Текст книги "Звук, который ты захочешь услышать (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

На следующий же день утром Иохель спросил Синицына:

– Когда ты меня в эту артель свою отведешь?

– Да хоть сейчас. Ребята там свои, помогут. Жалование, правда, не дадут, но справка с места работы будет настоящая, не придерешься.

Артель располагалась совсем рядом, в полуподвале на соседней улице, Иохель проходил мимо этого дома чуть не каждый день.

– Матвей! – крикнул в открытую дверь Синицын. – Ты здесь?

– Здесь он, заходите, – ответил им выходящий из полуподвала мужчина в засаленной и заплатанной гимнастерке и таких же галифе.

– Матвей Петрович, мы к тебе, – сказал Сидор, пропуская доктора вперед в открытую дверь. – Вот, знакомься, Иохель Моисеевич, я тебе о нем рассказывал.

Директор артели, здоровенный, не меньше двух метров, дядька с гладко выбритой головой и шикарными казацкими усами (один ус даже был намотан на ухо), увидев Иохеля, странно хрюкнул, отвел взгляд в сторону, сел на крякнувший под ним стул и показал доктору на стоявший впритык к крытому зеленым сукном канцелярскому столу венский стул с сильно поцарапанными ножками:

– От тут присядьте, – сказал он густым басом с таким щирым украинским акцентом, что Иохель на секунду представил себя каким-нибудь мелким персонажем из «Тараса Бульбы». Впрочем, эту аналогию он попытался побыстрее развидеть, припомнив, что будучи евреем и литвином, у батьки Тараса он вряд ли мог рассчитывать на что-нибудь хорошее кроме быстрой смерти.

– Вот документы мои, – первым прервал затянувшуюся паузу Гляуберзонас.

– Глянем опосля на документы, – сказал артельщик. – А от глянь, дорогой товарыш, на вот это вот, – сказав это, он встал, снял рубаху и повернулся к Иохелю спиной. – Ты ж доктор, оцени работу.

– Хорошая работа, – немного помолчав и пощупав шрам, тянущийся от левой лопатки через подмышку, сказал Иохель. – Шов ровный, зажило, скорее всего, чисто, первичным натяжением. Пришлось вот здесь, – сказал он, нащупав дефект, – удалить куски двух ребер. Больше сказать ничего не могу.

– Значит, не признал свою руку, – сказал Матвей, поворачиваясь к нему лицом и надевая рубаху. – Это ж ты, доктор, под Кременчугом в сорок втором меня с того света вытащил. Сколько потом ни показывал, все в один голос говорят, что сильно мне повезло, что живым остался. А что не инвалид немощный – так совсем чудо. Спасибо тебе, Иохель Моисеевич, – он отступил на шаг назад и поклонился в пояс. – Я твой должник навек. Что скажешь, всё для тебя сделаю, ничего не спрошу.

– Вы извините, не могу Вас вспомнить, – сказал Иохель. Про Кременчуг в сорок втором он помнил только бесконечные операции, врачебные обходы на бегу и постоянное желание спать.

– Так понятно, сколько нас там было, – ответил Матвей, после чего, тяжело вздохнув, будто только что выполнил тяжелую, но очень нужную работу, сел за стол, открыл паспорт Иохеля, вписал его данные в какой-то журнал, аккуратно вырвал из ученической тетради в клетку листочек и красивым каллиграфическим почерком с завитками выписал справку о том, что Гляуберзонас И.М. работает в качестве кладовщика в артели «Железный ремонт» с первого апреля одна тысяча девятьсот сорок восьмого года, его заработная плата составляет шестьсот пятнадцать рублей в месяц и, витиевато расписавшись, приложил сверху большую фиолетовую печать, а затем промокнул документ взятой из той же тетрадки промокашкой, сложил пополам и отдал Иохелю.

– Вот, доктор, пользуйтесь. Если что, я подтвержу в любой момент. Зарплату, конечно, платить не смогу, Вы уж извините.

– Какая зарплата? – сказал Иохель, поднимаясь со своего стула и протягивая руку. – Спасибо, что помогли.

– Моисеич, подожди меня на улице, я сейчас, минутку только, – сказал Синицын, пропуская Иохеля к выходу.

Минут через пять Сидор вышел, довольно улыбаясь и придерживая полу пиджака.

