Текст книги "Звук, который ты захочешь услышать (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Иохель проснулся рано, на улице едва рассвело. Он поворочался немного, посмотрел на сопящую во сне Полину и попытался лечь поудобнее, стараясь не сдвинуть ее ногу, вольготно расположенную поперек кровати. Тихо шумел дождь, изредка стуча каплями по стеклу. Спать не хотелось. Он встал, прикрыл окно, чтобы вода не попадала на подоконник, снова лег, попытался читать, но скоро понял, что не помнит, о чем только что читал. Предстоящая встреча с отцом Полины сегодня его беспокоила намного больше, чем накануне. Кроме имени и лица с нечеткой фотографии, об этом человеке ему известно ничего не было. «Отчество, конечно, спрошу, но откуда знать, что он за человек. Это для Полины он – любящий папа, а для меня?» – сомнения всё множились. С отцами невест Иохель прежде не общался. Да и невест было в его жизни не очень много. Старый опыт с профессорской дочкой, быстро закончившийся вместе с началом борьбы с засильем еврейских специалистов, в счет не шел – там он сначала познакомился с отцом, и только после этого – с дочерью. Кроме этого случая, знакомство с родителями девушек, за которыми он ухаживал, вовсе не предполагало никаких матримониальных планов.

Ему не то чтобы было страшно, но воображение подбрасывало сцены, где усатый дядька с сединой на висках, типичный железнодорожник, не пускает его в дом. При этом дядька из фантазий вовсе не походил внешне на мужчину, которого Иохель видел на фотографии. Сон всё не шел. К тому же нога Полины отвоевала новый кусок территории и лежать на самом краю стало совсем неудобно. Иохель в голове разыгрывал всё новые эпизоды сражения с железнодорожником (теперь тот уже курил папиросы и время от времени покашливал), неизменно заканчивающиеся изгнанием Гляуберзонаса с территории дачи. Полина вдруг пробормотала, не открывая глаз:

– Ну хватит уже ворочаться, ты же мне спать не даешь совсем. Совесть имей, рано еще.

– Как тут спать, если ты ноги разбросала на всю кровать? – неожиданно для себя в рифму спросил Иохель, на время забывший о войне с усатым железнодорожником.

– Хорошие ноги, им места много надо, – ответила Полина, при этом, впрочем, подтягивая нарушительницу кроватной границы к себе.

Он посмотрел на ногу, действительно хорошую, перевел взгляд на выбившуюся из-под простыни, сменившей жаркое одеяло, грудь и усатый железнодорожник, спрятав в карман свои папиросы, исчез, успев напоследок тихонько кашлянуть.

* * *

После утренней любви сон вернулся почти мгновенно. Первой засопела Полина, уткнувшись носом ему в плечо, а потом и Иохель, едва закрыв глаза, тут же провалился в такое долгожданное и спасительное забвение.

Разбудил их Синицын, вежливо покашливая под дверью.

– Что там случилось? – спросил Иохель, когда кашель повторился в третий (а, может, и больше, кто же его считал, пока он спал) раз.

– Вы же с утра за город собирались. Так я хотел спросить, завтракать будете? А то уже почти десять, а вы всё спите, – вежливость Сидора исчезла вместе с осторожным покашливанием и теперь по его голосу можно было понять, что те, кто спит до десяти, достойны, как минимум, публичной порки.

– Сидор Иванович, дорогой, доброе утро, – в разговор вплелся медовый голос Полины. – Как хорошо, что Вы о нас заботитесь. – Она вскочила с кровати и, накинув красный шелковый халат с драконами (подарок Сидора), вышла из комнаты, завязывая на ходу поясок, при этом чуть не задев дверью стоящего слишком близко Синицына. – Завтракать будем, конечно. Давайте обойдемся яичницей с колбасой. Мне два яйца. Тащ майор, – обратилась она к Иохелю, – Вам сколько? Три? И вскипятите, пожалуйста, чайник, я заварю нам всем зеленый чай.

Каким образом Полина выяснила, что Сидор падок на грубую лесть, для Иохеля так и осталось загадкой. Скорее всего, случайно. Но когда Синицын слышал от неё какой он заботливый и как всем повезло, что именно он заботится о них, он тут же расплывался в улыбке и был готов выполнить любые просьбы. Выяснять экспериментальным путем, реагирует ли Сидор таким образом на всех или только на Полину, Иохель не стал по этическим соображениям. Синицын слушал его и без лишних ухищрений.

