355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Устинов » Не верь, не бойся, не проси или «Машина смерти» » Текст книги (страница 18)
Не верь, не бойся, не проси или «Машина смерти»
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 17:14

Текст книги "Не верь, не бойся, не проси или «Машина смерти»"


Автор книги: Сергей Устинов


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

От неожиданности я чуть не подпрыгнул на месте. Осторожно, словно бомбу, извлек аппарат из кармана и с тревогой на него уставился. Ответить или нет? Но телефон так неприлично громко вопил и надрывался в окружающей меня тишине, что я, поискав кнопку отключения зуммера и в сумерках не найдя ее, раздраженно отщелкнул крышку и коротко рявкнул:

– Да!

– Ну, что там у вас? – начальственно рявкнули мне в ответ. – Не нашли еще?

Судя по всему, обладатель голоса был раздражен даже побольше моего и не заметил подмены. Зато я узнал его. Я сразу узнал этот привыкший к повелительным интонациям командирский баритон и похолодел. Вот, значит, как оно поворачивается. То-то покойник Аркатов кривил губы, говоря, что эта организация непотопляема. С такими людьми ей и впрямь мало что угрожает. Я похолодел, однако на этот раз не от страха, а от ярости. Но ответить постарался спокойно и даже иронично:

– Нет, пока не нашли. И будем надеяться, не найдут. На том конце эфира крупный государственный муж, член парламентского комитета по законности и правопорядку господин Фураев словно споткнулся на полном ходу.

– Что? – спросил он растерянно. – Извините, я, наверное, ошибся.

– Ошиблись, Михаил Анисимович, здорово ошиблись, – подтвердил я не без злорадства, но, прежде чем прихлопнуть крышечку аппарата, не удержался и добавил: – А вот извинять не хочу и не могу.

30
Гандикап

Разумеется, я хорошо отдавал себе отчет, что злорадство – чувство, не совсем адекватное сложившейся обстановке. В том смысле, что злиться-то я мог сколько угодно. А вот особенно радоваться пока было нечему. Когда я на каком-то леваке добрался до Пироговки, самые мои худшие опасения подтвердились. «Копеечка» все еще стояла там, где я ее оставил, у входа во двор лечебницы. Но, прежде чем приблизиться, я провел небольшую разведку и довольно легко обнаружил противника: джип с тремя темными фигурами в нем на другой стороне переулка.

Тогда я двинулся в обход и, совершив рейд по тылам бывшей покойницкой, обнаружил светящиеся окна полуподвала. По причине теплой ночи зарешеченные рамы были распахнуты. Присев на корточки, я заглянул внутрь и сначала увидел ушастого спаниеля на оцинкованном столе, потом толстого бородатого доктора со скальпелем, и наконец в поле моего зрения вплыла Тина в белом халате со шприцем в руках.

Но в мои планы ни в коем случае не входило поднимать даже малейший шум, а тем более привлекать к себе внимание посторонних. Поэтому я, с облегчением убедившись, что Тина на месте и жива-здорова, двинулся по стенке дальше. Я исходил из того, что любое отдельно стоящее помещение должно иметь как минимум еще один выход, и вскоре нашел этому подтверждение, добравшись до невысокого полуразрушенного крыльца, на ступеньках которого курили два медбрата в зеленых операционных халатах. Занятые своей неторопливой беседой, они даже глаз на меня не подняли, когда я деловито прошествовал мимо них в обшарпанную дверь.

Узкие коридоры с неровными грязно-белыми стенами внушали смертную тоску. Не решившись спросить у курильщиков, как найти Тину, я некоторое время блуждал по этому печальному приюту, подгоняемый мыслью, что, если сейчас не сумею все сделать как надо, мой хладный труп очень скоро может оказаться в подобном унылом местечке. Наконец я открыл нужную мне дверь. При виде меня на лице Тины отразилась вся возможная в подобном случае гамма чувств: от удивления до негодования.

Отложив шприц в сторону, она с недовольным видом подошла ко мне:

– Я же просила...

Но я не дал ей договорить, схватил за руку и вытащил в коридор. В течение ближайших шестидесяти секунд я пытался вкратце объяснить ей положение вещей, но, похоже, не преуспел. Моя уверенность, что в результате моего побега здесь с минуту на минуту может появиться подмога для той троицы наверху и все вместе они сразу начнут действовать более решительно, ей тоже не передалась. Она сердито пожала плечиками и заявила:

– Как я могу отсюда уйти? Там полно больных!

