Текст книги "Переулки старой Москвы. История. Памятники архитектуры. Маршруты"

Автор книги: Сергей Романюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Здесь жил философ Николай Александрович Бердяев. Он родился в состоятельной дворянской семье, сначала поступил в кадетский корпус (отец был офицером), но оставил его и поступил в университет, где, конечно, участвовал в революционных кружках, за что и поплатился – выслали, но недалеко, в Вологду, а потом в Житомир (куда только не ссылали бедных студентов царские сатрапы!).

В 1908 г. Бердяев приехал в Москву и поселился в доме № 1 в Армянском переулке, где прожил до 1911 г. и откуда переехал на Остоженку. Он активно включился в общественную жизнь, писал статьи в различных сборниках, участвовал в работе Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, посещал Литературно-художественный кружок и даже читал лекции в университете имени Шанявского. В то время его считали предвестником так называемого «мистического реализма». Не все, однако, принимали его поучения. Известный русский философ Иван Александрович Ильин вспоминал об этом времени: «Бердяева я знал еще в Москве, с 1908 года. Всегда тяготился его безответственными выдумками и его аутистической «религиозностью»; всегда ужасался от его публично-производимых бесстыдных телодвижений – языком, ртом и руками (он отличался судорожными, нервными движениями. – Авт.).Прозвище Бердяева в Москве было – „белибердяев”». Его современник, автор мемуаров Сабанеев, писал о таких «баловнях» интеллигенции, как Бердяев и другие: «…для интеллектуальной верхушки и примыкающих попутчиков. бывают „душки-тенора” – вроде Собинова, или „душки-наркомы” – вроде Луначарского. К сожалению, русская философия в подавляющем числе выделяла именно таких „душек” и очень мало серьезных мыслителей. Одним из последних „душек” – уже почти в мировом масштабе – был покойный Бердяев».

Соседнее домовладение (№ 3) было когдато небольшой усадьбой – здесь сохранились каменные палаты конца XVII в., принадлежавшие в 1701 г. стольнику И.И. Протопопову (без достаточных оснований ее связывают с Милославскими). Возможно, что, кроме двух каменных этажей, был и третий – деревянный, куда вела внутристенная лестница, идущая сейчас на чердак. Из семейства Протопоповых известен капитан-поручик лейбгвардии Семеновского полка Алексей Ильич Протопопов (1713–1781), его наследникам это владение принадлежало до 1783 г., когда его приобрел капитан лейбгвардии Преображенского полка Алексей Николаевич Щепотьев.

Николай Александрович Бердяев

В 1793 г. участок входит в состав владения Армянской церкви (№ 5) – он тогда назывался «отдаточным двором», его отдавали внаем для получения дохода. Его нанимателями были купцы Василий Омм (в 1802 г.), Иван Усачев (в 1816 г.) и др. Старые каменные палаты были двухэтажными, наверху находились жилые помещения, а внизу кладовые. В этих палатах в конце XVIII в. открылось первое армянское светское учебное заведение в Москве.

На протяжении XIX и начала ХХ в. их занимали различные мастерские, литография и пр. В 1984 г. здесь открыт интересный музей, посвященный истории московского освещения.

Соседним участком под № 5 в 1733–1735 гг. владел московский купец 1-й гильдии Федор Лукич Мыльников, который присоединился к компании, основавшей ткацкую фабрику на Посольском дворе на Ильинке по настоянию Петра I. В 1725 г. он ушел из компании и перевел часть производства с Ильинки сюда, в Армянский переулок. Позднее это владение принадлежало купцам, а в 1776 г. дочь основателя известного дворянского рода Л.Н. Лазарева Анна Сумбатова покупает его, и тут строится армянская церковь.

Армяне играли большую роль в товарообороте с восточными странами, и, как можно представить, они селились во многих городах Северо-Восточной Руси. Так, к примеру, в 1368 г. разбойники перебили «…Армен в Новегороде в Нижнем множество людеи и жен и детей, и товар их безчислено весь пограбиша».