Красный халат с драконами также служил немаловажную роль в общении Полины и Сидора. Сам халат ей не нравился, она говорила, что такое могут носить только толстые тетки с перманентной завивкой, но Синицын гораздо охотнее шел на уступки, когда Полина его надевала и рассказывала, как ей угодил с подарком дорогой Сидор Иванович.

Вот и сейчас, после смеси дифирамбов и драконов, были оперативно поджарены две отдельных яичницы: глазунья для Полины и болтунья для Иохеля. Чай Полина заваривала сама, утверждая, что все остальные только портят благородный напиток.

* * *

– Куда сейчас, на вокзал? – спросил Иохель, надевший по поводу предстоящего визита белоснежную шелковую рубашку и умопомрачительный черный галстук, усыпанный крохотными васильками*.

– Красавец, – с гордостью сказала Полина, поправила ему галстук, разгладив несуществующие складки на рубашке, вслед за этим поправила шляпку (ту самую, которую она надевала в их первую встречу), – жаль, костюм не готов еще, совсем хорош бы был. Нет, сначала за цветами. Любимый портфель, – подала она ему с улыбкой матери, провожающей сына на церемонию вручения ему Нобелевской премии, – и пойдем.

Когда Иохель увидел этот портфель в ГУМе, то уже не мог оторвать от него взгляд. Ценник был безобразно высоким, но это даже на миг не удержало его от покупки. Может, для окружающих это был просто портфель, может, даже красивый, но Иохель сразу понял: это то, о чем он мечтал, наверное, всю жизнь. Настоящее чудо из толстой, но удивительно приятной на ощупь светло-коричневой кожи, с латунными застежками и уголками. Он даже был оснащен специальным ремешком для ношения на плече! Иохель даже почувствовал себя выше ростом, когда после того, как заплатил, взял его в руки. По словам Полины, в этот портфель могла уместиться она и еще две коробочки монпансье.

– Я думал, мы на вокзале купим, там этих цветочниц много всегда, – удивился Иохель.

– Там кроме лилий и не купишь ничего, – объяснила она. – А мы купим розы. Сразим всех.

– Какие розы в июле? Они уже отцвели давно.

– Места надо знать, где не отцвели, – ответила Полина с тем снисходительным превосходством, которое жители столицы испытывают по отношению к провинциалам. – Не забывай, где я работаю. Пойдем, здесь недалеко.

На Волхонке она зашла в какой-то полуподвал без опознавательных знаков и вскоре вышла с букетом из темно-красных роз, держа его бережно, как ребенка.

– Понял? Знай наших, – показала ему язык Полина. – В нужных местах и зимой цветы найти можно! Ай, колются, заразы. Сейчас, подожди еще минутку, заставлю их шипы обрезать.

– Давай я понесу, – предложил Иохель, когда она вышла через пару минут.

– Да ни за что на свете, – возмущенно ответила Полина. – Неужели ты думаешь, что я могу отказаться от удовольствия пройти по улице с цветами? Да я же с этими розами буду сейчас королевой Садового кольца и Киевского вокзала! Ничего ты не понимаешь в настоящей красоте! Нет уж, ты понесешь всякую еду с напитками, а я… я буду просто красавицей.

* * *

– Ну вот, приехали, – сказала Полина, когда они вышли из электрички. – Здесь поселок Мичуринец, а Переделкино, где писатели живут, дальше, за лесом, направо. Я даже видела там писателей настоящих. Корнея Чуковского, например.

– Это какой Чуковский? Про крокодила который? Ну и как, отличается чем-то от обычных людей? – спросил Иохель, помогая ей спуститься по ступенькам с платформы.

– Нет, обычный пожилой дядечка. Направо поворачивай, вон на ту тропинку. Нет, давай я вперед пойду, а ты за мной, чтобы не командовать тебе повороты. – Полина чувствовала себя здесь в своей тарелке, во всем: в ее походке, жестах, повороте головы, чувствовалось, что она здесь своя.

– Много поворотов? – спросил он, тут же поскользнувшись на мокрой после утреннего дождя траве.