– А если ты останешься, будет полно мертвых! – чуть не заорал я в отчаянии.

В конце концов мы еле-еле сторговались на том, что она закончит процедуру спаниелю и отпросится у доктора. Не знаю, сколько седых волос я нажил в те десять минут, что мне пришлось ее ждать. А когда она вышла ко мне и я увидел, что она за это время успела переодеться и даже слегка подкраситься, меня чуть не хватила кондрашка.

По-моему, она так и не поверила мне до конца. Ни когда я заставил ее пригнувшись бежать под прикрытием забора к машине. Ни когда, прячась от джипа за своей «копеечкой», я с помощью лезвия перочинного ножа открывал заднюю правую дверь – одному мне было известно, что замок там держится на честном слове. Ни даже когда, скрючившись на полу водительского сиденья, я голыми руками выдирал провода из замка зажигания и заводил двигатель. Возможно, она все-таки начала верить после того, как мы тронулись с места. Вернее, после того, как сразу вслед за нами, взвизгнув покрышками, рванул с места набитый бандитами джип.

Гонка обещала быть столь же захватывающей, сколь и короткой. Шансы на победу примерно соответствовали весовым категориям джипа и «копеечки», то есть для последней были практически нулевыми. Но я рассчитывал хотя бы уравнять их с помощью знания местной топографии. Главным было продержаться первые три-четыре минуты.

Стартовали мы, что называется, с гандикапом, за счет неожиданности оторвавшись от соперника метров на двести. Но я не строил иллюзий. Уже на пересечении Пироговки с Садовым они оказались практически у нас на хвосте. С ревом промчавшись на красный свет поперек совершенно пустынного в этот ранний час Садового кольца, мы цугом влетели на Пречистенку, и окончательно стало ясно, что на прямой дистанции мне не светит. Джип уже начал обходить меня слева с явным намерением прижать к тротуару, и тут я резко ударил по тормозам, крутанул руль вправо и свернул в Мансуровский переулок.

Они проскочили дальше вперед: я слышал, как за моей спиной визжат сначала тормоза, потом покрышки, и понял, что больше мне их на этот трюк не поймать. Но у меня в запасе была еще парочка. Нас вынесло на Остоженку, я вывернул руль влево и во весь опор понесся вверх, к Волхонке.

В этих местах прошла моя юность, и когда-то я пешком исходил все здешние закоулки, хранящие свои вековые названия. Вот сейчас справа возьмут начало извилистые, как лесные речушки, Зачатьевские переулки, а налево уйдет прямой старик Лопухинский. Я как бы автоматически показал мигалку влево, а сам свернул вправо так резко, что занесло зад. Но они не купились. Я ринулся вниз, к набережной, но в последний момент завернул направо в Бутиковский, а оттуда сразу в Молочный, которым меня вынесло в Коробейников. Направо, еще раз направо – и снова какой-то из Зачатьевских, то ли 1-й, то ли 3-й. В узких переулках Тину неверующую бросало на заднем сиденье из стороны в сторону, как мешок картошки. Зато мои преследователи лишались здесь одного из главных своих преимуществ – скорости. И, видимо, тоже поняв это, решили воспользоваться другим. В зеркало я увидел, как опустилось стекло с правой стороны и высунулась рука с пистолетом. Один за другим хлопнули четыре выстрела, но между первым и вторым я резко вильнул, и только одна из пуль достигла цели, пробив мне крышу и выйдя через лобовое стекло. Почти одновременно с этим, громко вскрикнув. Тина упала с сиденья на пол.

– Ты ранена? – заорал я и услышал потрясающий ответ:

– Ничего страшного, просто испугалась.

Надеюсь, теперь она поверила мне окончательно.

Рука с пистолетом уже снова прыгала у нас за спиной, и я понял, что на игры времени не осталось. У меня был план, один-единственный, как сосна в степи, как луна в ночи, и я больше не сомневался, что, если и он не выгорит, спасти нас сможет только чудо. Я точно знал, что сейчас делать мне, но, к сожалению, конечный результат зависел от того, что будут делать они.