– Это получше слов будет, – сказал он, – выпьем за здоровье Матвея Петровича, и ему приятно, что тебя уважил [1].

На выходе из двора на улицу шедший чуть позади Синицын тихо сказал:

– Притормози, тащ майор, глянь, кто идет.

По улице прямо перед ними прошел, не поворачивая голову адъютант генерала Яшкина, франтоватый, несколько женоподобный капитан, фамилию которого Иохель забыл (а может и вовсе не знал). Он был явно доволен жизнью: на румяном лице как приклеенная сияла улыбка, из-под фуражки выбивался набриолиненный чуб, форма сидела на нем как влитая, выдавая индивидуальный пошив.

– Вот и добыча наша, Моисеич, прошептал Синицын. – Ты как думаешь, если генерала Яшкина за вымя подергать, небось, совесть у нас не шевельнется?

– Ни на секунду, Сидор, – ответил Иохель. – Ты за адъютантом потихоньку посмотри, где-то он рядом с нашим генералом обитает. А я пока дома подожду.

* * *

Слежка за капитаном дала результаты только через неделю. Сильно мешало то, что Синицын ходил пешком, а капитан – ездил на машине. Дворники и шоферы, с которыми он свел знакомство, ничего о капитане не сообщили – возили его по работе, где живет, никто не знал. О Яшкине Сидор не спрашивал, чтобы не наводить подозрения, да и в легенду о соблазненной и брошенной беременной сестре генерал никак не вписывался.

Синицын похудел и осунулся, из неприкосновенного денежного запаса пришлось достать деньги на ремонт разваливающегося сапога, не выдержавшего долгих походов по московским улицам. Незамеченным Сидор оставался только потому, что капитана Задорожного интересовал только он сам, а на окружающих он не обращал никакого внимания, что позволяло при слежке особо не прятаться.

Обиднее всего было то, что капитан в тот день, когда они его впервые увидели, только вышел из дома. От квартиры, в которой снимали комнату Иохель с Сидором, до квартиры родителей Задорожного, в которой тот жил, ходу было от силы минут десять. К тому же адрес легко находился в телефонном справочнике.

– Сыщики из нас, Сидор, никакие. Может, хоть в другом повезет, – сказал Гляуберзонас Синицыну, когда тот, не скрывая разочарования от собственной неопытности, рассказал о всех лишних телодвижениях, которые совершил. Разговор происходил на лавочке у подъезда, где они поджидали свою жертву.

– Глянь, Моисеич. Кажись, идет, – кивая в сторону показавшегося из-за угла военного, сказал Синицын.

– Ну всё, я пошел, буду его на лестнице ждать, а ты снизу страхуй.

– Да помню я всё, тащ майор, хватит уже повторять, – проворчал Сидор, встал и пошел в сторону от дорожки.

* * *

Капитан Задорожный возвращался домой в прекрасном настроении. Наконец-то дали результаты разносимые им всяким мыслимым и немыслимым начальникам подарки. Несмотря на то, что выслуги не хватало, майора ему должны присвоить через месяц, а через годик обещали и об академии генштаба похлопотать – и прощай, старый козёл Яшкин, надоевший хуже горькой редьки. Сейчас принять душ, почистить сапоги и сходить побаловать себя в «Националь».

– Женя? Задорожный? – оклик застал его врасплох.

– Вы кто? Мы знакомы? – спросил он у какого-то штатского со смутно знакомым лицом.

– Без пятнадцати три, – прозвучало в ответ и капитан так и замер, силясь понять, почему он ушел со службы в такой ранний час.

* * *

Проснулся он, сидя в кресле. Ноги немного затекли, но голова была ясной и легкой. Хотелось есть, но, посмотрев на часы, капитан понял, что в ресторан идти уже поздно. Пришлось идти на кухню и ставить чайник. Пошарив в буфете, Задорожный нашел кусок колбасы, краюху немного подсохшего хлеба и сделал себе бутерброд. Заглянув в зеркало, подумал, что надо бы подстричься, а то прическа как у бабы какой-то. Глянув на стоящую возле зеркала баночку с бриолином, он вспомнил Яшкина с его бесконечными похлопываниями по заду и поглаживанием плеч и брезгливо сплюнул в раковину.