В Москве впервые армяне, как кажется, упоминаются в летописном известии 1390 г.: «загореся посад за городом от Аврама некоего Ерменина». В XVII в. они, «арменя и греченя», ставились поблизости Варварки.

В петровское время происходил массовый переезд армян из страны, находившейся под турецким владычеством, в Россию. Они расселялись на юге, в основном в Астрахани, а также приезжали и в Москву, где издавна существовал армянский торговый двор. По указу Сената 1711 г. предлагалось «Персидский торг умножить и Армян как возможно приласкать и облегчить в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большего их приезда».

О росте армянского населения Москвы свидетельствует и появление армянских храмов. Армения была первой страной, которая признала христианство официальной религией, – это произошло в 301 г. Ее название – Армянская апостольская церковь, но в России ее часто называют Армяно-грегорианской по имени первого ее главы святого Григория Партева.

Первой в Москве была построена армянская церковь в центре Москвы, в Китай-городе, на месте теперешнего дома № 14 по Новой площади, на участке, которым владел армянин Богдан Христофорович Шабалов. Он в 1740 г. подал прошение о дозволении «построить в Москве собственным нашим иждивением небольшую каменную церковь на купленный моей Богдана Христофорова земле между Ильинской и Николаевской улиц; от чего не только в Армянском купечестве не малое умножение будет, но и в интересах Вашего Императорского Величества великая польза и прибыль от того купечества быть может».

Позволение дали, хотя русские церковные власти проявляли жесткую нетерпимость ко всему не «истинно православному», и еще в XIV в. митрополит Киприан наставлял мракобесов: «Арменьская же ересь гнуснейши паче всех ересей. такжде ниже дружбы имети с ними никаковой же. ни кумовьства не братьства», хотя отличия в практике религиозных отправлений были, как и в других христианских деноминациях, не очень значительны.

Армянская Воздвиженская церковь

Церковь, однако, уже построили, но православное духовенство, нетерпимое не только к другим религиям, но даже и к несколько отличающимся от православия христианским верованиям, добилось запрещения армянам-«досадителям» отправления служб и сноса церкви: «В Москве в Китае городе между св. церквами и монастырями на Ильинской и Никольской улице в палатах отправлялась по-армянски церковная служба и прочие таинства. крестили и иных законов прельщали и своим миром помазывали; и близ тех палат с Высочайшего разрешения соорудили на подобие православно-восточных церквей вновь свою церковь, которая с немалым украшением церковным пришла во окончание и крест поставлен, и в тое церковь приходят из народа немалое число…». Власти прислушались к мракобесам, и 16 января 1742 г. было «Высочайше повелено армянские церкви. все упразднить и вновь не строить». Только через 30 лет по челобитной ювелира Ивана Лазарева в 1770 г. Екатерина II дозволила выстроить армянские церкви в Санкт-Петербурге и Москве, «на таком основании, как и Католические церкви состоят». В 1771–1780 гг. великолепное здание армянской церкви возвел архитектор Ю.М. Фельтен в Петербурге на Невском проспекте, а в Москве армянская Воздвиженская церковь «иждивением дворянина Христофора Лазаревича Лазарева» была построена, по одним сведениям, в 1779 г., а по другим – в 1781 г. Авторство ее проекта приписывается также Фельтену, но среди его чертежей этой церкви нет. При обновлении церкви в 1829 г. ее украсил своими скульптурами И.П. Витали.

Считалось, что армянские церкви – они в официальных документах даже назывались не «церквами», а «кирками», как и лютеранские, – не могут использовать колокольный звон. Только в 1866 г. было позволено выстроить колокольню по проекту петербургского архитектора В.И. Собольщикова. В 1938 г. здесь все сломали и выстроили уродливое типовое здание школы.