– Осторожно, не падай, у тебя там много хрупкого содержимого в портфеле, – встревоженно сказала Полина.

– То есть, содержимое портфеля для тебя важнее меня? – удивился Иохель. – Такого предательства я от тебя не ждал!

– А что с тобой случится? Ну, ушибешься, на крайний случай руку сломаешь. Так заживет. А вино разобьешь – одно расстройство: деньги пропали, портфель испорчен, выпить нечего. Так что неси осторожнее. – Полина засмеялась и Иохель замер: этот смех с серебряными колокольчиками он был готов слушать бесконечно. – Пойдем уже, тут недалеко.

– Слушай, а я ведь тебя так и не спросил, – вспомнил он. – Какое отчество у твоего отца?

– Анатольевич.

* * *

Михаил Анатольевич оказался безусым, коротко стриженым, ростом чуть ниже Иохеля, с широкими плечами гребца, но с небольшим брюшком, которое, впрочем, его ничуть не портило. Одет отец Полины был непритязательно, почти затрапезно, и Иохель почувствовал себя немного неловко в шелковой рубашке и со своим шикарным портфелем. Встретил он друга своей дочери (а именно в таком качестве он был представлен) без особого восторга, но и без вражды, хотя немного нервничал: взгляды, которые он то и дело бросал на калитку, спокойными назвать нельзя было никак.

– Вы уж извините, что встречаю вас в таком, – Михаил Анатольевич показал на свою одежду, – закрутился совсем, не успел. Я сейчас переоденусь и подойду. Доченька, ты не поможешь накрыть стол, там в беседке за домом?

Иохель снова полюбил свою рубашку и галстук с васильками. «Наверное, Михаил Анатольевич специально не переодевался, чтобы не было диссонанса в одежде», – с благодарностью подумал он. Полина прервала размышления Иохеля о тактичности своего папы, дернув за рубашку и увлекая его за собой.

– Ну, я же говорила, знакомить будет, – тихо сказала она, выставляя на стол деликатесы, которые Иохель вытаскивал из портфеля. – Видишь, стол накрыт на четверых**?

– А сестру твою он почему не позвал? – удивился Иохель.

– Так у Аньки токсикоз, она лежит дома, ни есть, ни пить не может. – объяснила Полина. – Куда ей еще на пикники ездить? Так что мы с тобой будем единственными представителями молодого поколения. Что там еще у тебя осталось? Колбаса? Нет, оставь, пока не доставай, видишь, у отца такая же нарезана.

– Давай вино открою, – предложил Иохель. – Там штопор есть возле тебя?

– Вот, держи, – протянула она ему штопор, но рука ее замерла в воздухе. – А вот и они…

* * *

– Ну, и как я держалась? – спросила Полина, когда они шли в надвигающихся сумерках на электричку. – Не было похоже по мне, что я хочу эту Светлану Павловну удавить и зарыть в землю?

– Нет, я такого не заметил. А что, хотелось? Вроде милая женщина, людоедских повадок не показывала, – немного рассеянно ответил Иохель. Визит, по его мнению, прошел хорошо, они с отцом Полины вроде даже немного понравились друг другу и теперь он шел, ни о чем серьезном не думая и наслаждаясь теплым летним вечером, обществом любимой женщины и чувством приятной сытости, немного не дотягивающим до переедания.

– Один разочек только, когда она чуть не уронила кусок шашлыка мне на платье. Но что-то в ней есть такое, знаешь, – Полина взмахнула свободной рукой, досадуя, что не может подобрать нужное слово, – неискреннее, что ли. Как-то не совсем естественно она себя вела, понимаешь, я это бабьим нюхом чую, не такая эта тетка, как хочет себя показать. Нет, ну ты вспомни, я ее когда спросила, где она работает, она глаза прятать начала. И потом еще, когда про семью спросила, эта Светлана Павловна разговор на другое перевела. «Ой, Иохель Моисеевич, налейте мне вина». Что-то в ней не то…

– Может, ты просто ревнуешь ее к отцу и из-за этого видишь в ней угрозу? – благодушное настроение не покидало Иохеля и он подсознательно пытался уйти от разговора о хищной тетке.

– А давай ты ее загипнотизируешь и спросишь, чего ей надо от отца, – вдруг предложила Полина. – Ты же можешь так – вжик, и готовенькая.