На кухне засвистел чайник, и капитан пошел заваривать чай, не заметив даже, как взял с собой баночку с бриолином и выбросил ее в мусор.

* * *

Командировка Аркадия Михайловича утомила. Устал он гонять вороватых кладовщиков и считать портянки с гимнастерками. Понятное дело, сам генерал-майор ни кладовщиков, ни портянок не видел, но какова ответственность! Ведь надо всех этих мелких жуликов на местах построить и страху нагнать. Определить, кого под суд, кого просто пожурить, а кого и простить, если заслужит.

Искать чужие грехи Яшкин умел. Как фокусник, он выуживал из кучи накладных и ведомостей нужную, будто она светилась неведомым, только ему видимым светом и тыкал ею в нос проверяемым. Генерал любил эти моменты, когда чья-то судьба, заключенная в простой бумажке, покрытой типографской краской и фиолетовыми чернилами, оказывалась в его руках. Что теплое в такие моменты растекалось в груди (в самые сильные моменты, когда людишки падали в ноги и принимались обнимать его сапоги, теплота растекалась не только в груди, но ради таких переживаний можно было и потерпеть мокрое пятно на подштанниках).

И начальство таланты Аркадия Михайловича ценило и потому посылали его на самые трудные участки. Вот и сейчас две недели в казахской степи, объект только строится, даже сортир на улице. И ученые эти (придумали же слово, какие они ученые, только деньги разбазаривать) понапридумают всякой ерунды, керосин жгут тоннами. Сортир построить не могут, а туда же, в космос ракеты пускать. Сидели бы в своем Капустином Яре, там хоть до Сталинграда добраться можно, а это, Тюратам [2], тьфу, даже вспомнить противно, песок на зубах до сих пор скрипит.

Настроение упало еще больше, когда поезд прибыл в Москву. На перроне его встретил один водитель, Яшкин даже не помнил как зовут этого тупаря. Оказалось, что Женю, адъютанта, за каким-то хреном послали в Полтаву. Водитель схватил чемодан Аркадия Михайловича и потащил его к машине, тут же стукнул им о вагон, а потом вдобавок ко всему протащил его по асфальту. Генерал, который сам лично отбирал трофей в Кенигсберге, вспылил:

– Ты что же делаешь? Это ж вещь уникальная, не найдешь такой. А ты по асфальту! Осторожнее неси!

Аркадий Михайлович гордился тем, что всегда был вежливым по отношению к подчиненным, никогда никого не обзывал и не бил. Вот и сейчас он постарался успокоиться и взять себя в руки. Чемодан, конечно, жалко, но что поделать, разве этого дуралея изменишь?

Но неприятности на этом не кончились. Машина не заводилась. Водитель клялся, что вот только что двигатель работал, а прямо сейчас почему-то не заводится. Пока этот безрукий дурак, подняв капот, пытался разобраться в причинах того, почему целый генерал не может прямо сейчас сесть в свой служебный автомобиль и поехать домой, Яшкин стал рядом с машиной погреться на утреннем солнышке. Рядом остановился какой-то странный мужичок, чисто одетый в недешевый с виду пиджак, шелковую рубашку и дорогой, небрежно повязанный галстук с золотой заколкой, но на лицо – натуральный крестьянин. Он повернулся к Аркадию Михайловичу и завел какой-то странный разговор о том, что сегодня хоть и суббота, но она не совсем суббота, потому что настоящая суббота уже была, а мы знаем, что суббота после пятницы, а эта суббота не после пятницы, а перед воскресеньем. Яшкин попытался было отойти от него в сторону, показывая, что беседа его не интересует, но мужик не отставал и нес пургу про субботу с новой силой.

Когда водитель (да как же его зовут хоть?) наконец-то завел двигатель, Аркадий Михайлович сидел, ничего не соображая, на заднем сиденье с правой рукой у собственного носа. Удивившись такой нелепой позе, Яшкин опустил руку, откинулся на спинку сиденья и скомандовал водителю, чтобы тот, наконец-то, отвез его домой.

Дома его никто не ждал – жена с домработницей жила на даче, а Аркадий Михайлович решил сегодня отдохнуть с дороги, а завтра уже поехать к жене.