С левой стороны от этого участка по всей линии Армянского переулка до перекрестка со Сверчковым располагаются основательные здания, выстроенные здесь в конце XIX – начале ХХ в. на бывшей обширной усадьбе (длина ее границы по переулку более 150 метров) известного государственного деятеля царствования Алексея Михайловича Артамона Сергеевича Матвеева.

Удивительным человеком был Артамон Сергеевич Матвеев. Все его выделяло из ряда царских придворных, это был, как писал историк Ключевский, «первый москвич, открывший в своем по-европейски убранном доме нечто вроде журфиксов, собраний с целью поговорить, обменяться мыслями и новостями, с участием хозяйки и без попоек, устроитель придворного театра». Он происходил из незнатного рода и выдвинулся только благодаря своим способностям, уму, талантам, настойчивости. В 16 лет он уже при царском дворе, находился при Алексее Михайловиче, с которым у него установились дружеские отношения, пожалован стольником, потом думным дворянином, ближним боярином.

Матвеев отличался и в военном деле, и в гражданском, и в посольском. В разное время он руководил важнейшими приказами: Малороссийским, Аптекарским, Стрелецким, Посольским и другими, и многие документы подписывались: «По указу великого государя и по приказу боярина Артамона Сергеевича Матвеева». Царь Алексей Михайлович был весьма близок с боярином: известно его письмо, в котором он обращался к нему «друг мой Сергеевич!» и писал: «Приезжай к нам скорее: дети мои и я без тебя осиротели; за ними присмотреть некому, а мне посоветовать без тебя не с кем». Н.И. Новиков, издавший письма царя, сообщал, что таких писем много находится в доме, принадлежавшем Матвееву. «Но где же эти бумаги, эти драгоценные письма? – продолжал он. – Все это погибло безвозвратно…»

Артамон Матвеев был образованнейшим человеком своего времени, придававшим большое значение становлению медицины, собравшим обширную библиотеку, написавшим несколько исторических трудов.

Каменные палаты в окружении хозяйственных построек занимали крайнюю южную часть усадьбы (часть их находилась там, где теперь проходит Сверчков переулок), а на всей остальной площади находился обширный сад. У Матвеева была и домовая Троицкая церковь, называвшаяся «на Поварне», она находилась поблизости от усадебной кухни; иногда ее называли «на Пивоварнях» или «в Пивоваренной». Церковь стояла в саду, на подклете, украшена одной главой и находилась недалеко от главного дома, примерно в пяти саженях, к ней от дома вел каменный переход на арках. По словам очевидцев, церковь была «украшена редкостной живописью». О ее внешнем виде до некоторой степени можно судить по Спасской церкви на окраине Москвы (Рябиновая улица, 18). В 1673 г. Матвеев приобрел у Федора и Петра Пушкиных село Манухино под Москвой и через три года построил там замечательную каменную церковь Спаса, по которой село стало называться Спасским-Манухином. Можно предположить, что ее автором был зодчий Иван Кузнечик, строивший и Никольскую «в Столпах» церковь напротив матвеевской усадьбы, и усадебную церковь Троицы у него.

Артамон Сергеевич Матвеев

В 1722 г. Троицкая «на Поварне» церковь значится в списке запечатанных по указу Петра I, в 1737 г. числилась при доме князя Василия Ивановича Мещерского. Со временем она все больше и больше ветшала: «большая трещина в алтаре, многие окна заложены кирпичом», и уже в 1776 г. митрополит Платон распорядился об упразднении ее, но владелец дома – тогда им был князь Петр Мещерский – не согласился с этим приговором, так что службы в ней продолжались до 1785 г. Церковь была на содержании владельца дома: так, например, ежегодная руга (ругой называлось содержание церковного причта) священнику состояла из денег 8 рублей, муки ржаной 8 четвертей (русская мера сыпучих тел четверть – это почти 200 литров), крупы овсяной 3,5 четверти, солода 1 четверть, муки пшеничной 1 четверть, мяса 3 пуда, баранов 6, масла коровьего полпуда, конопляного полведра, выдавалась шуба баранья на два года, соли пуд, а для жительства предоставлялась горница с сенями. В 1785 г. вдова князя Сергея, брата Петра Мещерского, сама попросила разрешения ветхую церковь разобрать, а утварь передать в село Лотошино, где у Мещерских было большое имение.

