Текст книги "Звук, который ты захочешь услышать (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Господи, спаси и помилуй, – пробормотала у него за спиной вахтерша. – Закрывай дверь, касатик, посмотрел, и будет. Нечего на такое пялиться. Иди вон, возле меня посидишь, куда тебе идти сейчас?

Она выдвинула из-под стойки маленький табурет и подвинула его Иохелю. Сама же достала откуда-то книгу, на обложке которой он заметил крадущегося куда-то мужчину и часть заголовка «Люпен». Подивившись незатейливым литературным вкусам вахтерши, он прислонился к стене и незаметно для себя задремал.

Разбудила его Полина, бесцеремонно толкнув ногу.

– Пойдемте, Иохель Моисеевич, труба зовет! На ночь мастерские закрываются. Так что освободите помещение, – улыбаясь, сказала она.

Дождь уже закончился, дерево обгорело и потухло, а самое главное, спала жара. Полина взяла его под руку и потащила за собой.

– Слушай, пойдем быстрее, умираю от голода. Кстати, у нас есть дома еда? – спросила она с надеждой.

– Есть, я днем из-за жары даже не притронулся к ней. Так что с удовольствием присоединюсь к тебе.

* * *

Дома их ждал Синицын, который возился на кухне.

– Сидор Иванович, дорогой, дайте какой-нибудь еды, пожалуйста, не дайте умереть! – крикнула Полина, пробегая мимо кухни. – Я сейчас, две минуты, переоденусь только!

– Я быстрее, Полина Михайловна, мне и минуты хватит! – в тон ей откликнулся Сидор.

– А тебя дождь не намочил? – спросил Иохель. – А то меня чуть молнией не ударило, совсем рядом, в дерево попала.

– Нет, я в электричке как раз ехал, потом на вокзале переждал, – сказал Синицын. – Садись, Моисеич, покормлю вас.

– Руки хоть дай помыть.

– Мой, потом подходи, буду вас кормить и расскажу кое-что.

Когда Иохель с Полиной вели за стол, Синицын подал им приборы и начал не спеша рассказывать:

– Ну вот, сегодня у меня дел не было, так что съездил я в ваш Мичуринец. Познакомился со Светланой Павловной. Интересная женщина, скажу я вам. Да-а-а…, – протянул он.

– Сидор Иванович, ну не тяни, рассказывай быстрее, – не выдержала Полина. – Что там она скрывает?

– Так я и рассказываю. Сейчас, подождите, тут надо в деталях посмотреть, я же записывал. – Синицын не спеша полез в карман, достал блокнотик, полистал и сказал:

– Всё не так как вы там напридумывали…

Глава 17

– Рассказывайте уже, – с нетерпением перебила Синицына Полина. – Что Вы узнали?

– Сейчас, минуточку, у меня здесь всё как есть, в блокнотике, – Сидор не спеша листал страницы, несколько раз возвращаясь назад. – Ага, вот она, нашёл. Вам, Полина Михайловна, как рассказывать: сразу ответ на главный вопрос или же сначала подробности?

– Ну Сидор Иванович, хватит уже, – застонала Полина. – Не томите.

– Ладно, не буду томить, – улыбнулся он. – Светлана Павловна Дробот, одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года, уроженка города Екатеринодар, вдова, – тут Синицын немного повысил голос и, не отрывая глаз от блокнота, остановил готовую сорваться Полину взмахом поднятого вверх пальца, – ничего плохого Вашему батеньке, Михаила Анатольевичу Воробьеву, не желала и не желает. Имеет намерение сочетаться браком и вести совместное хозяйство. – он опять посмотрел на следующей странице и добавил: – Ага, вот еще, чтобы не забыть. К дочерям, то есть, к Вам, Полина Михайловна и Вашей сестре, Анне Михайловне, относится хорошо. Это вот и есть вкратце ответ на главный вопрос.

– А что за подробности? – спросила заметно успокоившаяся Полина.

– А подробности после еды, – сказал не терпящим возражений голосом Иохель. – Я есть хочу, да и кто-то грозился съесть слона, насколько мне помнится. А суп – стынет.