Водитель отнес чемодан в квартиру и Яшкин уже закрывал за ним дверь, как вдруг кто-то вставил в дверной проем ногу и сказал генералу:

– Аркаша, что же ты так невежливо поступаешь? Я к тебе в гости пришел, а ты у меня перед носом дверь закрываешь.

Тут незнакомец рванул дверь на себя, вырвав из рук Яшкина дверную ручку и на пороге показался наглый хам, майоришка Гляуберзонас, который посмел поднять на него руку в светлый праздник дня победы. Генерал едва успел вспомнить, что жалкий жидёныш тогда легко отделался и его всего лишь выгнали из армии, как Иохель легонько толкнул его и сказал:

– Руки на лоб!

Руки Яшкина сами собой поднялись и как приклеенные, застыли на лбу. Он попытался оторвать их, но ничего не вышло. Еще одна попытка тоже ни к чему не привела и Аркадий Михайлович запаниковал.

– В комнату иди, – скомандовал Гляуберзонас и захлопнул дверь.

Ноги будто сами двинулись в комнату. Яшкин подумал, что надо бы снять сапоги, чтобы не попортить персидский ковер, но его организм жил своей волей и он протопал к креслу прямо по ковру в сапогах.

– Садись, Аркаша, – скомандовал майор и Яшкин сел. Из-за ладоней, лежащих на лбу, перед собой он почти ничего не видел, но, наверное, это было даже лучше.

– Что Вам надо? – спросил он Гляуберзонаса (как же его зовут, никак не получается вспомнить).

– Деньги, Аркаша. Только деньги. Барахло оставишь себе, мне не надо. Говори.

У Яшкина даже мысли не было что-то утаить. Он рассказал о сейфе, о тайнике под паркетом в спальне и еще об одном в подоконнике на кухне. Гляуберзонас ходил по квартире и собирал купюры в наволочку. Во входную дверь кто-то постучал каким-то особым стуком и майор пошел и открыл дверь. Вошедшего Яшкин не видел, но голос узнал: это был тот самый мужик, который пристал к нему на вокзале.

– Ну что ты, тащ майор? – спросил он, нисколько не беспокоясь о присутствующем здесь же генерале.

– Да вот, собрал кое-что. Сейчас спросим, не утаил ли чего, – ответил майор, подошел к Яшкину и спросил: – Это все деньги?

– Советские все, больше нет.

– А несоветские есть?

– Есть. В обувной коробке на шкафу в спальне пятьдесят червонцев николаевских и тысяча фунтов стерлингов за собранием сочинений Сталина в моем кабинете, – тут же ответил генерал.

– Да ты богач, Аркадий [3]. Ладно, утомился ты, наверное. Спи.

Яшкин проснулся после полудня, удивившись, что поперся в комнату в сапогах (хорошо, Груня не видела, мозги бы целый день полоскала, будто она этот ковер добывала в боях) и не закрыл дверь на цепочку. Принял ванну, оделся, вызвал машину и поехал на дачу: надо было как следует отдохнуть перед всеармейским совещанием, которое предстояло вести в понедельник.

* * *

Совещание началось ровно в одиннадцать. Зал, как и президиум, блестели золотыми погонами и орденами. Все дружно встали, спели гимн и так же дружно сели на места. Яшкин произнес вступительное слово, и совещание началось. Всё шло как заведено: докладчики выступали, слушатели записывали что-то в свои тетради и хлопали в конце выступлений и при упоминании вождя. На таких совещаниях главное было – высидеть. Не то что зевнуть, даже захлопать не вовремя, на секунду позже всех, было более чем серьезной угрозой карьере.

Аркадий Михайлович выспался и отдохнул, и сейчас, сидя в президиуме, излучал всем своим видом уверенность и спокойствие. Что-то немного мешало, какой-то дискомфорт чувствовался сзади, прямо у воротника. Он подумал, что домработница небрежно пришила подворотничок к кителю и надо бы ее наказать, но сейчас нельзя было даже подумать о том, чтобы почесать шею. Приходилось терпеть, особенно здесь, в президиуме, где за каждым твоим движением следят сотни глаз.