Гробница Артамона Сергеевича Матвеева

С именем Матвеева связаны и первые в России театральные постановки: в доме был домашний театр, на сцене которого выступали его дворовые люди и иностранцы, и он устраивал представления для царя Алексея Михайловича в Кремле и в Преображенском.

Дом Матвеева также выделялся из многих других в городе, что отмечали иностранные путешественники. Так, по словам Якова Рейтенфельса, из всех боярских домов Москвы «пальма первенства вполне заслуженно принадлежит изящнейшему дворцу боярина Артамона Сергеевича». Бернгард Таннер, бывший в Москве в 1678 г., пишет, что в Москве «много также каменных и деревянных хором, принадлежащих боярам и иноземцам, и садов. Лучше всех других красивые хоромы Артемона Сергеевича». Иоанн Арнольд Брандт рассказывает, что когда они были со своим послом в доме окольничьего Артемона, то посол прошел между длинным рядом поставленных в знак почета слуг двумя покоями в кабинет к Артемону, обитый внутри материей, со сводчатым потолком, как в капелле. «Там мы оставили посла с окольничим наедине. Мы в это время были во втором ближайшем покое с деревянным полом из квадратных половиц; посередине висела сделанная из оленьих рогов люстра, а кругом были разные попугаи и иные прекрасные птицы в нарочно для них сделанных клетках; была также прекрасная, большая кафельная печь и разные образа с поставленными восковыми свечами, большое зеркало и длинный, широкий, испещренный разными историями и художественно сделанный стол».

В XIX в. опубликовали опись имущества, находившегося в матвеевском доме, в которой перечислены множество «шафов» (шкафов), богато украшенных, других предметов мебели, серебряной посуды и прочего. В доме была и картинная галерея, которую также описали дьяки: они особо отметили портреты, в числе которых были «персоны королей Польских Михаила да Яна», пять полотен, «а на них персоны немецкие поясные», тут же была и некая «персона молодая в шляпе с перьи, стоящая», не упустили они и «персону боярина Ильи Даниловича Милославского» (того самого, который ненавидел Матвеева), а также портреты самого Матвеева и его детей: «Да в четырех станках полотна, а на них написано: Артемон в служилом платье, стоячей. На другом полотне он же в служилом платье поясной. На двух полотнах дети его, Иван да Андрей стоячие».

Кроме портретов, в галерее находились и такие картины, как, например, «как Иосиф бежал от Петерфиевой жены» (на библейский сюжет), «Целомудрие, а в правой руке написан скипетр» и «написана Весна, в руках сосуд с травами».

Адольф Лизек, секретарь австрийского посольства, в 1675 г. свидетельствует: «Украшением ему были не только картины и образа немецкой кисти, но и часы, представлявшие любопытное зрелище по различному своему устройству. У других русских в комнатах едва ли что подобное увидишь. Один только этот боярин и заявляет свою особенную любовь к иностранцам». Дом Матвеева часто посещали иностранные послы, и здесь проводились важные дипломатические встречи и переговоры.

Иностранцев встречал не только хозяин дома, но и его жена Екатерина Гамильтон, из старинного шотландского рода, выехавшего в Россию. Домашние нравы его дома сильно отличались от общепринятых тогда – на Руси женщины могли находиться только на женской половине дома и не общались с гостями, но у Матвеева не было той обычной замкнутой теремной жизни.

В доме боярина жила Наталья Кирилловна Нарышкина, родственница жены Матвеева: ее дядя Федор Нарышкин был женат на племяннице жены Матвеева Евдокии Гамильтон. Как рассказывается, к своему другу в хоромы в Столповом переулке запросто приходил царь Алексей Михайлович, и во время одного такого посещения он – вдовец после смерти жены Марии Милославской – увидел Наталью Нарышкину и задумал жениться на ней.