– И как ты себе это представляешь? Чтобы ее загипнотизировать, надо с ней поговорить хоть немного. А мы только и знаем, как ее зовут и где она приблизительно живет. Значит, надо навестить ее дома. И после того, как я ее посещу, куча народу в этой деревне начнет спрашивать, что это забыл тот самый мужчина, который приходил с дочерью ее почти жениха, у Светланы Павловны дома. И в конце концов и Михаил Анатольевич задаст такой же вопрос. А я отвечу, дескать, не беспокойтесь, я просто ходил загипнотизировать Вашу знакомую, хотел узнать по просьбе Вашей дочери, не замышляет ли Светлана Павловна чего плохого.

– Да уж, ничего хорошего не получится, – разочарованно протянула Полина. – А если Сидора попросить? Он же сможет?

– Сидор? Сможет, – немного поразмышляв, ответил Иохель. – Он, конечно, у этой Светланы Павловны узнает даже какие отметки у нее были по математике в пятом классе. И здесь его никто не видел. Так что попроси его, он тебе не откажет. Особенно если ты наденешь красный халат, – улыбнулся он, вспомнив про подарок Сидора, – и скажешь ему, какой он замечательный и хороший.

* * *

Полина решила не откладывать вопрос со Светланой Павловной в долгий ящик. Надев после ванны тот самый халат, она пошла охмурять Синицына. Тот сидел у приемника и с отсутствующим видом крутил ручку настройки. На просьбу Полины он, внимательно выслушав, ответил почти согласием. Вернее, согласился, но с отсрочкой.

– Вам же не очень срочно, Полина Михайловна? – поинтересовался Сидор, записывая в блокнотик всё, что она смогла вспомнить о знакомой отца. – Дней через десять устроит? Сейчас просто некогда, это ж целый день на эту Светлану потратить придется. А, может, и больше, кто ж его знает. Под венец, как я понял, она с Вашим папой еще не собирается, так что давайте не спеша. Всё разузнаю и доложу, не беспокойтесь. За мной не заржавеет!

– Спасибо, дорогой Сидор Иванович, – Полина чмокнула Синицына в щеку и упорхнула.

– Ох, лиса, – улыбнулся он, пряча блокнотик в карман, – как же, «дорогой Сидор Иванович». Ну да ладно, пусть думает, что самая хитрая, меня ведь от этого не убудет, а ей приятно. Правильно я говорю, Моисеич? – с улыбкой спросил он у Иохеля, подпирающего дверной косяк.

– Так ты… не это?.. – удивленно спросил Иохель. – А я уж думал…

– Что я как пацан поведусь на бабьи улыбки? – засмеялся Синицын. – Вот мы с тобой, тащ майор, сколько лет знакомы? Шесть уже скоро, с сорок второго если считать. – Сидор пошевелил губами, ведя подсчет. – Ну да, зимой как раз шесть и будет. И ты мог подумать, что меня красивая девка вокруг пальца так просто обведет? Да не родилась еще та баба, которая Сидора Синицына обмануть сможет, – с гордостью сказал он, потрясая поднятым вверх указательным пальцем.

– Значит, плохо я тебя знал, Сидор, – немного разочарованно сказал Иохель. – Извини.

– Не за что извиняться, Моисеич. Мы ж с тобой, почитай, всё время почти между мужиков жили, откуда тебе такое знать. А мне оно навроде игры, она поулыбается, а я как бы поддаюсь. Ничего ж плохого я против Полины Михайловны не замышляю, ты не подумай, – махнул он рукой.

– Ладно, Сидор, я тебя понял, – засмеялся Иохель.

– Я, тащ майор, сегодня по нашим делам ходил, – сказал Синицын, когда смех умолк.

– Что там академики? Готово? Моя помощь нужна? – посерьезнев, спросил Гляуберзонас.

– Готовы твои академики, не переживай, – от шутливой рассудительности Сидора в одну секунду не осталось и следа. – Главному этому только, Лысенке, надо слова верные придумать, чтобы наверняка. Так что ты, тащ майор, на завтра с утра ничего не планируй, поедем к обеду к Иосифу Абрамовичу, подумаем вместе. Он просил. Время-то идет, всего ничего осталось. Не, ну до чего чудной мужик, этот Рапопорт, – хмыкнул Синицын. – Переживает за какие-то козявки, которые и увидеть нельзя. Но справедливый, не скажу ничего. – Сидор помолчал, вспоминая что-то, потом добавил: – Про войну мы с ним немного поговорили, помотало его. И, что главное, Моисеич: вот он профессор, важная шишка, а со мной разговаривает, как с ровней. Уважаю я таких людей.