– Не понимаете Вы, Иохель Моисеевич, всей страшной силы женского любопытства, – ответила Полина, откусывая хлеб. – Кстати, Сидор Иванович, дорогой, а как Вам удается постоянно покупать в булочной свежий хлеб? Я несколько раз заходила, но такого хлеба не видела.

– Не так заходили, значит, – с гордостью ответил Сидор. – Если к людям с хорошим словом, то и они тебе помогут. А если так просто, забежал, носом покрутил, то и получишь то, что и все.

– Но Вы рассказывайте, мне же интересно, – попросила Полина с набитым ртом. – Вы мне не мешаете.

– Ну что же, рассказываю, – Синицын опять достал свою записную книжку. – Про работу она ничего не говорила, потому что работает в НКВД. Нет, не следователем, – успокоил он встрепенувшегося Иохеля. – Простой машинисткой. Но переживала она совсем не потому, что вы могли узнать ее место работы, ничего такого в этом нет, там этих машинисток целая толпа. Тут интересное место, сейчас найду, минуточку, – он опять начал искать в своих записях. – Ага, оказывается, все переживания и тайны – это из-за ее покойного мужа…

– Позвольте, но она же сказала, что муж погиб перед войной еще, в сороковом году, – не выдержала Полина. – Что там за секреты такие?

– Так всего восемь лет прошло, секретики свежие, совсем не протухли, – рассудительно заметил Синицын. – Тем более, такие. Эти тайны, – помахал он блокнотиком, – и через сто лет интересными будут.

– Ты, Сидор, лучше быстрее говори, а то Полина Михайловна так и останется голодной, – с улыбкой сказал Иохель, складывая грязную посуду в раковину. Ему вся эта история со знакомой Полининого отца казалась уже прошедшим временем. Успокоилась Полина – хорошо, отец ее найдет счастье – еще лучше. Поэтому то, что таким же спокойным, как и перед этим, голосом, сообщил Синицын, стало для него полной неожиданностью.

– Так и говорю. Муж покойный Светланы Павловны перед войной работал на одного большого начальника. Не сам работал, с товарищами. И они спрятали клад.

– Чего? – Полина замерла, не донеся ложку с супом до рта. – Какой клад?

– Так кто ж знает, какой. Перечня покойник не оставил. Где лежит, сказал, а что там, промолчал. – Синицын полистал блокнотик. – Главный у них был какой-то Щербатов… Или не Щербатов? Как-то я записал впопыхах не совсем понятно.

– Щербаков, – тихо сказал Иохель, замирая внутри от внезапной догадки. Историю с кладом он уже слышал и что-то ему подсказывало, что теперь благополучно забыть ее на почти семь лет не получится*.

– Точно, Щербаков, – подтвердил Сидор, быстро посмотрев на Иохеля. – Вот они на полуторке и ездили этот клад прятать. Неделю катались, а потом супруг Светланы Павловны поехал на рыбалку и утонул, а Щербакова этого в тюрьму посадили.

– Клад, – мечтательным голосом сказала Полина. – Я думала, что это только в книжках про пиратов, а он вот, рядом…

– У тебя там и координаты записаны, наверное? – чрезмерно спокойным голосом поинтересовался Иохель.

– Да, вот, – показал запись Сидор. – Только Павловна эта говорит, что чепуха получается, на карте там в этом месте озеро…

– Дай сюда, – Иохель резко выхватил из руки Синицына записную книжку, дрожащей рукой вырвал с мясом страницу, быстро подошел к примусу, взял спички, со второй попытки зажег бумажку, подождал, пока она догорит и выбросил догорающий листочек в раковину. – Вот так, наверное, лучше будет, – сказал он, тяжело вздохнув.

– И правильно, – одобряюще сказал Сидор. – Это мне, дураку старому, с самого начала надо было сделать, а не сказки тут рассказывать.

– А Светлана Павловна? – вспомнил Иохель.

– Не, – махнул рукой Сидор, – она про эту ерунду давно забыла.

– Не поняла, – недоумевающе спросила Полина, – а почему она так про это переживает, если никто про это не знал?

– А, это, тут совсем ерунда, она просто боится, что будет замуж выходить, а на службе узнают про мужа. А она со своей подругой документики немного исправила, – снисходительно объяснил Сидор. – Но как она сама сказала, проверять будут не ее, а мужа будущего, да и то, по верхам. Она ж никаких секретов не знает. Так, по-бабьи переживает немного.