В последнее время появились сомнения в правдоподобии этого рассказа, хотя его подтверждает и современник, иностранный путешественник, пересказывавший слухи, ходившие тогда в Москве: «В 1671 году, во время нашего пребывания в Московии, Алексей, оплакав достойным образом покойную жену свою, вознамерился жениться во второй раз и приказал всем прославившимся своею красотою знатным девицам собраться у Артамона Сергеевича. Когда те все собрались, то царь потаенным ходом пришел к Артамону в дом и, спрятавшись в тайнике (откуда, однако, ему была видна комната, назначенная для женщин), тщательно рассматривал не только по отношению к одной внешности, но и по отношению к духовным качествам и поведению все это красивое, хотя и не воинственное женское войско, а когда они поодиночке проходили мимо того окошка, из которого он смотрел, то он заботливо вглядывался, сколько в каждой из них искусственной и природной красоты. Алексей, будучи проницательного ума. с первого же раза избрал себе в сожительницы Наталью Кирилловну и так же скоро приобрел и ее любовь чрез подарки, достойные столь великого государя. Наталья некоторое время не знала о своем счастье, пока царь, несколько недель спустя, рано утром, не прислал к Артамону на дом нескольких бояр с придворными каретами в сопровождении небольшого отряда конницы и трубачей. Новоизбранная невеста жила здесь, совершенно не зная того, что ей предстояло, и спокойно спала глубоким сном. Шафера, сообщив Артамону о почетном поручении, возложенном на них от царя, вместе с тем усердно просили поскорее отпустить их по исполнении поручения во дворец с невестою. Артамон, конечно, не мог противиться царской воле, к тому же столь благородной, и, разбудив спящую крепким сном Наталью, объявил ей о намерении царя, на которое она и не замедлила в высшей степени благоразумно согласиться, находя это неизбежным. Тогда ее поскорее одели в царское одеяние, привезенное из дворца, дабы народ видел ее пышно наряженной, и повезли с небольшим количеством ее прислужниц в царский дворец. Одеяние это, разукрашенное драгоценными камнями, было от того так тяжело, что она несколько дней жаловалась, что оно чуть не обломало ей все кости. По приезде она тотчас же отправилась с царем в церковь, где в присутствии лишь немногих близких лиц царским духовником было совершено венчание». Но, похоже, это происходило не так.

По традиции по всему государству отобрали пригожих девушек, пригласили в Москву и устроили смотрины. Сохранился любопытный документ, в котором приводятся списки девушек и порядок их представления: «178 (1669) г., ноября в 28 день, по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича, всеа великия и малыя и белыя России самодержца указу, девицы, которые были в приезде в выборе и в котором месяце и числе, и им роспись».

Согласно этой «росписи», представлены были 62 девушки, и их смотрели в продолжение почти пяти месяцев, с 28 ноября 1670 г. по 17 апреля 1671 г. В один день представлялись от одной до шести девушек. Наталья Кирилловна Нарышкина, которая, как рассказывают, еще до этой процедуры понравилась царю, была представлена, как свидетельствует «роспись», «февраля в 1 день. Думного дворянина Замятни Федоровича Леонтьева дочь Овдотья, Ивана Федорова сына Нащокина дочь Марья, Кирилова дочь Нарышкина Наталья, Андреева дочь Незнанова Дарья».

После выбора Натальи Нарышкиной венчание происходило только через много месяцев, так как обнаружились подметные письма, обвиняющие Матвеева, и требовалось время, чтобы с ними разобраться. В это время Наталья Нарышкина, надо думать, жила у своего родственника и защитника в доме в Столповом переулке, а 22 января 1671 г. состоялся обряд венчания царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной в Успенском соборе Московского Кремля.