К счастью, совещание подходило к концу. Заканчивал свою речь последний выступающий. Еще несколько минут и всё. Вот докладчик сделал паузу, набрал в грудь воздуха и закончил речь словами: «К скорой победе коммунизма, товарищи! Ура!!!». Зал встал, сотни глоток открылись, чтобы трижды выкрикнуть своё «Ура», как вдруг генерал-майор Яшкин, опередив всех, вскочил с места, проворно залез на свой стул, а оттуда – на стол президиума. Все молча смотрели на этот ужас, а Яшкин, как будто ему мало было того, что он уже натворил, рванул обеими руками китель у ворота, так что в стороны полетели несколько блестящих пуговиц и громко запел высоким голосом, почти фальцетом, пританцовывая при этом:

Ламца-дрица-ца-ца-ца,

Люблю Ваньку-молодца,

Гоп-гоп, Ванька-молодец,

Покажи мне свой конец!

И только после этого пришедшие в себя от такого святотатства другие члены президиума стащили генерала на пол и утащили его из зала.

_____________________

[1] Грише Офштейну пока только восемь, он еще не стал Гориным, а потому Синицын не знает великой фразы, ставшей неофициальным девизом отечественных медиков: «Коли доктор сыт, то и больному легче».

[2] В РИ строительство Байконура началось в 55 году.

[3] В те времена даже пятифунтовые купюры были наперечет, тысяча фунтов наличкой – сумасшедшие деньги.

Глава 6

– Как же мы понесем это? – Иохель пнул ногой одну из двух наволочек, набитых деньгами. – Здесь килограмм двадцать, если не больше.

– Так вон, туда половина влезет, – показал Синицын на чемодан, сиротливо стоявший среди прихожей. – А на вторую половину сейчас мешок поищу, – сказал Сидор. – Генерал, он человек хозяйственный, где-нибудь в чулане что-то да найдется.

И точно, в чулане нашелся не только мешок, но даже и туристический рюкзак неимоверных размеров, который и набили оставшимися деньгами. Содержимое чемодана Сидор вытряхнул в шкаф в спальне, с которого доставали коробку с червонцами. Иохель помог Синицыну надеть рюкзак и, открыв дверь генеральской квартиры, выглянул на лестницу.

– Никого. Давай за мной.

– Моисеич, подожди, развяжи ты мне эту удавку, – попросил Сидор, дергая за галстук. – Сил нет уже терпеть, прямо веревка на шее.

– Так снял бы сам, – удивился просьбе доктор.

– Как же ее снять? Ты же там такого навертел, что теперь без поллитры не развязать, а мне не видно.

– Не надо ничего мудрить, просто вот так за узел потянуть и всё само собой сделается, – Иохель показал развязанный галстук Синицыну, который после этого посмотрел на него как на фокусника.

– Ох уж эти ваши ученые штучки, придумали же, бесполезная же вещь.

– Ладно, пойдем уже, – сказал доктор, пряча свернутый галстук в карман, – а то генерал своим храпом сейчас всех на ноги поднимет.

Сидор крякнул, поправляя лямки рюкзака, захлопнул за собой дверь и пошел вслед за Гляуберзонасом вниз по лестнице.

В трамвае Иохелю стало смешно: они везут какую-то неимоверную сумму, которой, наверное, на всю жизнь хватило бы, в обыкновенном московском трамвае, позванивающем на поворотах, ничего не подозревающие пассажиры толкают его в спину, наступают на ноги и какая-то тетка, густо пахнущая луком и свежим перегаром, ругается, что они заслонили проход своим чемоданом и рабочему человеку невозможно пройти.

Дома, заперев дверь в комнату на крючок, посчитали деньги. Считать было легко: большинство новеньких, сорок седьмого выпуска банкнот по сто рублей, были в банковских корешках [1], только килограмма три россыпью. Сумма поразила их обоих. Из квартиры генерал-майора Яшкина они вынесли один миллион семьсот девятнадцать тысяч рублей с мелочью [2]. Любопытный Сидор, одолжив у соседки безмен, выяснил и вес: двадцать шесть с половиной килограмм [3].

– Вот это гнида, – протянул удивленный масштабом похищенного Синицын. – Это сколько же воровать надо… Не думаешь теперь, тащ майор, что мы его сильно подставили с этим совещанием, где он петь будет?

– Мне это животное после рассказа Задорожного о том, как Яшкин вагоны с лекарствами и продовольствием продавал, удавить хотелось. Плевать, что он глиномес, это не наше дело. А за то, что у своих воровал, пусть теперь расплачивается. Тьфу, вспоминать противно.