* * *

– Хорошо, хоть после дождя прохладнее стало, – облегченно сказал Иохель, выключая свет. – Дышать есть чем. Завтра пойдем куда-нибудь? У тебя выходной всё-таки.

– Слушай, давай к папе съездим, – предложила Полина. – Мне теперь даже неудобно, что я подозревала эту Светлану, глупо получилось. И Сидора не поблагодарила толком, а он целый день потратил. Ёша, ты меня поцелуй, мне легче станет. Нет, ну так бабушку целуют, причем, нелюбимую. Попробуй еще раз, как следует…

– А мы твоему папе не помешаем, если без предупреждения заявимся? – спросил Иохель, отдышавшись после многократных попыток правильно поцеловать Полину.

– Пфф, – фыркнула она, – когда это такое бывало, чтобы мой папочка был не рад любимой доченьке? Поедем, повезем им вкусностей всяких, вина, а мне на душе легче станет. И тебе тоже. Кстати, Гляуберзонас, ты, наверное, думаешь, я уже забыла, что ты меня правильно так и не поцеловал еще?

* * *

В электричку на Киевском вокзале они запрыгнули почти на ходу. Полина прошла вперед, к свободному месту, а Иохель, шедший за ней, не удержался, когда вагон тряхнуло, взмахнул рукой и выбил из рук сидящего у прохода пассажира папку. На пол посыпались листы бумаги, вперемешку рукописные и машинописные. Это он заметил, помогая собирать содержимое папки высокому седому мужчине лет шестидесяти, с красивым, хоть и немного резковатым лицом.

– Извините, пожалуйста, – сказал ему Иохель. – Неловко как-то получилось.

– Ничего страшного, – ответил тот чуть глуховатым голосом, протягивая руку.

Иохель отдал последний из упавших листов, невольно задержав взгляд на первой строчке. Оказалось, что это стихотворение, записанное красивым размашистым почерком.

– Извините еще раз, – виновато сказал он хозяину рукописи. – Я понимаю, что поступаю невежливо, но я уже прочитал первую строчку. Можно… я дочитаю до конца?

– Да, конечно, – подумав секунду, кивнул мужчина и отпустил свой край листочка

Иохель стоял и, не замечая, как Полина толкнула его в бок локтем, перечитывал в качающемся вагоне электрички: «Мело, мело по всей земле»**.

– Очень… да слов нет… шедевр просто, – пробормотал он. – Послушайте, я ведь даже не представился. Иохель Моисеевич. Моя спутница, Полина, – Иохель вспомнил, что едет не один.

– Борис Леонидович, – спокойно, никак не проявляя заинтересованности, представился пассажир, успевший сесть и сложить свои бумаги в папку.

– Вы позволите? – Иохель наклонил листок со стихотворением в сторону Полины.

Борис Леонидович равнодушно кивнул.

Полина перечитала стихотворение несколько раз, время от времени смешно шевеля губами, после чего вернула владельцу, который спокойно спрятал стихи в папку и утратил интерес к происходящему.

– Ты хоть знаешь, кто это был? – зашептала Полина, едва Борис Леонидович вышел из вагона на платформе Переделкино.

– Знаю, – спокойно ответил Иохель. – Пастернак. У меня была книга его стихов, там был портрет.

– И ты… так спокойно? – удивленно спросила Полина.

– А что, надо было броситься ему на шею и заплясать от радости? – погасил её пыл Иохель. – Ты же видела: едет человек на дачу, отдыхать. Мы и так его потревожили. А стихотворение очень хорошее. Ты стихотворение запомнила?

– Только начало, две строфы, – подумав, сказала Полина.

– Записывай, я конец запишу, потом соединим.

* * *

В понедельник встреча с Лысенко, до этого только мелькавшим на горизонте, как мираж, прошла буднично и даже немного скучно. Иохель поднялся в кабинет Презента сразу же после того, как Синицын отодвинул штору и приглашающе махнул рукой.

Секретаря в приемной Исая Израилевича не было, наверное, декан отправил ее куда-нибудь надолго, чтобы не мешала. Телефонная трубка лежала рядом с аппаратом, тихо попискивая короткими гудками.