_____________________

* Уильям Фолкнер – Особняк. «Он был красный, чуть темнее, чем бывают кленовые листья осенью, а на нем не один подсолнух и даже не букет, а по всему полю рассыпаны крошечные желтые подсолнечники, и в каждом – маленькое голубое сердечко совершенно того же цвета, что и мои рубашки, когда они чуть полиняют. Я даже дотронуться до него не посмел». Ну, и васильки – напоминание об Андрее, который в этот момент занимается неизвестно чем.

** Нет, Полина никак не могла знать о стихотворении Арсения Тарковского «Стол накрыт на шестерых», да и настроение здесь совсем другое.

Глава 16

С Юзиком встретились в том же дворике, что и в первый раз. Свежеокрашенная зеленой краской лавочка, стоявшая неподалеку от песочницы, в середине рабочего дня была свободной. Вездесущие старушки выбрали для посиделок место у подъезда, и троица заговорщиков оказалась для них почти незаметной из-за высившейся на детской площадке горки сыроватого песка.

Иохель достал из своего замечательного портфеля (даже Юзик при встрече отметил, что с этим предметом в руках он выглядит как настоящий буржуй) ту же картонную папку, теперь уже гораздо более потрепанную на вид, и передал ее Сидору, опять оказавшемуся в середине.

– Значит так, здесь, – помолчав, торжественно начал он и похлопал по папке, – вся эта ваша сессия. Все тезисы, – он выговорил это слово, явно гордясь собой, – докладов, полностью утвержденная повестка. Даже вот есть список иногородних участников и бронь в гостинице «Москва».

– И теперь самый главный вопрос: что с этим делать? – задумчиво спросил Иохель. – Если бы надо было просто сделать из этого сборища цирк с конями, мы бы сделали. Опыт есть.

– Нет. Я не хочу так. Пускай Лысенко катится в свою Одессу, на опытную станцию, – несколько раздраженно сказал Рапопорт.

– Я помню, Юзик, – успокаивающе сказал Иохель. – Потому и говорю «если бы». Ты сам что-нибудь придумал?

– Нет. В голову ничего не лезет. Потому и позвал вас. Одна голова хорошо, а три…

– Не три, Иосиф Абрамович, Вы уже свою исключили, – проворчал Синицын, качая головой. – Думать ничего не хотите, чистеньким остаться. Сами понимаете, в этом деле не получится мимо кучи навоза пройти и не испачкаться, а Вы интеллигентские штучки затеяли… Сколько Вам ни говори, одно и то же, – он махнул рукой и даже отвернулся от Юзика.

– Сидор, прекращай, – вспомнив командирское прошлое, строго прервал его Иохель. – Думать надо. Что, если Лысенко сам уйдет в отставку? Скажет, мол, разочаровался в руководящей работе, хочу на землю, к истокам?

– Да тот же Презент не даст ему это сделать, на другой день отговорит, – сказал Юзик, – не получится.

– А не будет Презента, – снисходительно ответил Сидор. – Другими делами Исай будет заниматься.

– Это какими же? – удивленно спросил Рапопорт. – Это кульминация его карьеры, он ведь это не один год обдумывал!

– Ви будити очинь приятно удивлины, – мастерски изобразив местечковый говор, довольно ухмыляясь, сказал Синицын. – Но это сюрприз от меня. Никому не скажу. Для дорогого дружка Исая ничего не пожалею. Будет знать, как фронтовиков не уважать.

– Тогда, может, и получится. Особенно, если Трофим Денисович какую-нибудь глупость еще сморозит, – заметил Рапопорт, перелистывая тезисы докладов. – А свои доклады мы подготовим, этим шарлатанам крыть нечем будет.

– Погоди, Юзик, а скажи, Мичурин очень важен? – спросил Иохель, помнивший, что селекционер поминался очень часто во всех докладах.