– Моисеич, а что же теперь с деньгами делать? Я так понимаю, их припрятать куда-нибудь надо? А у нас вон, куча какая.

– С деньгами что-нибудь придумаем, не переживай. Из этой коммуналки уезжать надо. Снимем дом или квартиру. Наверное, дом даже лучше. Дачных поселков недалеко от Москвы здесь много. Поищем, чтобы зимой жить можно было. А сейчас выпить бы надо, такое дело сделали, без сучка и задоринки прошло. Синицын, у нас водка есть?

– Водки нет, откуда бы ей взяться? Схожу сейчас, куплю, закуски кое-какой возьму. Только, тащ майор, ну их в болото, эти дачные дома. Стены из досочек тоненьких, зимой не протопить. Только и счастья, что два этажа да деревья. Сыщу я лучше нам квартиру хорошую, чтобы с ванной и горячей водой.

* * *

Квартиру Синицын нашел через пару дней. На широченном Зубовском бульваре, в большом восьмиэтажном доме, в котором, как сказал Сидор, живут одни ученые [4]. Квартира Иохелю понравилась: четвертый этаж, три комнаты с мебелью, большая кухня, окна во двор и, как мечтал Синицын (и доктор тоже, чего уж тут), с горячей водой и ванной. Переехали из коммуналки быстро и без сожалений, вещи загрузили в такси, которое Сидор подогнал к подъезду. В пути водитель развлекал их рассказом о том, что надоевшую уже «эмку» скоро заменит новый автомобиль, «Победа», но его пока собирать не научились и он немного рассыпается на ходу, а как научатся – зверь, а не машина будет.

Квартиру на зоны влияния Синицын поделил быстро, определив Иохеля в дальнюю спальню, «чтобы с лестницы не шумело по ночам», сам же занял маленькую комнату поближе к кухне. Доктор побродил по квартире, пока Сидор разбирал немногочисленные пожитки, потом залез в ванную, где еще раз порадовался наличию горячей воды, оделся, взял ключ и вышел прогуляться по окрестностям.

Ноги сами понесли его к переходу на нечетную сторону, где Гляуберзонас вроде как захотел рассмотреть поближе понравившееся здание, но заходящее солнце слепило глаза, поэтому, наверное, он свернул с Садового кольца в показавшийся смутно знакомым переулок (Большой Боженинский, как сообщила табличка) и медленно пошел по нему. Задумавшись о чем-то, он не заметил, как врезался в такого же погрузившегося в себя прохожего, шедшего навстречу.

– Извините, пожалуйста, – пробормотал Иохель, поднимая и отряхивая упавшую шляпу [5], – задумался о чем-то.

– Ничего страшного, – сказал мужчина, которого он чуть не сбил. – А мы ведь знакомы, э-э-э, Иохель, извините, запамятовал Ваше отчество…

Гляуберзонас посмотрел на своего визави. Пред ним стоял Михаил Осипович Гуревича, который свою шляпу не уронил и сейчас просто поправлял ее на голове.

– Моисеевич. Здравствуйте, профессор. Рад встрече, – Гляуберзонас, приветствуя, приподнял шляпу, которую только что надел. «Это же надо, когда приехали, я и не сообразил, что теперь живу рядом с кафедрой психиатрии. Мне этого Гуревича сам бог послал», – подумал он, пока звучали обычные вежливые приветствия.

– Вы по делам куда-то идете? – спросил Гуревич.

– Да нет, прогуливаюсь просто. Очень хорошо, что я Вас встретил, Михаил Осипович. Не уделите ли Вы мне сейчас немного времени?

– С удовольствием. Чем могу помочь?

– Вы же помните, я рассказывал о том методе психотерапии?

– Да, конечно. И что же, Вы начали им заниматься? Есть успехи?

– Да. Мне помогли перевести с английского некоторые материалы, так я потихоньку осваиваю разные техники. К сожалению, нет практики. А без нее, сами понимаете…

– А в чем продвинулись? Расскажите подробнее, пожалуйста.

Иохель рассказал о подстройке, раппорте и погружении в транс, тут же, по просьбе профессора, продемонстрировав ему левитацию руки.