Лысенко и Презент сидели рядом на стульях, уставившись прямо перед собой.

– Силен, Сидор. Молодец. Не трудно двоих держать было? – участливо спросил Иохель, пододвигая стул поближе к академикам. Сидя рядом друг с другом, они являли собой удивительно контрастное зрелище: открытое, располагающее к себе лицо Презента, на котором будто приклеена была добродушная улыбка и суровое, простое, лишенное даже намека на положительные эмоции лицо Лысенко.

– Да какое там двоих, – пренебрежительно ответил Синицын. – Исай, он меня как увидит, сам в транс впадает, и делать ничего не надо. А этот академик, – улыбнулся он чему-то, – не особо и сопротивлялся. Нет, Моисеич, ты подумай, вот года два назад сказал бы кто, что целых два академика меня слушать во всем будут, ни за что не поверил бы, – сдвинув свою соломенную шляпу на нос, Сидор почесал затылок.

– Не расслабляйся, еще не закончили ничего, – строгим голосом прервал его Иохель. – Сходи лучше, в приемной посмотри, чтобы не зашел кто-нибудь.

– Так кто ж зайдет? – удивился Синицын. – Я запру сейчас изнутри, да и все дела. Занимайся, тащ майор, всё спокойно.

– Ну что, Трофим Денисыч, на отдых не хочется? – участливо спросил Иохель.

– Так куда отдыхать, мне же всего пятьдесят, – спокойным ровным голосом ответил Лысенко. – Работать еще надо.

– Ну и ехал бы в Одессу, работал бы, – подсказал Иохель. – Там же тебя ждут.

– Хорошо, что ждут, – ответил Трофим Денисович. – Да кто же меня отпустит?

– Не беспокойся, товарищ академик, отпустят. С огромным удовольствием отпустят. Вот что тебе надо сделать…

* * *

Начало недели явно задалось. После удачного инструктажа Трофима Денисовича в деле с Юзиком оставалось только ждать тридцатого июля, субботы, когда с утра должна открыться сессия ВАСХНИЛ. Конечно, еще была пятница, когда Сидор обещал сделать что-то невообразимое с Исаем Презентом. Подробности своего замысла он не раскрывал, каждый раз, усмехаясь, повторял взятое неизвестно откуда «Ви будити приятно удивлины», но за это Иохель не переживал, в любом случае доклад Презента должен был закрывать сессию аж третьего августа.

Гуревич, с которым они встретились вечером в понедельник, будто копивший подходящие Иохелю случаи, отдал ему целых пять адресов с телефонами, причем два из них пришли «по следам выступлений» на Соколе.

– Эх, кабинетик бы Вам для приема, – вздохнул Михаил Осипович, – по квартирам, как почтальон, не набегаешься. Несерьезно.

– А Вы, профессор, придете меня проверять, можно ли мне работать? – засмеялся Иохель. – Никто мне ничего не разрешит, это всё только мечты.

– Конечно, мечты, – грустно ответил Гуревич. – Разве что Вы вылечите какого-нибудь большого начальника…

– …и он в благодарность посадит меня в тюрьму, – со смехом закончил Иохель. – Пусть будет как будет. Жаль, конечно, что на мне это заглохнет, но пока поработаем.

Ну, и, конечно же, костюм. Именно его ждал он больше всего. Кому, как не ему, большую часть жизни вынужденному экономить, было понятно высказывание о встрече по одежке. Одно дело, когда к вам приходит какой-то шаромыжник с заплатами на коленях, а другое – когда доктор в хорошем костюме и с солидным портфелем. Тут уже половина лечения готова.

Мысленно восхищаясь собой в новом костюме и тут же ругая себя же за то, что до сих пор не поручил Сидору найти хорошего сапожника, который пошил бы ему туфли и ботинки, Иохель вошел в столь знакомую дверь мастерских Большого театра.

Бессменная вахтерша сегодня читала книгу, на обложке которой был изображен джентльмен, держащий в руке лупу и рассматривающий след, не менее семидесятого размера, судя по масштабу. Поздоровавшись и подтвердив, что пришел именно к Воробьевой, Иохель спросил у нее:

– Извините, я вижу, Вы любите детективы читать?

