите, подъезжайте ко мне. Могу прислать за вами водителя.

– Спасибо, я на колесах, – сказал я, отметив про себя, что и ему, похоже, не терпится меня увидеть. – Говорите адрес, записываю.

– Э... адрес? Охотный ряд знаете? Собственно, это прямо напротив Кремля. Государственная Дума. Но лучше заехать с другой стороны, через Георгиевский переулок, к служебному входу. Охрану я предупрежу.

Пока я записывал номер подъезда, этаж и комнату, краем глаза мне было видно лицо Тины, которое по мере моего разговора уже без всякой игры становилось все более обиженно-надутым. Еще чуть-чуть, казалось мне, и она жалобно замычит, как недоеная корова.

Когда я положил трубку, она резко поднялась из кресла, решительно нацепила опавшие бретельки и сказала язвительнейшим тоном:

– Это уж точно: если ночью больше нечем заняться, надо хоть дров наколоть.

14
Трудотерапия

В коридорах власти на паркетных полах лежали ковровые дорожки, было прохладно и пусто. В своем кабинете Михаил Анисимович Фураев при виде меня встал из-за стола и вышел навстречу пожать руку. Бог знает почему, по толстому начальственному голосу в трубке он представлялся мне мужчиной дородным, даже осанистым. Оказалось, что фигура у него самая субтильная, и серый импортный костюмчик, хоть и сидел на нем вполне элегантно, был явно подросткового размера. О возрасте говорило только лицо. Кто-то когда-то скомкал бумажный клочок, потом не слишком тщательно расправил, и получилось лицо Михаила Анисимовича. С годами листок желтел, в складках копились тяжелые тени, от времени бумага местами коробилась, обретала свойства картона, превращалась в несгибаемое папье-маше, в котором застыло нажитое за долгую жизнь в руководящих креслах привычное начальственное выражение. Странно, но глаза, наоборот, были ясные, живые, смотрели открыто и приветливо и казались поэтому, что называется, не от той собаки.

К себе за огромный суконный стол Фураев не вернулся, жестом пригласил в кожаные кресла у журнального столика – насколько я понимаю в современной бюрократической протоколистике, это был знак подчеркнутого уважения к посетителю. Предложил чаю, что-нибудь выпить. Я поблагодарил, отказался. Стало ясно, что церемонии закончены, пора переходить к делу. Коротко изложив свою теорию, я закончил традиционным вопросом, чем занимался его сын.

Но Михаил Анисимович не спешил мне ответить. Прикрыв глаза ладонью, как будто защищаясь от яркого света, он пробормотал:

– Как странно, как странно...

Выдержав вежливую паузу, я спросил:

– Странно – что именно?

Фураев провел рукой по лицу в тщетной попытке разгладить давным-давно измятый бумажный клочок. Потом сказал:

– Все странно, с самого начала. Это случилось зимой. Саша поехал к какому-то школьному приятелю. Один. Без машины. Без охраны. Когда возвращался, стал ловить такси. Это было поздно ночью, но милиция, кажется, отыскала каких-то свидетелей. Он вышел на проезжую часть, поднял руку, и тут его сбила проезжающая «волга». Ее не нашли. Первой нашей мыслью было – это убийство. Слишком многим была нужна его смерть. Слишком выгодна. Но потом меня разубедили. Да и сам я себя разубедил. Он поехал к этому приятелю, никому не сказав ни слова, куда едет. Никто не мог знать, что он там, сколько пробудет, когда выйдет. Мы все уговорили себя, что это случайность... И тут приходите вы. Дорого я бы дал за то, чтобы узнать, как было на самом деле...

– Чем занимался ваш сын? – повторил я свой вопрос.

Михаил Анисимович с силой потер ладонями лицо, и мне показалось, что я слышу, как оно шуршит и хрустит под его пальцами.

– Нефтью, – сказал он наконец. – Александр был генеральным директором компании «Нео-Нефт». Квоты, таможенные льготы... Вы имеете об этом представление?

– Приблизительно, – кивнул я.

– Приблизительно... – с горечью повторил Фураев. – Господи, сколько раз я просил Сашу уйти в какой-нибудь другой бизнес! Одного его партнера подорвали вместе с автомобилем, банкира, который был с ним связан, застрелили из снайперской винтовки. И вот такая странная смерть...

– А кто теперь стал генеральным директором компании? – задал я свой второй сакраментальный вопрос.

– Что? – переспросил он, поднимая на меня глаза, и я увидел, как по застывшим морщинам стекают самые настоящие слезы. – Что? Кто стал директором? Дианочка, его жена. Но она, слава Богу, ничего больше не делает без совета со мной. Ведь у нее двое детей, это мои внуки...

Неловко да и незачем было дальше терзать вопросами пожилого плачущего человека.

– Спасибо и извините, – сказал я, поднимаясь, но он остановил меня движением руки и сказал:

– Это вы извините старика. Разнюнился. Я, как видите, депутат, работаю в Думе, в комитете по законности и правопорядку. Если вам нужна помощь, то мои связи...

– Нет-нет, – быстро отозвался я. – Пока не надо.