– Послушайте, Иохель Моисеевич, а Вы могли бы завтра ко мне на кафедру подойти часа в два? Мы бы там поговорили подробнее, а заодно обсудили бы, какие пациенты Вам подошли бы для практики. А то на улице не совсем удобно, да и я к беседе подготовлюсь.

– Обязательно подойду. Я совершенно свободен в это время.

– А Вы работаете где-нибудь сейчас?

– Да так, числюсь в одной артели. А работу по профессии найти, сами знаете, как оно сейчас.

– Послушайте, извините, я ведь не подумал. Вам, наверное, деньги нужны. Сейчас, подождите, – Гуревич вытащил из кармана бумажник и достал из него все бумажные деньги, – не помню, сколько у меня тут есть с собой, берите, отдавать не надо.

– Не надо, деньги есть…, – остановил его Иохель и вдруг замолчал, продумывая пришедшую ему прямо сейчас в голову мысль. – Послушайте, а Вы ведь многих знаете, кто сейчас остался без работы и без профессии?

– К сожалению, немало.

– Михаил Осипович, дорогой, а составьте мне, пожалуйста, список этих людей. Всех, кого вспомните. С адресами. Есть возможность им помочь.

* * *

Первым пациентом неожиданно стал знакомый до чертиков Синицын. Ночью, проснувшись по малой нужде, доктор услышал, как на кухне звенит чайником Синицын.

– Ты что не спишь? – спросил его Иохель, глядя, как Сидор бережно поглаживает правую стопу, поставив ногу на стоявший перед ним табурет.

– Да пальцы стреляют, – показал на культю Синицын. – Иной раз проснешься среди ночи, мочи нет терпеть, вот как сейчас. Погладишь, помнешь, проходит вроде, а через время… Охо-хо, опять, – и его лицо исказилось от боли.

– Ну давай попробуем вылечить твои пальцы, – сказал доктор.

– Так нет же пальцев, как их лечить?

– Это их на ноге нет, а в голове у тебя они есть. Тьфу ты, не в голове, конечно, но ты понял. Я просто читал о похожем случае. Сейчас попробуем.

В транс Синицын погрузился быстро, друг на друге они практиковались постоянно.

– Я готов, – сказал он.

– Хорошо. Сидор, ты же боишься собак? – спросил доктор.

– До уссачки. Меня в детстве кобель соседский порвал.

– Сидор, там за дверью этот кобель сидит, рычит, слюна изо рта капает, когтями пол скребет. Слышишь?

– Слышу, – насторожился Синицын. Он опустил ногу на пол, встал, попятился к столу и схватил больной разделочный нож.

– А пальцы болят сейчас?

– Да какие пальцы, там же псина эта, – с раздражением ответил Сидор.

– Вот и запомни, что каждый раз, когда пальцы заболят, за углом появится этот твой кобель.

– Забудешь разве такое [6]? – всё ещё сжимая в руке нож, сказал Синицын.

– Ну и хорошо. Давай, на счет три, выходи. Шесть, пять, четыре, три.

– И правда, не болят, – посмотрел на свою ногу Сидор.

– Ножик-то брось, – улыбнулся доктор. – А то так и пойдешь спать с ним.

* * *

Гуревич подошел к расспросу основательно. Очевидно, дома он написал опросник и теперь следовал ему. Временами Иохель, несмотря на явное дружелюбие профессора, чувствовал себя студентом, сдающим предмет, который он совсем не знает. Зато теперь стали понятны пробелы, которые надо бы закрыть. История с излечением от фантомных болей привела Гуревича в совершенный восторг.

– Что же, вот так, за несколько минут – и всё?

– Думаю, что надо будет закрепить еще на нескольких сеансах, но в основном, да.

– Вы даже не представляете, сколько таких больных, которым нужна помощь с этим.

– Почему же, очень хорошо представляю. Я ведь всю войну на фронте, ампутации считать сразу перестал. Только вот незадача, метод ведь на поток не поставишь. У каждого свой кобель, и каждому надо его отдельно показывать. А ведь еще разобраться надо, подойдет ли такое пациенту, вдруг он в штаны от страха наложит. Так что ни я, ни Вы, ни еще сто человек всю страну не вылечат. Такие вот дела.