– Да, знаешь, раньше как-то про любовь всё читала, а вот несколько лет уже как на детективы перешла. Как мальчишка какой-то, – смутилась она.

– А «Лунный камень» Вы читали? – с надеждой в голосе спросил Иохель.

– Уилки Коллинза? – уточнила вахтерша. – Как же, замечательная книга, такая загадка…, – мечтательно протянула она, закатив глаза.

– Не подскажете, чем там всё кончилось? К сожалению, мне знакома только первая половина книги.

– Блэк под гипнозом украл камень и отдал убийце. У меня есть эта книга, если хочешь, я передам через Полину, – предложила любительница криминальных историй.

– Под гипнозом? Очень интересно, – задумался Иохель. – Конечно, передайте. А мы ведь даже не знакомы. Позвольте представиться: Иохель Моисеевич.

– Да знаю я, как тебя зовут, – хмыкнула вахтерша. – А я – Вера Павловна. В точности как та дурочка, которой сны про швейную фабрику снились. А вот и Полиночка наша пришла. Иди уж, с ней всяко интереснее, чем со старухой про книжки древние беседовать.

* * *

Костюм превзошел все, даже самые смелые ожидания Иохеля. В нем он почувствовал себя даже немного выше ростом. Ничего не жало, не болталось, не морщилось и не оттопыривалось.

Марат Тимурович вновь заставил его вертеться, садиться, поднимать руки и приседать. Ничего не мешало, ни с застегнутыми пуговицами, ни с расстегнутыми. Портной смахнул невидимую соринку с лацкана, щелкнул ножницами у петлицы, еще раз посмотрел на свое творение и спросил, явно гордясь:

– Ну как костюмчик, Иохель Моисеевич, нравится?

– Нравится – не то слово, – улыбнулся Иохель. – Я восхищен. А что это Вы изнутри прикрепили? Прямо как панцирь какой-то. Я думал, сверху ткань, снизу подкладка, костюм готов.

– Такой костюм Вы и месяц не проносите. А потом он превратится в мешок с пуговицами. А так – это сооружение сложное. Потому и говорят у нас, «строить костюм», а не шить. А люди ведь не понимают, норовят заказать, что попроще. Такого заказчика, чтобы настоящий костюм хотел, сейчас редко встретишь, не понимают люди, что это приобретение не на год и не на два.

– Не слишком жарко будет? Сейчас, наверное, в таком запаришься, – сомневаясь, спросил Иохель, при этом невольно проверяя карманы.

– Не запаритесь. Но есть особенности, – поучительно заговорил Марат Тимурович. – Костюм носить умение надо. Два дня подряд не надевать, отдыхать ему давать, тогда он и форму сохранит, и прослужит долго.

– А что же надевать, когда костюм отдыхает? – заинтересовался Иохель.

– Как что? Другой костюм! – как ребенку, объяснил портной.

– А где же его взять?

– Так построим. Мерки есть, лекала готовы, этот быстро готов будет. Ткань я покажу сейчас. И легкий потом сделаем, как у итальянцев заведено. – Марат Тимурович даже зашевелил руками, будто уже раскладывал ткань перед раскроем.

– Подождите, сейчас мы вернемся к этому разговору, – остановил его Иохель. – Сначала надо закончить с этим костюмом. Одна деталь еще не завершена.

– Что не завершено? – встревожился Марат Тимурович.

– Не у Вас, у меня, – успокоил его Иохель, доставая из портфеля конверт. Немного подумав, он вытащил из бумажника, который торчал из заднего кармана его старых брюк еще две купюры и добавил их к лежащим в конверте. – Вот, это за костюм. Я очень доволен.

Портной взял конверт и, не глядя, сложил его пополам и сунул в карман.

– Что, даже не поинтересуетесь, сколько я заплатил? – поинтересовался Иохель. Таких расчетов он еще не встречал.

– Вы довольны, это главное, – торжественно заявил Марат Тимурович. – Значит, постараетесь сделать так, чтобы и я остался доволен. А я постараюсь, чтобы и следующая наша встреча Вас не разочаровала. Понимаете? – портной лукаво прищурился, а потом подмигнул.

– Понимаю, – кивнул Иохель, хотя ничего не понял.

– Ну, раз поняли, давайте посмотрим ткань для следующего костюма?