Не хватало только сейчас, на стадии подготовки материала, вмешать сюда организации, ведающие у нас законностью и правопорядком. Да еще на уровне Госдумы. Полные кранты всему делу.

Машину я уже привычно загнал в чужой двор, и поэтому, подходя к своему дому, еще издали увидел, что в моих окнах полно света. А поднявшись в квартиру, обнаружил, что в ней к тому же полно народу.

Стол на кухне был завален выпивкой и закуской. Табачный дым висел в воздухе осязаемыми клочьями, как утренний туман. Во главе стола восседал Стрихнин, одесную от него примостился на краешке стула мой верхний сосед Матюша Клецкин, а ошуюю громоздился мясной горой великолепный женский экземпляр примерно шестьдесят второго размера. Вцепившись пальцами в край столешницы, откинувшись всем телом назад и прикрыв глаза, Стрихнин пел протяжно и жалостно:

Весь город спи-ит, не спи-ит одна тюрьма,

Тюрьма не спи-ит, она давно-о просну-улась...

Матюша внимал пению с умильной и бессмысленной улыбкой на лице. Женский экземпляр слушал, подперев огромным, как у молотобойца, кулаком съехавшую на сторону щеку, похожую на большую несвежую подушку. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, насколько все трое наклюкались.

Приоткрыв слегка один глаз, Стрихнин увидел меня, открыл оба, после чего внезапно оборвал песню, заявив:

– Нет, так не пойдет. Надо что-нибудь повеселей.

И неожиданно заорал:

Гоп-стоп, Зоя,

Кому давала стоя?

Начальнику конвоя,

Не выходя из строя!

– Охальник, – жеманно пробасил женский экземпляр.

Я звучно прочистил горло, так, чтобы все обратили на меня внимание, и громко сказал:

– С вашего позволения, концерт объявляется закрытым. Стрихнин, быстренько объясни гостям, что пришли хозяева, которые дико устали и хотят спать.

Стрихнин покорно кивнул и, повернувшись к даме, игриво сообщил:

– Алевтиночка, нам пора бай-бай.

Сразу догадавшись, какой оборот примет беседа в следующее мгновение, я сказал твердо:

– На мой диван можешь не рассчитывать.

Стрихнин в испуге оглянулся на узкую кухонную кушетку и буквально зашипел:

– Смерти моей хочешь? Она ж меня тут заспит!

– А так она заспит мой диван, – парировал я и жестко подтвердил: – Не дам.

Он дотянулся до ее уха и принялся шептать что-то то ли страстное, то ли яростное. Алевтина послушала немного, после чего решительно встала. Ее слегка качнуло, и, чтобы не упасть, она широко расставила ноги, как матрос на палубе во время шторма. Шелк платья, обтягивающий ее телеса, хрустел и трещал, как флаг на ветру. Стрихнин тоже поднялся, оказалось, что его макушка едва достает ей до плеча. Он продолжал бормотать ей в ухо какие-то нежности, но она теперь обращала на него не больше внимания, чем любое крупное парнокопытное на жужжащих вокруг насекомых. Толстыми пальцами в бесчисленных перстнях Алевтина небрежно поправила химическую завивку на голове, бросила уничижительный взгляд сначала на хлипкую кушетку, потом такой же на Стрихнина и, перед тем как уйти, тяжелым басом без всякого выражения произнесла единственную фразу:

– Меня задушил смех.

Потом она направилась к выходу, Стрихнин бросился за ней, а я ухватил за ворот рубахи Матюшу и сказал:

– Все. С завтрашнего дня не пьешь, только лечишься. Курс трудотерапии. Будем ставить мне железную дверь.

– Благодетель! – умильно всхлипнул Матюша и попытался меня поцеловать. – Нинка со свету сжила с этой дурой!...

Стрихнин вернулся, когда я уже спал, и, конечно, меня разбудил: принялся хлопать дверцей холодильника, греметь бутылками, хрупать огурцом. Минуты две я лежал в темноте, зверея, потом накинул халат и пошел к нему на кухню для решительного объяснения.

– Долго еще это будет продолжаться? – грозно спросил я.

Поперхнувшись недопитой водкой, он поставил рюмку на стол и вместо ответа полез куда-то под кушетку.

– Немедленно прекрати паясничать! – заорал я, но сам чуть не поперхнулся, когда он вылез обратно с газетным свертком и вывалил его на клеенку среди объедков и окурков. Там оказалась толстенная пачка долларов, на глаз тысяч двадцать – двадцать пять.

– Осталось всего-то чуток, примерно вот столько, – сказал Стрихнин просительным тоном, при этом большим и указательным пальцами показывая мне, на какую толщину должно увеличиться его состояние.

– Осталось – до чего? – спросил я, изрядно пораженный.

– Эх, начальник, – вздохнул он, небрежно сгребая доллары в сторону, ставя передо мной рюмку и берясь за бутылку, – сядь, выпей с рабочим человеком, глядишь, все и узнаешь.

Я сел и узнал.