– Но надеяться всё равно надо.

– А что еще остается? – Иохель встал из-за стола и подошел к окну. После долгого сидения хотелось немного размяться.

– Может, чаю? – спросил Гуревич. – А то мы ведь уже сколько сидим, в горле небось пересохло.

– Можно и чаю. Скажите, Михаил Осипович, а что с больными? Вы говорили, подберете.

– Есть у меня на примете одна дама. У нее проблемы в семье, но она не может в них разобраться. Житейская ситуация. Но и ей, и мужу семью хочется сохранить, а что-то там не так. Я и ее смотрел, и мужа, но никакой нашей патологии не нашел, а она просит о помощи. Возьметесь?

– Почему нет? Вы с ней свяжетесь, узнаете, когда и где.

Гляуберзонас старался не выдать охватившую его легкую панику. Одно дело – грубо задавать постгипнотическое внушение и вешать на якорь [7] песни с плясками, а другое – живые люди, которым навредить не хочется.

– Что, страшно первый раз? – всё-таки заметил его волнение Гуревич.

– Конечно, страшно, – смущаясь, ответил Иохель. – Я же до этого совсем другим занимался. Там тоже думать надо, но совсем о другом.

– Это хорошо, что страшно, значит, ответственность осознаете. Скажите, а зачем Вы просили сведения о тех, кто сейчас без работы сидит? – вдруг поменял тему разговора профессор.

– У меня просто появилась некая сумма… скажем так, немалая… Предположим, что я ее в карты, или в лотерею выиграл. И я хочу этими деньгами распорядиться таким вот образом: помочь тем, кто оказался в трудной ситуации. Устроит Вас такое объяснение?

Взгляд Гуревича вдруг изменился, он будто впервые увидел своего собеседника и теперь думает, с кем его свела судьба и чего от этого ждать.

– Но ведь это… совсем незнакомые люди, да и ждать возврата средств не стоит очень быстро, – помолчав, сказал профессор.

– Вы меня не так поняли, Михаил Осипович, – несколько обиженно ответил Иохель. – Я не собираюсь ждать возврата средств. Более того, я постараюсь сделать всё, чтобы и моё, и, тем более, Ваше участие остались никому не известны. Я хочу помочь этим, как Вы изящно выразились, неизвестным мне людям безо всяких обязательств. Просто так.

– И… как велик может быть список? Десять человек? Двадцать? – Гуревич, похоже, поверил в серьезность того, что говорил Гляуберзонас и сейчас начал прикидывать, кто из знакомых коллег оказался в наиболее бедственном положении.

– Хоть сто. И я не собираюсь проверять, достойны ли эти люди, хороши ли они и действительно ли они нуждаются. Даже если в список попадет Ваша любовница, то помощь получит и она.

– У меня нет любовницы, так что включать в список некого, – улыбнулся Гуревич. – Я понял, Вы не спрашиваете, кому помогаете, я не спрашиваю, откуда деньги. И оба мы полагаемся на порядочность друг друга.

– Именно так. И расписываться ни кровью, ни чернилами не надо. Об этом знаем только Вы и я.

– Договорились, – протянул ему руку Гуревич. – Думаю, недели мне хватит. Но Вы не пропадайте, заходите, к тому же за Вами пациентка.

* * *

– Синицын, а что ты ходишь в старье? – спросил Иохель на следующий день. – Купил бы вещи получше. Деньги же есть.

– Вы, тащ майор, мне указаний таких не давали. Деньги те не мои, я про то, что с ними делать, не знаю. Надо, схожу, оденусь.

– Да ты никак обиделся?

– Никаких обид, Моисеич. Деньги – дело серьезное, им хозяин нужен. А если все будут без отчета щипать по кусочку для себя, да хоть и на благое дело, то тут быстро развал компании наступит.

– Если так, хорошо, – Иохель задумался над тем, что в молодости его спутник, наверное, повидал немало, раз пришлось и деньги делить. – Вот тебе, Синицын, пять тысяч на личные нужды. Отчет не нужен. Твоя задача: одеться, обуться и погулять. Без дебоша.

– Это когда я дебош устраивал? – спросил Сидор, пряча деньги в карман. – Всё будет исполнено, и одёжа, и обувка, и гулянка. Это мы завсегда с удовольствием.