_____________________

* Начало этой истории с кладом можно найти в финальных главах «Осени сорок первого».

** Первый вариант стихотворения был написан в 1946 году, в 1948 его включили в сборник «Избранное».

Глава 18

Лысенко

Ночью не спалось. Трофим Денисович долго вертелся в постели, всё проигрывая в голове завтрашнее утро, каждый раз мысленно подходя к трибуне, аккуратно выкладывая стопку листиков с докладом и переворачивая первый лист. Лысенко понимал, что утром начнется главная битва его жизни, после которой всё встанет на свои места. Так и дал понять Сам, когда принимал академика в своем кабинете. И когда этот гад Лаврентий намекнул на брата*, Хозяин никак не отреагировал, выслушал до конца, отдал папку с завтрашним докладом, который он просматривал, остались его же пометки на полях, и сказал: «Работайте, товарищ Лысенко, мы на Вас надеемся». Да и что тот брат? Пашку видел последний раз лет за пять перед войной, да и то мельком. А не докажешь ведь никому.

А что сделаешь? Сказал, что надеется – и делай всё, чтобы не разочаровать. Потому что, если не получится, то не только брата припомнят, а и всё остальное – и увеличение урожайности, и новые сорта пшеницы, которых и близко нет. И те, что сейчас в глаза заглядывают, стоит оступиться, первыми затопчут. Исай разве что останется. А может, и Исай продаст. Никому верить нельзя. Все только и ждут ошибки.

На работу приехал сильно заранее, хотелось еще раз проверить всё самому. Сел у себя в кабинете, еще раз пересмотреть доклад. Тот, что с пометками Самого, конечно, никому не доверил, лежит дома, в ящике письменного стола, это на память. Может, в музей когда-нибудь. А сейчас перед ним на столе лежит перепечатанный, безликий экземпляр. Сунувшейся с какими-то бумагами секретарше буркнул только: «Чаю принесите!» и опять вернулся к тому, что совсем скоро станет для всех этих людей, которые начинают собираться на сессию, истиной в последней инстанции. И заткнется тогда наконец-то сынок покойника Жданова, который никак не поймет, что без своего папаши он никто. А все эти Жебраки, Шмальгаузены, Дубинины**, – этих гнать, чтобы не помнил никто. Скоро, совсем скоро останутся только те, кто безоговорочно пойдет за ним, никто не помешает делать настоящую советскую науку, без дрязг и склок. Но почему же Сам выбросил вторую главу? Ведь с классовой наукой так хорошо придумал! А он – «разве математика классовая наука?». Если скажут, и таблица умножения классовой станет. Где же Исай? Ведь нужен сейчас, куда запропастился? Опять всё самому приходится.

Гляуберзонас

Пройти в зал заседаний оказалось до смешного просто. Именной пропуск, выписанный Презентом, подействовал на представителей оргкомитета как волшебная палочка. Никто даже не попытался проверить документы, просто записали в какой-то список, сказали где садиться и пустили в зал.

Собравшиеся академики и профессора не впечатляли. Иохель с удовольствием заметил, что его костюм смотрится заметно лучше, чем у большинства собравшихся, невольно прошелся ладонью по лацкану. Нашел глазами Юзика, но подходить не стал. Рапопорт о чем-то разговаривал с круглолицым курчавым мужчиной, нервно теребящим в руках потертую коричневую кожаную папку.

Иохель сел на отведенное ему место: пятый ряд, в проходе, почти напротив трибуны. Рядом уже сидел седой, с большой блестящей лысиной, но при этом с длинными вьющимися остатками волос, сухонький, остроносый мужчина лет шестидесяти, поминутно вытирающий вспотевшие ладони довольно-таки большим кипенно белым носовым платком с вышитой в углу красной монограммой. Иохель поздоровался с ним, но сосед его будто не услышал, продолжая комкать в руках платок и завороженно глядя на стол, за которым через считанные минуты должен был рассесться президиум.

Иохель, стараясь не очень вертеть головой, чтобы не казаться провинциалом, впервые попавшим в высокое собрание, посмотрел по сторонам. Зал практически заполнился, пустые стулья редкими проплешинами зияли между голов, разве что на первом и втором ряду свободных мест было заметно больше. Сидящие в основном молчали, не был слышен даже привычный тихий гул, обычно рождающийся в заполненной людьми аудитории.