– Мичурин – знамя. Священная корова. Его трогать нельзя никому и ни при каких обстоятельствах, это прописная истина, – объяснил Иосиф.

– Сидор, когда Трофим Денисович сможет нас принять? – уточнил Иохель у заскучавшего Синицына.

– Сегодня какое? Пятница, двадцать третье, – сам себе ответил Сидор. – Сейчас скажу. – Он достал блокнотик, полистал. – Послезавтра, двадцать пятого, в одиннадцать утра, у Презента.

– Послезавтра, Юзик, в одиннадцать… хотя нет, не надо, лучше мы сами, чтобы не перепутать ничего, – сказал Иохель и повторил: – Мы с тобой сами, Сидор.

– А мне что делать? – спросил Рапопорт.

– Ты, Юзик, со своими товарищами доклады готовь. Темы докладов и очередность выступлений – не позже…

– Двадцать восьмого, – подсказал Синицын. – Не позже.

– Значит к вечеру двадцать седьмого подготовь всё, Юзик. Тогда и встретимся. Договорились? – спросил он, протягивая руку.

– Договорились, – ответил Иосиф, пожимая руки своим товарищам. – Вы знаете, я не могу избавиться от чувства, что мы снимаемся в каком-то кино. Всё какое-то ненастоящее, что ли.

– Всё будет по-настоящему, ты только верь, – хлопнул его по плечу Гляуберзонас. – И ничему не удивляйся.

Какое-то время Иохель с Сидором шли молча по Чехова. Вдруг Синицын, не поворачивая голову, тихо сказал:

– Моисеич, ты иди, не останавливайся, я сейчас

– Мог бы и не говорить, – ничего не понимая, ответил Иохель. – Что-то случилось?

– Ты, тащ майор, главное, иди спокойно, – по-прежнему не поворачивая голову, ответил Синицын. – А дальше мое дело.

Через пару минут Сидор догнал его.

– Ну и что случилось, объяснишь? – недоуменно спросил Иохель, повернувшись к нему.

– Померещилось, наверное… Или ловок сильно, не знаю, – задумчиво сказал Синицын. – Но показалось, что идет за нами хрен один, видел я его вроде раньше.

* * *

К вечеру жара совсем не спала, только добавилась духота. Открытые настежь окна не давали ни капли прохлады. Даже под холодным душем казалось, что продолжаешь потеть. Да и облегчения он не давал никакого, пара минут – и от чувства холода не оставалось и следа.

Только Синицын сидел у своего приемника довольный – как сказали его знакомые, именно в такую погоду хорошо распространялись радиоволны и можно было услышать гораздо больше станций, чем в обычных условиях. Когда Иохель подошел к нему что-то спросить, Сидор, отставив в сторону наушник, нетерпеливо спросил:

– Моисеич, это срочно? Давай утром поговорим, заради бога, тут такое творится! – и, потянувшись к ручке настройки, подкрутил ее на какие-то доли миллиметра.

Полина уже лежала в кровати, повернувшись на живот и обняв подушку.

– Слушай, ну сил нет, жарко же, – пробормотала она. – Придумай же что-нибудь, а? Ты ведь умный мужик, Иохель. Невозможно спать, а завтра на работу, там еще париться.

– У нас нет устройства для охлаждения воздуха, – размышлял вслух Иохель, – я видел такие в жарких странах, на окно ставят. Гудят сильно, но в комнате прохладно. Но я помню, как спасались от жары матросы на советском судне, где не было гудящих ящиков. Одну минуту, – он стащил с кровати простынь, которой была укрыта Полина, и понес ее в ванную.

– Ты что делаешь? – взвизгнула она, когда через минуту ей на спину капнуло сразу несколько капель холодной воды.

– Охлаждаю то, что возможно, – довольный своей придумкой, с улыбкой сказал Иохель. – Мокрая ткань очень хорошо с этим справляется.

– Ты же намочишь матрац, он сохнуть три дня будет, – возмутилась Полина.

– Да ну, ерунда, высохнет, – успокоил он ее. – К тому же у нас есть запасные, Синицын позаботился.

– Слушай, а хорошо, – сказала она через минуту, и уже засыпая, пробормотала: – Всё-таки ты умный, Иохель… Иошка… Ёшка… Ёжик…

* * *

Под утро всё же пошел дождь, принеся долгожданную прохладу. Впрочем, к тому моменту, когда Полина, позавтракав, ушла на работу, тучи развеялись и солнце, несмотря на ранний час, обещало новый жаркий день.