Из Зачатьевского в Молочный поворот под девяносто градусов, а вот из Молочного в Бутиковский под сорок пять. Полноценным образом вписаться в него на такой скорости я не смог – только ценой левого заднего крыла и двух мусорных баков, с чудовищным грохотом полетевших в разные стороны. Впрочем, джипу маневр дался не легче, к тому же им пришлось объезжать те самые баки, так что к следующему перекрестку я подошел даже с небольшим отрывом. Но сейчас как раз это не входило в мои намерения: сворачивая налево, в Коробейников, я слегка притормозил, и они снова оказались буквально в нескольких метрах от моего заднего бампера. Как только это произошло, я сказал сам себе: «С Богом!», врубил вторую и ринулся вперед.

Впереди находилась набережная Москвы-реки. До нее было метров пятьдесят-шестьдесят, но я попытался разогнаться до максимума. Мой план строился на том, что Коробейников упирается в набережную на самом узком ее участке, где ширина не достигает и двадцати шагов. Но главным было, что тому, кто несется по переулку, воды не видно: серый гранитный парапет сливается с асфальтом, и не только ранним утром, но даже ясным днем создается иллюзия, будто перед тобой большое пространство до самого Дома художника на противоположной стороне. Я знал об этом. Но не знал, знают ли они. Впрочем, до выяснения этого обстоятельства оставалось несколько секунд.

Конечно, я повернул опасно, в самый последний момент, когда каменное ограждение набережной уже вовсю ехало прямо мне в лоб. Но, повторяю, никаких других шансов у меня не предвиделось, и я решил выжать максимум из этого. «Копеечку» вынесло на противоположный тротуар, она, бедняжка, ощутимо проскрежетала по граниту теперь уже правым задним крылом, но в конечном счете вышла из соревнования с честью. Чего нельзя было сказать о джипе. Он, правда, тоже успел начать поворот – но только начать. Думаю, они заметили парапет в последнее мгновение, быть может, в то самое, когда с лязгом и треском уже проламывали его насквозь. Последнее, что я услышал, давя со всей силы на педаль газа, был шумный плеск.

– Ой! – сказала Тина, снова возникая на заднем сиденье. – Мне кажется, с ними что-то случилось.

– Похоже, – согласился я. – В следующий раз будут соблюдать дистанцию.

Я уже хохмил, но зубы у меня все еще стучали. Мне было очень хорошо понятно, что на самом деле ничего не кончено. Что все только-только начинается: у меня на руках бессмысленные бумаги Аркатова, а у Фураева с дядей Гришей в голове уверенность, что к ним прилагаются две кассеты. С одной стороны, теперь это уже мой страховой полис. С другой, однако, этот полис отнюдь не вечен. Я ничего не могу опубликовать, но чем дольше буду сидеть сложа руки, тем больше они будут наглеть. А что бывает, когда они наглеют, уже известно.

Короче, как только станет окончательно ясно, что я блефую, за мою жизнь никто не даст и три копейки. С такими вот оптимистическими надеждами я встретил восход нового дня.

31
«Беретта»

В результате бурной дискуссии, где в ход пускались даже аргументы того типа, что я веду образ жизни, при котором необходимо постоянно иметь при себе если не врача, так хоть медсестру, мне удалось уговорить Тину поехать переждать лихое время к подруге где-то у Крестьянской заставы. Ценой обещания регулярно приезжать на перевязки.

После этого, поскольку больше было решительно некуда, я отправился в контору, разумеется, заехав во двор издательства через пожарные ворота. Назрела необходимость побыстрее встретиться с Тараканом, чтобы обсудить с начальством наболевшее, но он, как назло, задерживался, и мне оставалось только сидеть у себя в кабинете, томясь тоской и ожиданием. Часы на стенке показывали одиннадцать ноль пять, когда в дверь решительно постучали.

– Войдите! – крикнул я, обрадовавшись тому, что хоть кто-нибудь скрасит мне вынужденное безделье.

И они вошли. Первым вырос на пороге Михаил Анисимович Фураев. За его спиной мелкой птахой маялся дядя Гриша. От неожиданности я настолько растерялся, что только и смог спросить:

– Вы каким образом сюда попали?

– Как положено, через бюро пропусков, – с достоинством ответил Фураев. – По удостоверению Государственной Думы.

– А этот сексот, – раздраженно показал я в сторону его спутника, – тоже депутат, что ли?

– Он – помощник депутата.