Без пяти минут одиннадцать в зал вошла большая, человек двадцать, группа людей, которые уверенно направились к первым рядам. Лысенко шел последним, сжимая побелевшими пальцами ярко-красную папку с докладом и на ходу высматривая кого-то в зале. Впрочем, Иохель прекрасно знал, кого ищет академик. Исай Израилевич Презент отсутствовал. Гляуберзонас даже улыбнулся такой игре слов***. Впрочем, улыбаться он сразу перестал: дело предстояло серьезное и расслабляться пока было никак нельзя.

Лысенко

Никогда за Исаем такого не водилось. Он всегда загодя предупреждал, если что-то случалось. Может, заболел? Что-то случилось в пути? Всё равно подводит. Нельзя так, когда… Ладно, потом разберемся. Лысенко, догнав Нуждина, придержал его за рукав:

– Николай Иванович, Презента нет, выступишь с предложением по составу президиума. Вот список.

Нуждин кивнул, не глядя, взял список, дошел до первого ряда, остановился, сосредоточенно прочитал список и только после этого сел, держа лист немного на отлете, будто боялся испортить его

Дальше всё пошло как по писаному. Лысенко уже не слушал, как выбирали президиум, он уже был там, на трибуне, так манящей его. Он даже успел подумать, что странно, как простой деревянный ящик превращает человека в вождя и учителя. Но тут Нуждин произнес его фамилию, предваряя ее всеми регалиями, Трофим Денисович встал и четко, как солдат на параде, прошел к так притягивающему его деревянному сооружению, обтянутому кумачом.

Хлопали не все, Далеко не все. Только встав лицом к залу, Лысенко заметил, сколько в зале его врагов. Они все собрались в кучу, ближе к выходу и смотрели на него с настороженным отвращением. В отличие от другой половины зала, те как раз смотрели с явным восхищением, ожидая, чего уж греха таить, не только новых откровений, но и новых постов и званий. Трофим Денисович еще раз посмотрел налево, подумал: «Как их Презент пустил? Бардак какой-то. Собрались, сволочи, у двери, чтобы сбежать побыстрее, если что» и открыл папку.

Гляуберзонас

Трофим, зайдя в зал, поначалу немного запаниковал, остановился, начал рыскать взглядом по залу, не веря случившемуся. Иохель даже подумал, что тот всё бросит и пойдет разыскивать своего помощника. Но Лысенко догнал какого-то невзрачного, ничем не приметного мужчину, что-то сказал ему и, достав из папки, отдал листок, который тот, кивнув, понес перед собой как большую награду.

Впрочем, очень скоро оказалось, что это список предлагаемого президиума, который тот самый невзрачный спутник Лысенко по фамилии Нуждин, торжественно, будто что-то невероятно важное, зачитал. Быстренько проголосовав за тех, на кого придется смотреть, слово опять перешло к раздувавшемуся от своей неожиданной роли Нуждину. И тот, занудно перечислив бесчисленные звания Трофима Денисовича, объявил, что академик сейчас зачитает доклад «О положении в биологической науке». Лысенко вскочил с места и, смешно выпрямляя ноги, быстро пошел к трибуне.

На трибуне он сначала бережно уложил перед собой папку, поднял голову, посмотрел сначала налево, вглядываясь в тех, с кем придется сражаться, мельком взглянул направо – этих он давно знал, сосредоточенно, как перед прыжком в воду, посмотел на папку, открыл ее и произнес:

– Товарищи, мой доклад посвящен положению в биологической науке. Сам товарищ Сталин уделил этому вопросу немало внимания.

Упомянутый вождь вызвал привычную дозу аплодисментов, которые докладчик переждал с гордой улыбкой, намекая всем, кто посмеет сомневаться, что сейчас будут зачитаны те самые откровения, освященные именем самого товарища Сталина.

Едва аплодисменты стихли, Лысенко взял в руки первую страницу, положил назад, разгладил ее и открыл рот, собираясь начать доклад, как вдруг в наступившей тишине раздался звук, напоминающий щелчок пальцев.