– Иохель, ты сегодня к трем приезжай, на примерочку. Вторая – самая главная, – сказала Полина строгим голосом, обуваясь в прихожей. – Так что не опаздывай!

– Не опоздаю, – улыбаясь, сказал он и поцеловал ее в щеку.

Едва за Полиной закрылась дверь, тут же начал собираться Синицын.

– Я, Моисеич, до вечера, – деловито объяснил он, надевая широкополую соломенную шляпу. – Ты с голоду не помирай, еда есть, тебе только разогреть надо. Постараюсь поскорее обернуться. Не скучайте без меня, – бросил он, закрывая за собой дверь.

* * *

Выходить никуда не хотелось. Иохель так и пробездельничал до полудня, не в силах ни на чем сосредоточиться. Статья, которую он взялся переводить, замерла на первой же странице. Хотелось зимы, когда можно просто потеплее одеться. Нехотя посмотрев на оставленную Сидором еду, Иохель тут же спрятал кастрюлю и судок в буфет. Задолго до времени, когда надо было выходить из дома, он еще раз постоял под холодным душем, побрился и не спеша оделся.

Выйдя на улицу, он понял, что дома было вполне сносно. Горячий воздух ударил прямо в лицо и Иохель ощутил, как рубашка с неимоверной скоростью становится мокрой. Засунув руки в карманы, он с облегчением нашел запасной носовой платок. «Может, второго и не хватит, – подумал он, – надо зайти, купить несколько штук про запас, рубашку сейчас отжимать можно будет».

В метро было не легче, чем на поверхности. К жаре добавилась духота. Из тоннеля дул такой же душный сквозняк, не приносящий никакого облегчения.

Вяло добрёв до мастерских по теневой стороне улицы, Иохель, зайдя на проходную, замер в удивлении: здесь было даже немного прохладно. Прежняя вахтерша так же восседала в своем кресле («Надо же, точно, кресло, с подлокотниками, – удивился он, – как же я тогда не заметил, ведь стоял здесь минут десять, наверное») и так же царственно смотрела на охраняемую ею границу.

– Воробьеву? – голосом, несколько более теплым, чем в прошлый раз, спросила она, едва услышав от Иохеля «Добрый день». – Жди, сейчас вызову.

– Да, спасибо, – растерянно ответил он, про себя удивляясь завидной памяти этой женщины, которая уже перестала обращать на него внимание и говорила в раструб монументального вида черной эбонитовой трубки: «Валентина Степановна, скажи Воробьевой, пришел её».

– Ой, ужас какой, да ты же мокрый насквозь! – обеспокоенно воскликнула Полина, увидев его. – Как в таком виде на примерку идти? Ладно, пойдем, найду тебе что-нибудь на подмену, а эту рубашку подсушим.

Она потащила его по извилистым плохо освещенным коридорам, открыла какую-то неприметную дверь и Иохель вдруг оказался в царстве костюмов и платьев. По длинным стойкам были развешаны, казалось, километры одежды, что-то в чехлах, что-то без. Он остановился на пороге, не в силах осознать грандиозность того, что увидел.

– Что стоим? Дай и мне пройти, – подтолкнула его в спину Полина. – Впечатляет, да? – с гордостью спросила она.

– Ну… да… масштабно…, – протянул он. – Так много… всего…

– Вот, и я своими исколотыми пальчиками внесла свою лепту, – показала ему Полина обе ладошки, сейчас, впрочем, ничуть не исколотые. – Ладно, пойдем, найдем тебе рубашку. Вера Романовна! – крикнула она в сторону, где развешанная одежда уходила за горизонт.

– Что тебе, Полиночка? – из-за стойки вышла невысокая полноватая женщина с ворохом платьев в руках.

– Верочка Романовна, – защебетала Полина, – вот молодому человеку рубашку на полчаса, мы к Марат Тимурычу на примерочку, а он мокрый совсем.

– Да вот, бери, точно на него, – не глядя, сняла что-то с вешалки и подала Полине.

– Спасибо, Вера Романовна, погладим и вернем в лучшем виде, – схватила она за плечики ярко-красную рубашку и начала выталкивать Иохеля уже в обратную сторону.