– Ясно, – кивнул я, понемногу приходя в себя и вновь обретая утраченное было равновесие. – Лиса Алиса и кот Базилио. Зачем пожаловали?

– Может, вы предложите нам сесть? – поинтересовался Михаил Анисимович.

– Не предложу! – поражаясь собственной лихости, отрезал я. – Никто вас сюда не звал.

Однако я не на того напал. Усмехнувшись, Фураев сам взял себе стул и уселся напротив меня. Мелко семеня, дядя Гриша пробрался к окну и пристроился на подоконнике, как на жердочке.

– Не волнуйтесь, Игорь Владимирович, ради Бога не волнуйтесь, – проблеял он оттуда. – Мы вас надолго не задержим.

– Надолго задерживать надо вас, – пробормотал я, уже с интересом ожидая продолжения.

И дождался. Никак не реагируя на мои колкости, Михаил Анисимович молча выложил на стол принесенный с собой объемистый портфель, откинул крышку и пододвинул его ко мне. Плотными рядами в нем лежали тугие пачки стодолларовых банкнот.

– Здесь ровно миллион, – проговорил Фураев глухим голосом. – Мы решили не мелочиться. Проиграли – надо платить.

– И между прочим, – проворковал с подоконника дядя Гриша, – даже взамен ничего не просим. Все равно ведь копий можно наделать сколько угодно. Так что оставляйте себе и папочку, и кассеточки.

Мысли в моей бедной голове понеслись, как гонимые ураганом щепки. От такого предложения может обалдеть кто хочешь. А тут мне предлагают не просто миллион. Мне предлагают миллион за пустышку, за фуфель, за мой блеф!

Господи, конец всем мучениям, всем страхам! Выход из всех тупиков!

Плюс миллион.

Стоп, стоп, стоп... Где там у нас обычно бывает бесплатный сыр?

– Спрячьте бумаги с пленками в надежном месте, как Аркатов хотел, – уверенно посоветовал Михаил Анисимович. – А нам надо немного: ваше слово, что эта грязь никуда не вылезет.

– Про грязь мы уже слыхали, – вспомнил я. – От вашей чудной невестки. Кстати, как она поживает?

Фураев посмотрел мне прямо в лицо и медленно, словно выдавливая из себя, произнес:

– С ней случилось несчастье. Сгорела в своей квартире. Вероятно, заснула с сигаретой.

У меня похолодели ладони. Господи, ведь это я собственными руками отдал ему те проклятые розовые бумажки! Оправдывает ли меня в глазах Всевышнего то, что я не ведал, что творил? Но в душе моей не нашлось слишком много места для переживаний по поводу кончины прелестной убийцы Дианы, довольно быстро их вытеснили более практические вопросы. Автомобильные наезды начались сразу после убийства Фураева-младшего. Уж не его ли гибель навела в свое время папочку на саму идею? Впрочем, сейчас это уже имело мало значения. Вслух я сказал:

– Хотелось бы уточнить, за что такая куча денег. За мое молчание о тех, кто уже убит, или за тех, кто еще будет убит, тоже?

В ответ Фураев решительно рубанул ладонью:

– Бизнес мы сворачиваем, это уже решено!

И я окончательно утвердился в том, о чем до этого только догадывался: мне предлагают миллион всего-навсего для того, чтобы выиграть время. С таким компроматом на руках, как у меня, жить не оставляют. А главное – бизнес такого рода не сворачивают.

Значит, снова куда ни кинь – везде клин, подумалось тоскливо. И взять деньги, и не взять деньги – максимум, что я получаю, это отсрочку приговора, Может, тогда лучше взять?...

И, как страшный сон, забыть про книжника Цыпляева, бухгалтера Слюсаря, чиновника Карымова, про ресторанщика, про тотошника, про всех, всех, всех. Включая Артема.

– Мне нужно подумать, – сказал я. – Такие решения с бухты-барахты не принимаются.

– Долго? – хищно оскалился со своего насеста на подоконнике воробушек.

– Не дергай человека, – усовестил помощника Фураев. – Игорь Владимирович хочет подумать – имеет право.

Он встал, захлопнул крышку чемоданчика, еще ближе подвинул его ко мне и объявил декретивно:

– Это пока оставим здесь.

– Это пока заберем, – не менее декретивно объявил я, двинув портфель в противоположную сторону. – Может, я откажусь. А может, еще попрошу.