Лысенко

Трофим Денисович откашлялся, решительно и небрежно собрал в кучу доклад, засунул его в папку и резко отодвинул в сторону. Красный прямоугольник, почти такого же цвета, как и трибуна, дополз до края, покачнулся и, медленно наклоняясь, словно думая, куда ему лучше деться, рухнул на пол, рассыпавшись широким веером. Кто-то из президиума бросился собирать рассыпавшиеся листки, но Лысенко не обратил на это внимания. Он задумался о чем-то, потом вздохнул и начал говорить.

Гляуберзонас

Слушать до конца весь развернувшийся цирк Иохель не стал. Лысенко, перестав каяться в развале самого верного из всех мичуринского учения и попытке извратить советскую генетику, запросился в отставку и быстро, почти бегом ушел из зала. Иохель встал со своего места и, стараясь не задеть никого из тех, кто вскочил с мест и толпился в проходе, пошел на выход. Дальше уже было неинтересно, все эти ламаркисты, морганисты и прочие мичуринцы. Пусть теперь Юзик сам разбирается с внезапно свалившимся на голову счастьем.

Не оглядываясь, он вышел из Юсуповского дворца, повернул направо и, сам не зная зачем, пошел к Чистым прудам походкой человека, которому некуда спешить, насвистывая неожиданно вспомнившуюся песенку про место, которое расположено к востоку от Солнца, но к западу от Луны****.

«А ведь через две недели у Марии Ароновны день рождения, – подумал он, – надо будет поехать в гости. И с Полиной еще не поговорил».

* * *

– Долго ты, Моисеич, гуляешь, – ворчливо встретил его Сидор. – Уже и остыло всё, разогревать придется. Переодевайся, котлеты свежие, из свининки парной, картошечка молодая. Всё успел сделать, пока ты гулял где-то.

– Ты же прекрасно знаешь, где я был, нигде я не гулял, – возмутился Иохель.

– Как не гулял? Ты из этого дворца вышел в первом часу, довольный, аж светился, уточек на пруду кормить пошел. А сейчас уже четвертый час. Я успел и домой вернуться, и еду приготовить, и покемарить. Ты там, наверное, всех уток раскормил, – с иронией закончил Синицын.

– Ты что же, следил за мной? – удивился Иохель. – Зачем?

– Узнаешь еще, зачем, – сказал Сидор, как отрезал. – Не напрасно ноги бил.

– Что за тайны мадридского двора? Сейчас почему не скажешь? И куда ты дел Презента, расскажешь?

– Ты, тащ майор, если я скажу, поведешь себя неправильно, я ж тебя знаю. Ничего опасного, так, ерунда совсем, – успокоил его Синицын. – Хватит лясы точить, переодевайся, я пока обед тебе разогрею. А Презент твой, наверное, на Волгу сейчас смотрит. С тебя, кстати, восемьсот двадцать четыре рубля на расходы по доставке академика к реке.

– Ты, Сидор, как придумаешь что, так хоть стой, хоть падай. Нет, ну надо же, уток я кормил, помешал ему, – бормотал Иохель себе под нос, переодеваясь.

* * *

Утром, когда его совсем не вежливо вытолкали из общего вагона в неизвестность, Исай испытывал полную растерянность. Он никак не мог понять, где он находится и как здесь оказался. К тому же, на нем была вовсе не его одежда, а какие-то засаленные обноски с абсолютно пустыми карманами.

Случившееся помнилось смутно. Кто-то тащил его за ногу, при этом лицо оказалось на грязном полу, между чьими-то ботинками. Секундная передышка спасения не принесла: неизвестный, не дав подняться, потащил его за ворот в тамбур, где открыл дверь и вытолкнул академика наружу, едва поезд немного затормозил на стрелке, наподдав ногой под зад. Приземлился он крайне неудачно, расцарапав правую щеку и ладони.

Поднявшись и осмотревшись, Исай увидел совсем неподалеку вокзал. Из вагона его выбросили, не доехав всего пару сотен метров. Очень скоро он узнал, что находится в Горьком. Дежурный по станции даже не посмотрел в его сторону. Не поднимая головы от бумаг, лежащих на его столе, он посоветовал придумать что-то более свежее, дескать, академики здесь по три раза в день ходят. Милиционер, к которому он обратился, был немногим полезнее.