– Так, раздевайся, мокрое сюда, сполоснем, посушим, погладим, ничего не заметишь. А эту надевай, – протянула она ему кумачовый ворох.

– Не слишком она… яркая? И жабо? Как я надену рубашку с жабо? Ты надо мной смеешься? – возмущенно спросил Иохель. – Там, наверное, миллион рубашек, а ты мне даешь красную и с этим кошмаром?

– Так, без паники! – шикнула Полина. – Ты что здесь устраиваешь? Жабо отстегивается, видишь? Цвет – ерунда, тебе в ней постоять и переодеться. Марат Тимурычу безразлично, в чем ты одет. Еще что тебя не устраивает? – она недоуменно подняла бровь

– Теперь, без жабо, намного лучше, – успокоился Иохель. – Терпимо.

– Нет, посмотрите на него! «Терпимо!». Я, значит, стараюсь, а ты вот так со мной. – она тяжело вздохнула и, не выдержав, рассмеялась. – Давай, помогу застегнуть. Пойдем.

Сдав его на руки флегматичному Марату Тимуровичу, Полина тут же убежала. Портной принес уже почти готовый пиджак, даже рукава втачали на свои места. Иохель снова начал поднимать и опускать руки, поворачиваться, садиться и вставать, при этом изнутри на пиджак прилаживались какие-то конструкции, так что будущему хозяину он начал напоминать рыцарскую броню. Смысла в своих действиях Иохель не видел, поэтому снова начал рассматривать наваленные рулоны ткани, лекала, ножницы, портновские линейки и сантиметровые ленты. Впрочем, и это ему быстро наскучило и он начал ждать конца процедуры.

Из забытья его вырвал голос Марат Тимурыча:

– Смотрите, пуговицы вот так устроят?

– Пуговицы? – встрепенулся Иохель и посмотрел на пиджак. – Да, пусть будет так.

– Ну и хорошо. Что же, жду во вторник, через два дня. Вы вот тут, на табуреточке посидите, пока Полина подойдет, – показал портной и тут же, забыв про заказчика, ушел ругаться со своими коллегами, причем, хоть и разговаривали они на русском, из их перепалки Иохель смог понять только союзы с предлогами и несколько разрозненных глаголов.

Полина вернулась через четверть часа и избавила его от ношения этой попугайской рубахи, может быть, уместной на сцене, или, к примеру, в кабаке с цыганами, но не на уважающем себя докторе.

– Послушай, а как так получилось, что у вас в здании прохладно? – спросил он Полину, проверяя, нет ли складок на рубашке, которую он только что заправил в брюки.

– Ну, у нас есть устройство для охлаждения воздуха, – менторским тоном начала она, – за границей, в жарких странах, их ставят на подоконники, – и, не выдержав, засмеялась. – Тебя, Ёша, надо когда-нибудь сфотографировать, когда ты так серьезно рассказываешь, что Волга впадает в Каспийское море, а Каунас – это в Литве. И еще раз надо сфотографировать, когда ты делаешь вид, что сердишься на меня, даже глаза закатываешь под лоб. А потом почаще тебе показывать, как смешно ты в такие моменты выглядишь. – Посмотрев по сторонам и убедившись, что их никто не видит, Полина поцеловала его в щеку. – На самом деле я не знаю, как там охлаждают воздух, что-то с вентиляцией. Всё, иди, если хочешь, подходи к пяти, вместе домой пойдем.

Взглянув на часы, Иохель увидел, что ждать придется чуть больше часа, а это время можно преспокойно убить, исследуя архитектурные красоты Петровки, до которых он так и не дошел в прошлый раз.

– В пять буду ждать, – улыбнувшись, сказал он и пошел к проходной.

Но Петровка и сегодня осталась неисследованной: едва Иохель открыл дверь, собираясь выйти на улицу, с потемневшего до черноты неба рекой хлынул ливень, такой сильный, что с крыльца здания не было видно даже другой стороны улицы. Ослепляюще мелькнула молния, попав в стоящее совсем рядом дерево и тут же сухим треском по ушам ударил гром. В воздухе резко запахло операционной после бактерицидной лампы. Иохель стоял, зачарованно глядя на горящее факелом дерево.