Не знаю, понравился ему мой ответ или нет, но он его проглотил. Посмотрел на меня с полминуты своими удивительно ясными глазами, провел рукой по картонному лицу, стирая, словно капли пота, следы сомнений, и коротко кивнул.

– Завтра с утра буду ждать вашего звонка. С решением. Суток хватит?

– Хватит, – любезным тоном согласился я. – Ждите.

Но решение созрело одним махом еще до того, как за ними закрылась дверь. Теперь весь фокус состоял только в том, чтобы за оставшиеся сутки претворить его в жизнь.

Обычно мне удается уговорить Таракана в чем угодно, он привык с уважением относиться к мнению спецкоров. Но тут редактор стоял насмерть.

Слабость моих позиций состояла в том, что его практическим соображениям я мало что мог противопоставить, кроме общей риторики. Например, о том, что слово – наше единственное оружие, другого нет, что если мы и им будем пользоваться с оглядкой на каждую сволочь, то грош нам цена, и так далее, и тому подобное. Зато в ответ мне пришлось выслушать все: что нас затаскают по судам, арестуют наши счета, что газету вообще могут закрыть, а если даже не закроют, редакция не расплатится с исками до скончания века.

Как ни странно, в конце концов чашу весов в мою пользу перевесил аргумент, который я, уже совсем отчаявшись, сгоряча бросил под занавес: похоронить меня с почестями обойдется, разумеется, дешевле. Таракан ошарашенно замолчал, вылупил на меня глаза, пошевелил усами, тяжко вздохнул и отчаянно махнул рукой: где наша не пропадала!

– Бог не фраер, – вспомнив Стрихнина, успокоил я его напоследок, – отдаст что положено.

Потом я снова заперся с компьютером у себя в кабинете и сел за материал под названием «МАШИНА СМЕРТИ-2».

В 18.40 оригинал-макет, как положено, шурша и поскрипывая, выполз из принтера. Все выглядело замечательно, особенно хорошо смотрелся крупно набранный подзаголовок: СТРАТЕГИЮ БАНДЫ НАЕМНЫХ КИЛЛЕРОВ ПРОДУМЫВАЛИ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ.

В 19.10 полоса перебралась в фотоцех. Никому не доверяя, я лично отнес ее туда.

В 20.20 была готова сухая пленка. Все это время я коротал рядом с ней.

В 21.05 офсетчики в моем присутствии изготовили доску.

В 21.20 я собственными руками отнес ее в ротационный цех. Мне обязательно надо было дождаться, пока машина заработает и выплюнет первый экземпляр газеты. Потом еще были кое-какие хлопоты, необходимые для выполнения моих планов, управившись с которыми можно было и поспать. Ночь, проведенная на диване в кабинете Таракана, прошла спокойно. Да я, собственно, и не ожидал от нее ничего экстраординарного. Все события должны были развернуться утром.

А накануне днем я позвонил Аржанцеву и поинтересовался, в какой отдел ФСК или РУОПа они спихнули свои «висяки». Надо отдать ему должное, Аржанцев мгновенно насторожился и спросил, на кой мне это надо знать. Я скромно ответил, что мне в руки попали кое-какие материалы, касающиеся заказных убийств, в том числе и тех самых, с ненайденными автомашинами. А также что завтра, сразу после того, как подписчики получат утреннюю газету, от кое-кого можно ожидать повышенной активности. И если эту активность правильным образом проконтролировать и зафиксировать...

– Понял, – сказал Аржанцев. – Никуда не уходи. Сейчас приеду.

Так что я, стоя у Дома на набережной, не удивился, когда около восьми утра увидел в подрулившей малоприметной «девятке» мышиной окраски рядом с водителем знакомое лицо. Я нырнул на заднее сиденье и поинтересовался:

– Это что, все наличные силы?

– Обидеть сыщика может каждый, – проворчал в ответ Аржанцев. – Нет чтобы помочь материально... У нас еще три машины, в том числе две с омоновцами в штатском. Между прочим, армию я тебе и не обещал.

– А как с прослушиванием?

Он поскучнел.

– Ты бы еще ночью нам позвонил... Теперь такие дела в один миг и без прокуратуры не очень-то делаются, тем более с членами парламента. Так что обходимся своими силами.

– Как надо это понимать? – спросил я.

– Понимать надо так, что подрубились прямо к телефонному шкафу в подвале, – ответил Аржанцев раздраженно. – Будем надеяться, не застукают.