После кончины царя в 1676 г. и воцарения сына Марии Милославской Федора в силу вошли враги Матвеева князья Милославские. Матвеева обвинили в волшебстве и в умыслах на жизнь царя Федора и сослали, а имущество конфисковали. Как писал его биограф, неприятели его «видели, что Матвеев умом и знанием науки государственнаго правления всех их превосходит; что он долговременною службою и дознанною верностию к государю был всегда полезен отечеству, и что, как необходимый для царя Феодора, по-прежнему доступен в комнаты государевы, – чего они весьма не желали и страшились». Его сослали в далекий Пустозерск, где он находился в немыслимо тяжких условиях: «Отвели ему черную, холодную с полуразвалившеюся печью избу, в которой от угара часто с сыном лишался он чувств, а от нестерпимого холода отмораживал ноги; караул обходился с ним весьма жестоко. Его лишали пищи и одеяния и довели до того, что он заразился цинготною болезнию. Стужа и голодная смерть наперерыв, так сказать, оспоривали в нем добычу свою. Простой, нагольный, изорванный тулуп едва прикрывал изнеможеннаго и дряхлаго старца, который еще недавно облачался в великолепную, золотом шитую боярскую одежду! Голод особенно довершал жестокость его участи: не имея у себя ни копейки денег и окруженный немилосердой стражею, радушный гостеприимец и кормитель бедных сам истаевал от голода!»

Его судьба была описана в нескольких книгах, изданных в XVIII и XIX вв., первой из которых была книга под названием: «История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергиевича Матвеева, состоящая из челобитен, писанных им к царю и патриарху, также из писем к разным особам. С приобщением объявления о причинах его заточения и о возвращении из оного», появившаяся в типографии Н.И. Новикова в 1776 г. и написанная, вероятнее всего, его сыном.

Через шесть лет, благодаря заступничеству крестницы Матвеева невесты царя Марфы Апраксиной, смягчили режим его ссылки и перевели в городок Лух, ныне в Ивановской области; в городке сохраняется дом, где жил Матвеев. После смерти Федора Алексеевича 17 апреля 1682 г. и провозглашения его сводного брата Петра царем позволили царице Наталье Кирилловне вызвать своего друга и советника Матвеева в столицу. Он прибыл туда вечером 12 мая и только начал знакомиться с положением в городе, как через два дня, 15 мая, в Кремль ворвалась толпа вооруженных стрельцов, подстрекаемых царевной Софьей и Милославскими.

Матвеев пытался было убедить стрельцов прекратить бунт, но его на глазах царской семьи и малолетнего Петра схватили, бросили на подставленные копья, выволокли под крики стрельцов: «Вот боярин Матвеев идет! Дайте ему дорогу!» – на Красную площадь и изрубили в клочки.

Его верный слуга-арап вечером собрал останки своего любимого хозяина и принес в приходскую церковь, где его отпели и похоронили рядом.

Позднее усадьбой в Армянском переулке владел сын Артамона Матвеева Алексей, чья дочь Наталья вышла замуж за князя Василия Петровича Мещерского, в роду которого усадьба находилась много лет.

В конце XVIII в. ее купил Лазарь Лазарев (см. Армянский переулок, 2), потом она перешла к сыну Екиму, а от него – к внукам Ивану, Лазарю и Христофору. Дочь последнего Елизавета Лазарева-Абамелек поделила эту большую усадьбу на три части, застроенных в конце XIX – начале ХХ в. большими доходными домами. Дом № 7 был выстроен в 1899–1900 гг. по проекту архитектора А.В. Иванова. Иногда сообщается, что здесь жил знаменитый русский физик П.Н. Лебедев, однако это ошибка.

В советское время этот дом стал «домом коммуны ЦК и МК Всероссийского союза металлистов», но там квартировали не только металлисты. Уже в октябре 1918 г. коммунисты организовали химическую лабораторию под руководством химика и революционера А.Н. Баха, которая поместилась на трех этажах этого дома. Впоследствии она превратилась в большой институт – физико-химический, переехавший на Воронцово поле и продолжающий традиции лаборатории в работе над военными технологиями.

Другую часть усадьбы Лазарева-Абамелек занял крупный доходный дом, выходящий на три переулка – Армянский, Архангельский и Сверчков, о котором рассказывал живший там мальчиком будущий писатель Юрий Нагибин. Три этажа дома выстроены в 1874 г. (архитектор А.Е. Вебер), в нем были и квартиры, и винные склады в подвалах (я еще помню так занимавшее меня, мальчишку, зрелище мытья бутылок). В 1924 г. он назывался домом-коммуной ОГПУ, и там насчитывалось 705 жильцов. Позже оно было надстроено, а в конце 1970-х гг. это когда-то жилое здание приспособили для учреждения.

В глубине двора на другом углу Сверчкова переулка расположено здание (№ 11) – памятник архитектуры. Предполагается, что здесь были палаты бояр Милославских, в XVIII в. владельцами палат были устюжский воевода, коллежский советник Я.И. Дашков, М.В. Дмитриев-Мамонов, князь Д.А. Волконский, коллежский асессор Н.А. Глебов, а с 10 марта 1790 г. капитан флота 2-го ранга князь Иван Сергеевич Гагарин.

С переходом этого владения к князьям Гагариным главный дом стал коренным образом перестраиваться под руководством архитектора М.Ф. Казакова, и в его объем были включены старые палаты. Их декор, восстановленный реставраторами, можно видеть за колоннами, поддерживающими балкон в центральной части здания.

По словам исследователей творчества Казакова, оно «несет на себе печать былого изящества и спокойной, благородной простоты, столь привлекательных в произведениях» этого архитектора.

В конце 1810 г. (22 декабря) этот дом покупает у братьев Григория и Сергея Гагариных за 55 тысяч рублей мать будущего поэта Е.Л. Тютчева, которая незадолго перед тем продала большое владение в Хитровском переулке (см. главу IX) и переехала со всей семьей сюда.

Лето Тютчевы проводили в своей усадьбе Овстуг, а по зимам жили в собственном московском доме – «одним словом, зажили тем известным образом жизни, которым жилось тогда так привольно и мирно почти всему русскому зажиточному, досужему дворянству, не принадлежавшему к чиновной аристократии и не озабоченному государственной службой, – рассказывал И.С. Аксаков в биографии Тютчева. – Не выделяясь ничем из общего типа московских боярских домов того времени, дом Тютчевых – открытый, гостеприимный, охотно посещаемый многочисленной родней и московским светом – был совершенно чужд интересам литературным, и в особенности русской литературы».

Но наставником Феди Тютчева был неординарный человек – Семен Егорович Раич, поэт, переводчик, издатель, педагог. «…Провидению угодно было вверить моему руководству Ф.И. Тютчева, вступившего в десятый год жизни, – вспоминал Раич. – Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня; года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, – так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум!»

Раич готовил своего воспитанника в университет, где он в качестве вольнослушателя присутствовал на лекциях с осени 1817 г., а с ноября 1819 г. – он уже своекоштный студент, но совсем скоро, через два года, Тютчев подает прошение о разрешении ему держать выпускные экзамены, которые он выдерживает и получает «кандидатское достоинство». В феврале 1822 г. он в сопровождении отца приехал в Петербург и был зачислен на службу в Государственную коллегию иностранных дел «с переименованием в губернские секретари». Он останавливается в доме дальнего родственника, героя Отечественной войны графа Остерман-Толстого, потерявшего руку в сражении при Кульме. Именно он испросил для Тютчева место сверхштатного чиновника дипломатической миссии в столице королевства Баварии Мюнхен, куда он уехал 11 июня 1822 г. «Странная вещь – судьба человеческая! – писал он родителям. – Надобно же было моей судьбе вооружиться уцелевшею Остермановою рукою, чтобы закинуть меня так далеко от вас!» Тютчев провел за границей 22 года, лишь ненадолго приезжая в Россию в отпуск.

Дом этот тесно связан с памятью о декабристах. В приезды в Москву Д.И. Завалишин останавливался обычно у мачехи Л.В. Толстой на Большой Грузинской улице либо у ее сестры Е.В. Тютчевой здесь, в Армянском переулке. Он вспоминал, как привез из Петербурга рукопись «Горя от ума»: «Привезенным мною экземпляром немедленно овладели сыновья Ивана Николаевича, Федор Иванович, Николай Иванович, офицер гвардейского Генерального штаба, а также и племянник Ивана Николаевича Алексей Васильевич Шереметев, живший у него в доме». Член Союза благоденствия А.В. Шереметев жил с матерью Надеждой Николаевной, урожденной Тютчевой, и сестрами; женатый на его сестре Анастасии И.Д. Якушкин вспоминал, как его арестовали: он был в этом доме и вечером 10 января 1826 г. «спокойно пил чай дома, вдруг вызвал меня полицмейстер Обрезков. Я зашел в сопровождении полицмейстера проститься с женой, сыном и тещей». Его жена после ареста прожила здесь вместе с детьми около года.

В уцелевшем после пожара 1812 г. здании в конце года разместилась Московская практическая академия коммерческих наук – учебное заведение для детей мещан и купцов. Она расположилась на втором этаже, а первый и третий – «в видах экономии» – были отданы внаем. Академия занимала дом Тютчевых до ноября 1814 г.

В 1831 г. Тютчевы решили продать этот большой дом: «7 апреля надворная советница Екатерина Львова продала Московскому попечительству о бедных духовного звания для благотворительного заведения в пользу бедных духовного и разного звания людей крепостной свой каменный трехэтажный дом на белой земле» за 81 тысячу рублей.

Попечительство устроило в нем богадельню, называвшуюся по фамилии благотворителя Горихвостовской. Рассказывается, как Д.Н. Горихвостов спросил у митрополита Филарета, что нужно сделать, чтобы войти в Царство Небесное, на что митрополит ответил: вытри слезы вдов и прислушайся к вздохам сирот. Он так и сделал: пожертвовал большую сумму на устройство богадельни для вдов и сирот священников. Она стала одной из лучших в Москве: «Высокие, светлые, просторные залы старинного барственного дома, со всеми остатками древней роскоши: прекрасным паркетом, громадными трюмо, мраморными колоннами и подоконниками, служат богаделенными палатами, в которых размещены древние старушки где по 4, где по 6, и не свыше как по 8 человек, смотря по размеру комнат. У каждой чистенькая постель и свой особый уголок со столиком или шкапчиком, сундуком и двумя-тремя стульями на случай гостей. Харчи простые, но здоровые и сытные: щи с мясом, каша, жареный картофель. Что касается отдельных квартир для вдов с детьми, они состоят каждая из одной или двух комнат». В 1832 г. в северной части дома построили церковь св. Дмитрия Солунского (соименного благотворителю).

Богадельня оставалась здесь и в 1920-х гг., но называлась уже Домом соцобеспечения, почему-то имени Некрасова. Об этом доме однажды рассказывал Илье Ильфу знакомый, участвовавший в концерте для его обитателей: «Вспомнил, как в комнату, где стояло потрепанное пианино, бесшумно сползались старушки в серых, мышиного цвета, платьях и как одна из них после каждого исполненного номера громче всех хлопала и кричала «Биц!» Ну, и еще последняя, совсем уже пустяковая деталь: парадная дверь была чертовски тугая и с гирей-противовесом на блоке. Я заприметил ее потому, что проклятая гиря – когда я уже уходил – чуть не разбила мне футляр со скрипкой. Прошло некоторое время, и, читая впервые „Двенадцать стульев”, я с веселым изумлением нашел в романе страницы, посвященные „2-му Дому Старсобеса”. И до сих пор я не могу избавиться от галлюцинаций: все чудится, что Альхен и Паша Эмильевич разгуливают по двору невзрачного особняка в Армянском переулке».