В кичман Стрихнин угодил, по его словам, отнюдь не случайно. Но не в том смысле, что сколько веревочка ни вейся, а в том, что его грубо и целенаправленно туда окунули. Домушничество, рассказывал он, никогда не было главным делом его жизни. Так, хобби, легкая развлекуха время от времени. По основной своей специальности Стрихнин был катала, профессиональный игрок. И однажды, как следовало из его собственного признания, он обкатал не того, кого надо. Один крупный бизнесмен, хозяин торгово-закупочного кооператива, попал ему на триста тысяч рублей – огромную по тем временам сумму. Попал – надо отдавать, таков закон. Но бизнесмен, жадный, как все фраера, пошел другим путем. Когда Стрихнин понял, каким именно, под стальным полом «Столыпина» уже вовсю стучали колеса.

Кооператор крутил, вертел, тянул время, отдавал какие-то крохи, а сам, оказывается, вынашивал коварный план. И вот как-то к Стрихнину пришел его давнишний знакомец, старый скокарь по кличке Воруй-Нога. Когда-то, еще до войны, он работал ширмачом в трамваях, «катался на марочке», но однажды пришлось из этой самой «марочки» спешно выпрыгивать на полном ходу, и это стоило ему изрядного куска левой нижней конечности. Пришлось переквалифицироваться в скокари, домушники, но и тут, оказалось, на одной ноге далеко не ускачешь. Последний раз он откинулся из зоны, харкая кровью, и всем вокруг было ясно, что долго он не протянет.

Воруй-Нога предложил Стрихнину ковырнуть скок, быстро взять на хапок по наводке богатую хату, пока хозяева отдыхают на ногах. Принес даже план квартиры, на котором крестиками было помечено, где, в каком ящике что лежит. Говорил, что дело – верняк, что ни в жисть не отдал бы никому такой сладкий кусок, но нету здоровья, зато обещал лично стоять на шухере. И уговорил. Купился Стрихнин, как последний баклан. Повязали его на дармовой квартире прямо с поличным. Только вещички успели упаковать, как вломились менты – чуть ли не сразу вместе с понятыми. И поехал Стрихнин в тундру ждать своего часа.

– Ну просто граф Монте-Кристо, – заметил я с иронией.

– Твой граф – дешевка, – серьезно отозвался Стрихнин. – Ему бабки сами упали на голову, а мне, чтоб свое вернуть, надо еще погорбатиться.

Единственное, чем из бурной жизни страны интересовался Стрихнин во время отсидки, были темпы инфляции. Картина, само собой, вырисовывалась безрадостная: за пять годков триста тысяч рублей постепенно превратились из суммы колоссальной в почти что мизерную. Но Стрихнин какими-то своими собственными методами произвел подсчеты, и в результате у него получилось, что на нынешний день бизнесмен должен ему все те же триста тысяч, но уже долларов. Тем паче что тот тоже, как говорится, рос вместе со страной и теперь имел два ресторана, сеть продуктовых магазинов и антикварный салон, ездил на пятисотом «мерседесе» с двумя охранниками, отгрохал трехэтажную виллу в Малаховке. Короче, накопил некий жирок, который Стрихнин и собирался маленько подрастрясти.

– Каким же это образом? – заинтересовался я в этом месте.

Стрихнин хлопнул рюмочку, занюхал огурчиком. Почесал задумчиво переносицу, словно размышлял, говорить – не говорить. Но водки к этому часу было выпито много, и он начал, правда, издалека:

– Чалился со мной вместе один комик, артист эстрады, юморной мужик – тещу топором зарубил. Так он говорил, что у них в эстрадном искусстве была такая поговорка: чтобы купить костюм, надо иметь костюм. Вот я и ишачу ночами по всем московским каталкам, складываю галье в пачечки одну к одной, – он презрительно мотнул подбородком в сторону долларов.

– Зачем? – настаивал я.

Он еще сильнее потер переносицу, но, видать, распирало его, кому-то же надо было ему открыть свою сокровенную тайну. И он открыл мне.

– Покуда я отдыхал, тут у вас игра пошла по новым правилам. И я эти правила уже маленько накнокал. Всякий, кто не отдает бабки больше определенной суммы, знает, как «Отче наш»: или заплати, или умри. Можно еще, конечно, в бега податься, но куда он уйдет, от своих магазинов-то?

– Да-а, – рассмеялся я едко, – великий секрет. Ты вот зря газет не читаешь, а там даже расценки киллеров публикуют: за обычного человека тысяч пять-десять баксов, за бизнесмена до полтинника, за банкира от пятидесяти и выше, за воров в законе, крупных политиков, уголовных авторитетов и госчиновников – цена договорная.

Стрихнин сумрачно посмотрел на меня исподлобья.

– А я и не говорю, что это секрет. Я говорю, что я этой гниде сегодня уже позвонил и дал три дня, чтоб собрал бабки. А не соберет – сказал, гасить буду. Для этого и коплю все эти хрусты, не самому же мне на мокруху идти.

И тут я вдруг понял, что мне засветило получить ответ на очень важный вопрос. Я не торопясь, чтоб не спугнуть, налил себе полрюмочки, хлопнул, закусил грузинской травкой реган и как бы между делом поинтересовался: