Текст книги "Звук, который ты захочешь услышать (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Очнулся Иохель от вопля боцмана:

– Оттаскивай доктора быстрее! Осторожно, дебил, тащи его, как мамку свою тащил бы! Попробуй только уронить! Я тебя под эти ящики потом лично засуну!

Голова болела, будто в ней что-то взорвалось и перед глазами всё плыло. К горлу комком подкатывала тошнота, а левая кисть отдавала пульсирующей болью. Комок из горла рванул наружу и Иохель только успел повернуть голову, чтобы стошнило не на себя. Левая рука обо что-то ударилась и новая волна боли добавилась к головокружению, заставив его застонать. «Что ж так хреново?» – подумал Гляуберзонас и, словно услышав его, судьба, наконец, сжалилась и его опустили на какую-то ровную поверхность. Перед глазами возникло лицо боцмана Охрименко:

– Доктор, ты как? Слышишь меня?

– Слышу, Петя. Доклад, – ответил Иохель, удивившись, сколько усилий приходится приложить для того, чтобы сказать такую мелочь.

– Тебя ящиком ударило по голове и разбило пальцы на левой руке. Без сознания с минуту был. Сейчас…

– Не про меня доклад. Что с матросом? – перебил его Иохель, превозмогая новый приступ тошноты.

– Жив, сейчас ящик уберем, достанем, – ответил боцман.

– Жгут наложили?

– Нет, мы сначала…

– Охрименко, сначала жгут, обезболить, потом доставать! – необходимость делать привычную работу придала ему сил и голос стал увереннее. – Давай, быстрее, открывай чемодан!

В мелькающем свете фонариков Иохель увидел склонившегося к нему капитана.

– Что с Вами, товарищ Гляуберзонас?

– Матроса на берег, товарищ капитан. Его надо оперировать срочно. Да и я, наверное, не смогу быть полезен какое-то время. Похоже, у меня сотрясение мозга и не знаю, что там с рукой.

– Боцман, срочно носилки, доктора наверх. Матроса вытащить, потом тоже наверх. Подготовить шлюпку для перевозки раненых. Срочно связаться с портом, запросить помощь. Шевелитесь, боцман, не спите! – начал руководить спасательными работами капитан.

– Подождите нести, – вмешался в командный монолог доктор. – Сейчас достанем матроса, потом. Боцман, жгут нашел?

– Нашел, вот он, – боцман показал искомое и тут же гаркнул кому-то невидимому для доктора, – накладывай жгут, быстрее!

– Ампулу достань из коробочки с буквой «Н». Осторожно, не раздави. Кончик обломи. Шприц бери, в пергамент завернут.

– Шприц есть, набирать лекарство? – спросил боцман.

– Ты на занятиях спал, что ли? – спросил Иохель. – Набирай как учили. Набрал? Коли ему в плечо, можешь через робу даже, потом жгут накладывайте. Что-то мне совсем хреново…

– Вы почему доктору руку не перевязали?! – взревел капитан, посмотрев на левую кисть Иохеля. – Он у вас в крови сейчас плавать будет! Охрименко, ты чем здесь занимался? Давай пакет, я сам перевяжу! Не экипаж, а стадо сонных коров!

Будто сквозь туман доктор Гляуберзонас ощутил укол в свое плечо и как кто-то, бережно приподняв его левую кисть, бинтовал ее. Под продолжающиеся командные крики капитана и боцмана он закрыл глаза и отключился.

Очнулся он уже в шлюпке под покашливание мотора.

– Кто здесь? – спросил он у сидящего рядом с ним.

– Это я, Охрименко.

– Петя, слушай меня, – потянул он его за рукав.

Боцман наклонился к нему и почти приложил ухо к его рту.

– Петя, если со мной что случится… у меня в каюте возьмешь «Краткий курс» [1], красный переплет… ты знаешь… Половина твоя. Мою часть… Дашь матери в Арзамас телеграмму… Гайдара, пятнадцать, Мария Ароновна… пусть пришлет Синицына, ему отдашь…

– Всё сделаю, Моисеич, не беспокойся, – перебил его боцман.

– Спасибо, Петя, – прошептал Иохель и снова отключился.

* * *

Очнулся он уже днем, лежа в кровати под белоснежным покрывалом. Голова всё ещё кружилась, рука болела, но не так сильно, подняв ее, Иохель увидел повязку, скрывавшую подробности. Отсутствие качки значило, что он точно не на корабле. Справа скрипнуло и Иохель, скосив взгляд, увидел немолодую женщину в белом халате и накрахмаленном белом колпаке. Она что-то спросила по-французски, но языка Иохель не знал, а потому спросил единственное, что пришло в голову:

– Speak English?

Женщина что-то ответила и вышла из палаты. Отсутствовала она недолго, вернувшись в сопровождении седого мужчины в белом халате. Коллега, как сразу же понял Иохель, владел английским приблизительно на том же уровне, что и Гляуберзонас, но через некоторое время француз смог объяснить, что Иохелю пришлось удалить два с половиной пальца на левой кисти, рана чистая, есть сотрясение мозга. Матросу ампутировали правую ногу по середину бедра, но сейчас его состояние нормальное.

От полученных известий хотелось взвыть, но доктор собрался с силами и закончил этот разговор спокойно и поблагодарил коллегу за проделанную работу. Мысль о том, что он упустил в разговоре что-то важное, не давала ему покоя. Иохель понял, что надо было спросить, только когда доктор Тадье, как он представился, уже открывал дверь палаты.

– Wait a moment. Can you help me? – и, дождавшись утвердительного кивка доктора, продолжил: – Can you send the telegram? To friend of mine. It will pay of course [2].

Тадье достал записную книжку и вытащил из нагрудного кармана халата ручку.

– Address? – спросил он.

– Montreal, Canada, Belmont avenue, 450, Richard Daniels. Please write my name, hospital address and word «help». Nothing else. Please don’t tell nobody [3].

Доктор Тадье сказал «All right, I’ll do it» и ушел.

Иохель попытался оценить случившееся с ним. Ситуация выглядела отвратительно со всех сторон. Без большого и указательного пальцев в хирургии делать нечего, даже крючки держать не дадут [4]. Возвращаться на скорую и работать «извозчиком» после работы хирургом не было даже малейшего желания. Оставались, конечно, несерьезные, с точки зрения Гляуберзонаса, офтальмология, оториноларингология и всякая неврология, но он их даже не рассматривал, считая хуже скорой. Да и с пароходством тоже придется распрощаться. Хотелось напиться, но небольшое движение головой привело к новому приступу тошноты и головокружения, и он понял, что выпить не получится, даже если дадут.

* * *

Сухогруз ушел в Калининград на следующий день без доктора, простой позволить никто не мог. Вечером приехал какой-то чин из консульства, пробубнил про достоинство советского человека и необходимость противостоять провокациям и уехал, заставив подписать бумаги о пройденном инструктаже и оставив после себя газету «Правда» недельной давности. Газету Иохель пытался читать от скуки, но буквы расплывались перед глазами и начала сильнее болеть голова, так что он не узнал, чем живет родная страна.

Андрей появился через три дня. Наверное, руководство госпиталя очень обрадовалось его приезду, потому что сопровождала его такая свита, какой Иохель не видел и при обходах академиков [5]. Директор заведения лично нес корзину с фруктами и при этом посекундно заглядывал Андрею в глаза, для чего ему приходилось постоянно немного забегать вперед.

Милостиво выслушав доклад лечащего врача, легким движением руки Андрей выгнал свиту из палаты и только после этого обнял Иохеля.

– Как это тебя угораздило хоть? – спросил он.

– Да черт его знает как. Какие-то ящики сорвались, не закрепили их, что ли. Случилось что случилось. Хреново, но надо жить дальше, конечно, придется переучиваться, – несколько излишне бодро закончил последнюю фразу Иохель.

– Да ты никак жалеешь себя? Плакал уже, небось? – вкрадчивым голосом спросил Андрей. – А ты думал о тех, кому ты руки-ноги в своем медсанбате резал и санитара потом отправлял отрезанное в овраге прикапывать? Их сколько было? Сотни? Тысячи? Иохель, дружище, да тебе сорока нет еще [6], жизнь начинается только. Хрен с ними, с пальцами. Найдем тебе работу. Хочешь, у нас работать будешь? Документы сделаем, денег на жизнь заработаешь, симпатичную еврейскую барышню хороших кровей организуем. Нет, я серьезно, поехали со мной.

– Вот ты вроде умный, Андрей, а дурак. У меня семья там, мама, сестры, племянники. С ними что будет после того как я сбегу?

– Твой холодный труп для передачи советской власти мы организуем. Маму загодя предупредим, чтобы не переживала. Деньги есть, дружище, а что нельзя сделать за деньги, то можно сделать за большие деньги.

– Не всё решают деньги, Андрей. Маму мне в посылке никто не отправит. И сестер. Да, я их и раньше пару раз в год, может, видел, но я ведь знаю, что в любое время их увидеть смогу – и мне спокойнее.

– Знаешь, я тебя понимаю. Там еще, – кивнул Андрей в сторону окна, но Иохель понял, что он имеет в виду не пространство, а время, – слышал историю. Человек один жил в Союзе и просто бредил путешествиями, всем надоедал рассказами о дальних странах, в которых он хотел бы побывать. Потом, в семидесятые, евреев потихоньку начали выпускать и парень этот уехал в Англию. А там сел в своем условном Ланкастершире и никуда не ездит. Знакомый его и спрашивает, как же так, ты мечтал о путешествиях, а сейчас на месте сидишь, вон, даже в Лондон в гости никак не выберешься. Парень ответил, мол, ездить не обязательно, ему достаточно знать, что у него есть возможность [7].

– Ну вот, а ты говоришь – мой труп подсунуть. Не, я домой поеду. Что делать, придумаю. Антисемитизм когда-нибудь закончится, советская власть на другое отвлечется. Кстати, что ты такого им дал, этим жлобам больничным, что они вокруг тебя пляски устроили? – спросил Иохель, вспомнив помпезное появление Андрея в палате.

Прижимистость французов поразила даже видавшего виды Иохеля. Анекдоты про жадноватых шотландцев и скуповатых евреев тут рассказывать было некому.

– Да ну, ерунда, на три месяца перевязку им бесплатно поставил. У нас все равно некондиция получилась, утилизировать собирались, а эти даже за такое из штанов выпрыгивают. Ладно, давай я тебя фруктами кормить буду.

Иохелю стало легче от того, что есть хоть с кем-то поговорить. Голова почти не кружилась и рана на кисти не беспокоила. Излучавший оптимизм Андрей, казалось, передал ему частицу своего настроения.

– Всё, пойду, ты уже спишь, – сказал ему Андрей, когда Иохель чуть не вывихнул челюсть, зевая. – Спи давай. Кажется, у меня появилась идея, чем тебе заняться в будущем. Завтра расскажу. Надеюсь, тебе понравится.

* * *

Утром Андрей пришел после завтрака, принес еще фруктов и еды из ресторана.

– Организовал тебе русскоговорящую сиделку. Пока тебе читать нельзя, это будет делать она. Придет после обеда. Но это ерунда всё. Слушай, что я придумал, – Андрей, очевидно, сам вдохновленный придуманной им идеей, вскочил со стула и начал ходить по палате. – Что ты скажешь, Иохель, если я тебе предложу то, чем в Советском Союзе еще никто не занимался?

– Начало интересное, лишь бы за это в тюрьму не посадили. А чем?

– Один американец, Милтон Эриксон, лет десять назад придумал совершенно новый метод психотерапии [8]. Он не вводит никого в сон, но при этом может внушить или заставить говорить. Милтон замечательный парень, я с ним встречался как-то. В детстве он переболел полиомиелитом, научился ходить потом сам. Иохель, Эриксон будет признан одним из величайших психотерапевтов за всю историю медицины. Его метод получит всемирное признание. Метод в его честь назовут эриксонианским гипнозом. Это будут использовать не только врачи, но и политики, и продавцы, да и не только. Правда, эти совсем не для пользы. Даже если ты не станешь практикующим психотерапевтом, это очень сильно поможет в жизни.

– Это психология какая-то? – уточнил Иохель.

– Правильнее сказать – психотерапия.

– Пусть так. Но я правильно понял, что все эти глаголы в будущем времени значат, что книги еще не написаны, методика сырая, учителей, кроме этого Милтона, нет? – спросил Иохель. – Не подумай, что я капризничаю, идея стать первым хорошая, но я должен знать, что меня ждет. Понимаешь, нельзя научиться чему-то по научно-популярной литературе. Нужна литература для профессионалов. Чем больше, тем лучше. А пока это остается только увлекательным рассказом.

Андрей недолго подумал, потом сказал:

– Литература есть. На русском и английском. На английском больше. Мы тебе всё переплетем в обложки какого-нибудь занудства типа «Капитала». Будет тебе методика. Ты только учись, не отказывайся.

* * *

Сиделка, как и говорил Андрей, пришла после обеда. Высокая, с красивой осанкой женщина лет шестидесяти, несмотря на августовскую жару, одетая в темное шерстяное платье, зашла в палату, не здороваясь, поставила на подоконник будильник и сказала:

– Меня зовут Ирина Александровна. Я буду читать три часа. Меня не перебивать, – после чего пододвинула стул чуть ближе к кровати и достала книгу. – Гайто Газданов. Вечер у Клэр.

Книгу Иохель видел когда-то давно, еще до советской власти, в книжном магазине в Каунасе, но не читал.

Ирина Александровна, наверное, в прошлом была актрисой. Читала она хорошо поставленным голосом, эмоционально, и история мальчишки, который пошел воевать за белых только потому, что те проигрывали, а потом десять лет искавшего свою любовь, Иохелю понравилась. Впрочем, дослушать книгу не получилось: ровно через три часа чтица встала, положив закладку, закрыла книгу, засунула ее вместе с будильником в сумку и ушла, сообщив, что будет завтра в два пополудни.

Вечером пришел Андрей и сообщил, что ему надо уезжать.

– Ты, главное, не опускай руки, – сказал он Иохелю, прощаясь. – Начнешь заниматься, а там всё устроится. Книги тебе в Арзамас, матери передадут. Сиделку я оплатил, будет читать, пока не уедешь. Фрукты и еда тебе и матросику этому будут.

– Спасибо, Андрей, за всё, и тут раскиснуть не дал, и на будущее надежду вселил. Удачи тебе.

Иохель потом долго ломал голову, зачем человек, с которым он встречался всего несколько раз, перелетел океан для того, чтобы ему помочь, но никакого логичного объяснения найти не смог.

* * *

Ирина Александровна приходила каждый день, в одно и то же время, отчитывала свои три часа и уходила. Платье у нее, похоже, было единственным, потому что в других она не появлялась и для Иохеля оставалось загадкой, когда она умудряется его стирать и гладить. Ни на один вопрос, заданный ей, она не ответила, что читать, всегда решала сама, но ее выбор Иохелю всегда нравился. Так доктор услышал Сирина («Защита Лужина» и «Приглашение на казнь»), еще одну книгу Газданова («Призрак Александра Вольфа») и, единственное отступление от русской литературы, «Лунный камень» Уилки Коллинза.

Узнать, кто украл алмаз, Гляуберзонас не успел: приблизительно на середине книги его вместе с матросом Дымовым, всё ещё бледным от малокровия и депрессии, погрузили на попутный советский пароход и отправили на родину.

* * *

Никуда не спеша, корабль плыл до Балтийска двенадцать дней. Иохель жестоко страдал от морской болезни, чего раньше за ним не водилось, очевидно, сказывались последствия сотрясения. Неудобства добавляла тесная и душная каюта. Бедняга Дымов, который мучился гораздо больше Иохеля, почти ничего не ел – его мутило постоянно. На третий день матрос попытался повеситься на спинке кровати, но брючный ремень, который он приспособил вместо петли, порвался и в результате он сильно разбил лицо, ударившись о пол. Всё это безобразие Иохель увидел только когда среди ночи тело Дымова рухнуло на пол и тот заревел белугой, причитая, что жить ему незачем и даже повеситься толком не удалось, чем, естественно, разбудил доктора. Всхлипывая и размазывая по щекам слезы, матрос признался, что в злополучной аварии виноват только он один, потому что замутил за штабелем ящиков бражку, который от качки немного сдвинулся и он, дабы попасть к напитку, убрал крепления и начал двигать ящик ломом.

Иохель дал ему подзатыльник, приказал матросу никому больше этого не рассказывать, перестать маяться дурью и лечь спать.

* * *

В Балтийске Дымова увезли в госпиталь, а Иохеля прямо с корабля потащили в первый отдел, требуя отчет о проведенном во враждебном окружении времени. Отбился от безопасников он быстро, рассказав, как мужественно читал газету «Правда» и скучал по родине. На вопрос об общении сообщил, что, может, и рад был пообщаться с кем-нибудь, но кроме Дымова, который тоже вел себя мужественно и не сдавался, вокруг не было никого, кто знал бы русский. Чтобы прекратить расспросы, Иохель сам пошел в атаку, начав расспрашивать о перспективе получения инвалидности и оплате производственной травмы. При этом он воспользовался памятью о бабушке, которая на рынке в Каунасе торговалась до хрипоты за каждую копейку. Безопасник вяло отбивался, а потом просто выгнал Иохеля, потеряв к нему всякий интерес.

Из порта Иохель отправился к Охрименко, надеясь узнать новости. Оказалось, что Синицын уже неделю как сидит на съемной квартире, ожидая доктора.

– И где он? – спросил Иохель боцмана.

– Так вот, у меня записано всё. Чудной он у тебя какой-то, жить у меня не захотел, мол, стеснять не хочу, даже водки выпить не остался. Пришел потом, адрес сунул и ушел. Но я ему, Моисеич, всё до копеечки отдал, не беспокойся. Остался бы, пообедал с дорожки, – предложил боцман, увидев, как Иохель встает со стула.

– Да нет, Петя, пойду я, устал что-то.

– Куда теперь, Моисеич, не думал еще? – спросил Охрименко, косясь на багровый рубец на левой кисти доктора.

– Куда-нибудь попробую устроиться, еще не думал. Спасибо тебе за всё, – сказал Иохель, попрощался и пошел по адресу, нацарапанному печатными буквами на обрывке газеты.

_____________________

[1] «Краткий курс истории ВКП(б)» – настольная книга каждого сознательного советского человека. Авторство приписывали И.В. Сталину.

[2] «Подождите. Можете мне помочь? Пошлете телеграмму? Моему другу. За это заплатят, конечно же». – Доктор разговаривает на «школьном английском» с ошибками, но мы его за это простим.

[3] Напишите моё имя, адрес госпиталя и слово «помощь». Больше ничего. Пожалуйста, не говорите никому.

[4] В хирургии держать крючки ставят начинающих, в переносном смысле – доверять только неквалифицированную работу.

[5] Обход с участием академика в клинике сильно перекрывает по количеству участников большой королевский выезд. Кто видел хоть раз, не забудет никогда.

[6] Для тех, кто забыл (или не читал) перечень персонажей из «Осени…» – доктор родился в 1913 году.

[7] Сева Новгородцев рассказывал эту историю, на авторство не претендую.

[8] В 1936 году Эриксон опубликовал первую статью о своем методе.

Глава 3

Как выяснилось, Синицын снял небольшой домик на окраине, который казался случайно сохранившимся кусочком Пиллау [1] с маленьким садом на заднем дворе – в нем даже стекла в окнах сохранились от прошлой жизни. Скорее всего, от неизбежных для завоеванного города неприятностей его спасло то, что в нем поселился кто-то из командования.

– Здравствуйте, Иохель Моисеевич, – поприветствовал Синицын доктора. – Проходите, тащ майор, помыться с дороги, пообедать чем бог послал. Вещи твои я из гадючника, в котором ты жил, забрал. Всё почистил, погладил, ничего не пропало.

Синицын вел себя так, будто они расстались накануне и он продолжил заниматься тем, чем должен: заботиться о чистоте, пище и уюте.

– Здравствуй, Сидор Иванович. За заботу спасибо. Помыться, это хорошо, а то я после этих путешествий уже чесаться начал.

– Так вода горячая есть, я подготовил. Утром как узнал, что пароход твой прибывает, так и начал готовиться. Вот и ванная, – он приглашающе распахнул дверь. – Всё на месте, мыло, мочалка новая, вот полотенце свежее. Мойтесь, тащ майор, белье принесу сейчас.

Мыться одной рукой было ужасно неудобно, но Иохель упорно тренировался, понимая, что чужие руки, с помощью которых можно будет помыться, найдутся не всегда.

Синицын закончил накрывать на стол одновременно с выходом доктора из ванной, Иохель услышал звякнувший о тарелку прибор.

– Ну вот, теперь пообедать, и все слава богу будет, – сказал Синицын, наливая в тарелку густой суп, от которого пахло давно забытым домашним уютом. – Водочки налить?

– Не надо, от водки голова болеть будет, – остановил Иохель Сидора.

– Ну и хорошо, а то водка тут дрянная, тащ майор.

– Так зачем же ты мне ее налить хотел?

– А другой ведь нет. Если выпить хочется, то и такую проглотишь.

– Прячь свою водку, Синицын. А суп вкусный, спасибо, – сказал Иохель, у которого горячая еда вызвала просто зверский аппетит. – Рассказывай, что там дома.

– А что рассказывать, как было, так и есть. Как телеграмму получили, Мария Ароновна, конечно, поплакала немного, а потом и говорит, мол, давай, Сидор, собирайся, раз сынок мой тебя зовет, так ты там должен быть ко всему готовым. А мне что, я чемоданчик собрал и поехал, много ли ума на то надо? А сестрицы Ваши, Иохель Моисеевич, тоже в порядке, деточки их здоровы, мужья трудятся. Приедем, сами увидите. Вы сейчас отдохните, а я схожу билеты до Москвы на завтра закажу.

– Какие билеты, Синицын? Мне еще надо из пароходства уволиться, а это не один день.

– Уволиться и по почте можно, я уже договорился, документы в Арзамас пришлют. А сейчас вот заявление только напишите, вот образец, я отнесу, там девчата хорошие, всё сделают.

Гляуберзонас давно заметил, что где бы ни появлялся Синицын, через очень короткое время он становился очень хорошим знакомым всяким писарям, каптерщикам, телефонистам и прочим нужным людям, которые оказывали ему (а через него и Иохелю) всякие мелкие, но нужные услуги вне очереди. Как Синицын рассчитывался, Иохель никогда не интересовался, воспринимая это приятным плюсом, уравновешивающим постоянное брюзжание ординарца. Вот и сейчас, Гляуберзонас был уверен, что и девчата из отдела кадров, и кассиры на вокзале, и неизвестные, сообщившие о прибытии парохода, и дворник, и еще куча всякого народа уже участвовали, сами о том не подозревая, в созданной Сидором Ивановичем системе.

Решать ничего не хотелось, желание было – отдаться течению и хотя бы на время про всё забыть. Иохель написал заявление, отдал Синицыну и отправился спать на старинную кровать, настолько широкую, что на ней легко уместились бы и четыре Иохеля.

* * *

Большую часть дороги до Арзамаса доктор проспал. Вроде и не ощущалось никакой слабости, но стоило только прилечь, и глаза тут же закрывались. Синицын где-то на краю слуха ругался с проводницей из-за холодного чая, будил его, они этот чай пили, чем-то закусывали, обедали в вагоне-ресторане, а после этого он опять проваливался в сон. «Спи, тащ майор, – сказал Сидор, – это гадость вся из тебя выходит, потому и в сон клонит».

В Арзамас они приехали рано утром, неожиданно для мамы – Иохель категорически запретил Синицыну сообщать ей о приезде. Впрочем, Сидор особенно и не спорил, а согласился с доктором, как показалось Иохелю, даже с некоторым облегчением.

Мария Ароновна, сразу же, едва успев поздороваться с сыном, начала бурную деятельность. Казалось, что она присутствует одновременно везде. Синицын, сославшись на усталость с дороги, тут же ушел к себе домой. Мария Ароновна дважды заставила Иохеля рассказать всю историю с подробностями, которые он смог вспомнить только сейчас. Она бы послушала рассказ (кусок истории с участием Андрея остался за кадром, Иохель понимал, что расспросы об этом точно затянутся на несколько суток) и в третий раз, но прекратил это уже Иохель, запросив пощады и еды.

Следующие дни прошли в визитах к родственникам, походам в поликлинику, где ему на всякий случай по старой памяти написали страшный диагноз, как сказал главный врач после стопки коньяка, «занимайся своими делами сколько надо, а мы потом напишем, что выздоровел, когда скажешь».

Через неделю Иохель заскучал. Безделие начало надоедать. Он пересмотрел свои старые учебники, исправил старую статью и отправил ее в «Вестник хирургии» в качестве пробного шара, а также написал знакомому раввину письмо с просьбой сообщить обстановку.

Арзамас Иохеля тяготил. Хотелось что-то делать, но здесь ему предлагали только место преподавателя в медицинском училище. Он уже привык сидеть под яблоней за домом после обеда и читать, но последние три дня что-то никак не давало ему перешагнуть восьмидесятую страницу «Анны Карениной», на которой его неизменно клонило в сон. Попытки найти «Лунный камень» и узнать, чем же там всё кончилось, не увенчались успехом: единственный экземпляр из городской библиотеки взяли почитать около полугода назад и не вернули.

Вот и сейчас он сидел в саду, уткнувшись в книгу и решая, что почитать еще, потому что страдания зажравшейся дамочки его не трогали совсем. Из полудремы его выдернул голос Синицына:

– Иохель Моисеевич, вставай, тебя там чухонец какой-то спрашивает.

Сонливость, навеянная бессмертным произведением зеркала русской революции [2], улетела, как и не бывало. Иохель вскочил из мягкого кресла, едва не зацепив головой ветку яблони. «Анна Каренина» улетела в траву.

– Что за чухонец? Где он? Что сказал?

– Да ничего не сказал. Вас спросил, а стоит у калитки, дылда белобрысая.

Иохель, не слушая дальше, чуть не бегом помчался к калитке. Там действительно стоял высокий блондин, по внешнему виду – явный прибалт, державший в правой руке средних размеров мешок.

– Sveiki, – поздоровался доктор на литовском в надежде порадовать земляка, если тот литовец.

– Здравствуйте, – с ужасным акцентом сказал незнакомец. – Я эстонец, не говорю на литовском, извините.

– Vabandage mind, – сказал Иохель. – На этом мой эстонский кончается. Тогда давайте говорить по-русски. Проходите в дом, пожалуйста.

Незнакомец прошел за Иохелем в дом и они сели в той комнате, которую Мария Ароновна отвела под гостиную. Мешок эстонец притащил с собой, не став оставлять его в прихожей.

– Я – Иохель Гляуберзонас, – представился доктор. – Пообедаете с дороги?

– Меня зовут Оскар Ундер, – в свою очередь представился гость. – Я не голоден. Чай, если можно.

– Синицын, чайник поставь, пожалуйста, – крикнул Иохель.

– Меня попросили передать посылку. Кто отправитель, я не знаю, мне сказали, Вы сами знаете. Так что – вот, – он пододвинул мешок поближе к доктору, – теперь это Ваше.

Конечно же, Иохель догадывался, кто отправитель посылки, настолько интересной, что ее не доверили почтовой службе, а отправили через полстраны нарочного. Впрочем, как раз почтальона эта ситуация не смущала нисколько. Он не спеша выпил две чашки чая, съел несколько пирожков с капустой, испеченных утром Марией Ароновной при помощи Синицына (процентов девяносто всей работы) и удалился, неспешно и с достоинством.

Мешок был завязан так хитро, что Иохель решил не копаться, а разрезать мешок.

– Сидор Иваныч, дай ножик, – попросил он.

– Да я сам, – ответил Синицын и одним движением разрезал веревку.

Иохель тут же начал доставать из мешка книги. Всего получилось одиннадцать разрозненных томов из собрания сочинений Маркса и Энгельса.

– И зачем его было тащить неизвестно откуда, – пробурчал Синицын, – этих Марксов и у нас в писчебумажном девать некуда.

– Это правильный Маркс, – ответил доктор, открыв книгу, лежавшую в стопке верхней и прочитав заголовок «Mind Body Healing and Rehabilitation» [3].

Беглый осмотр показал, что все книги напечатаны на тонкой папиросной бумаге, в один том основоположников учения влезало тысячи полторы страниц убористым шрифтом. Две трети текстов были на английском, оставшееся – на русском. Ни одной титульной страницы с годом издания или фамилией автора не было.

* * *

Почти неделя ушла на каталог полученного. Английский текст оказался труднодоступным: многие слова оказались просто непонятными. Русские тексты были относительно понятны, а одна книга оказалась сборником лекций для неподготовленных слушателей, где разжевывалось всё на уровне школьников.

С нее Иохель и начал. На первый взгляд всё было просто и понятно, но как только процесс перешел в практическую плоскость, тут же начались трудности.

Раппорт [4], описываемый автором как элементарное упражнение установить никак не удавалось – ни с Сидором, который сидел неподвижно, ни с мамой, которая сидеть не собиралась и понять важность упражнений не хотела. Уже и Сидор, выспросив про суть явления, заставил Марию Ароновну просыпать муку, а Иохель всё бился с этим проклятым раппортом и никак не мог его установить.

Но как же правы оказались диалектические материалисты, рассказывающие о непременном переходе количества в качество [5] – в один прекрасный день у него всё, начало получаться. С этого момента обучение пошло как по накатанной дороге. Иохель сам не мог нарадоваться своим достижениям, хотя и понимал, что впереди еще очень много всего.

Кстати пришла и весточка от московского раввина. Ветры в кремлевских коридорах начали дуть в другую сторону, евреев перестали считать виноватыми во всех бедах и можно было осторожно возвращаться к нормальной жизни.

Иохель начал собираться в Москву. Сначала на разведку, а потом, если повезет с работой, то и постоянно. На свет божий были извлечены фронтовые награды («Знамя» за отбитый налет непонятно откуда взявшихся немцев, «Отечественная война» второй степени за вылеченного маршала и три медали), грамоты, дипломы и прочее необходимое при поисках работы. Синицын, когда он отправлял его на вокзал за билетом, вдруг посмотрел на Иохеля и сказал:

– Тащ майор, я с тобой.

– А как же вот это всё, дом твой, хозяйство?

– Какое хозяйство, Иохель Моисеевич? Три курицы и два кролика? Да их Мария Ароновна оприходует в два счета. Если честно, тащ майор, я тут устал. Мама твоя, она, конечно, женщина очень хорошая, спорить не буду, но… ты не обижайся, но очень ее много вокруг.

Иохель Сидора понимал. Мария Ароновна могла утомить своей заботой кого угодно. Опять же, бытовые вопросы Синицын решал намного лучше его. С ним жить будет легче.

– Значит, бери два билета, так и быть, – сказал Иохель. – Собирайся. Поедем в Москву.

* * *

Столица встретила их неприветливо. Раннее утро брызнуло им в лицо холодным дождем и пронизывающим ветром, совсем не подходящим для начала июня.

– Ты, Иохель Моисеевич, здесь подожди пока, – остановил доктора на выходе из вокзала Синицын. – Чего под дождем мокнуть? Я сейчас схожу, насчет квартиры разведаю.

Сидор искал квартиру долго, Иохель уже было начал переживать за своего спутника. Но с Синицыным ничего не произошло. Наверное, он просто перебирал все возможные варианты и торговался за каждый рубль.

Маклер отвел их в коммуналку на Новой Басманной, показал комнату, забрал деньги и отдал ключи. Так Иохель снова стал москвичом. Конечно, предстояли хлопоты с пропиской и прочим, но он был уверен, что для Синицына это не станет большой проблемой. Комната была большой, с двумя окнами, перегороженной посередине двумя шкафами, и двумя полуторными кроватями с продавленными сетками. Ближе к входу стоял круглый стол, покрытый скатертью из такого потертого бархата, что разгадать первоначальный рисунок на ней было невозможно. Список мебели в комнате завершали три разномастных стула и расшатанный табурет. Кроме них, в коммуналке было еще одиннадцать комнат, громадных размеров кухня и один туалет с ванной.