В этот момент на приборном щитке заговорила рация.

– Клиент ведет активные переговоры, позвонил уже в четыре места, ему было три звонка, – сообщила она. – Как меня слышите?

– Тебя слышим, переговоры – нет, – откликнулся Аржанцев.

– Транслировать не получается, техника хреновая. Но все пишем.

– Доложи хотя бы, о чем говорят, – с досадой распорядился Аржанцев. – И без мата в эфире.

– Все про какую-то статью в газете. Зачитывает куски, предлагает всем срочно встретиться.

– А поподробней?

– Поподробней – только с матом. Дед ругается, как пьяный матрос.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Тогда до связи, – сказал Аржанцев.

– До связи, – согласилась рация.

Минут сорок прошло в томительном ожидании, прежде чем она снова хрюкнула и заговорила, шебурша атмосферными разрядами:

– Через пятнадцать минут за ним подъедет машина, и он спустится.

Четверть часа спустя Михаил Анисимович вышел из дома, и почти одновременно с этим к подъезду подкатил роскошный белый «линкольн». За рулем был неизвестный мне плечистый мужик, вероятно, водитель и охранник, рядом помещался дядя Гриша, а сзади я, к своему немалому изумлению, разглядел еще одного старого знакомца. Вольготно развалившись на кожаных сиденьях, там сидел гендиректор «Интертура» Владимир Олегович Квач. Фураев подсел к нему, и «линкольн» тронулся. Мы потихоньку двинулись следом.

Ехать, однако, пришлось не слишком далеко. Миновав Якиманку, свернули на Садовое кольцо и вскоре все вместе оказались на Спиридоновке. В узком, забитом машинами переулке водитель «линкольна» с трудом, но все-таки нашел место для парковки напротив гостиницы «Марко Поло». Я увидел, каким напряженным сделалось лицо Аржанцева, и догадался о причинах: встать поближе нам не удалось.

Из «линкольна» никто не выходил. Можно было подумать, что его пассажиры чего-то или кого-то ждут. Но вряд ли они ждали того, что случилось в следующую минуту.

Высокий белобрысый парень с полиэтиленовым пакетом в руках неторопливо двигался по переулку. Поравнявшись с «линкольном», он притормозил, слегка наклонился, чтобы мельком заглянуть в салон, и вдруг резким движением извлек из пакета черный автомат с коротким стволом. Отлетевшая прочь полиэтиленовая сумка еще не успела упасть на асфальт, а вороненое дуло уже задергалось, изрыгая огонь и свинец.

Отстрелявшись, парень швырнул автомат на землю и быстрыми шагами направился прочь. Все произошло настолько быстро, что не только я, но даже Аржанцев, похоже, не успел среагировать. Впрочем, те, кому это было положено по профессии, слава Богу, успели. Убийца еще не дошел до угла, а на него с двух сторон набросились аж четверо. Он отбивался и визжал, как дикий зверь, угодивший в капкан, но уже через несколько мгновений лежал на тротуаре лицом вниз, а сверху сидели, защелкивая на нем наручники, сразу два омоновца.

Мы с Аржанцевым одновременно выскочили из машины и бросились к «линкольну». Но подбежав, обнаружили, что можно было не слишком торопиться. Киллер сработал профессионально: кровь так забрызгала кожаный салон роскошного автомобиля, что он больше походил на скотобойню. Все четверо сидевших в машине были мертвы. Хрустя осколками разлетевшихся вдребезги стекол, я подошел к лежащему на земле оружию и склонился, чтобы рассмотреть его поближе.

– "Беретта", – пробормотал Аржанцев, присаживаясь рядом на корточки. – Отличная штука для таких дел.

А я стоял рядом и вспоминал слова Аркатова, сказанные им давеча за столиком в кафе «Гвоздика». Правила простые: падающего толкни, тот, кто засветился, обязан умереть, чтобы ниточка не потянулась дальше. Михаил Анисимович засветился – круче некуда. И тот, кто покуда остался в тени, принял единственно верное для себя решение: ящерица отбросила хвост.

Нет, не прав я был вчера, когда сам себя уверял, будто бизнес вроде фураевского не сворачивается. Сворачивается, да еще как! Причем не надо никаких ликвидационных комиссий. Короткоствольная автоматическая винтовка «беретта» заменяет все.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю