Текст книги "«По полю танки грохотали…». «Попаданцы» против «Тигров»"

Автор книги: Сергей Константинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он неожиданно встал и довольно быстро подошел ко мне. Я невольно съежилась, потом быстро распрямила спину. Не хватало еще, чтобы этот упырь решил, что я его боюсь. То есть боюсь, конечно, но ему этого знать не обязательно.

– Наташ, что случилось?

Тихо так, доверительно. Прям добрый дедушка, блин.

Терять мне было нечего, и, глядя ему прямо в глаза, я поинтересовалась:

– Парнишку вы за что убили? Что он такого о вас узнал, что надо было лишать жизни человека, которому двадцати пяти еще не исполнилось?

Кажется, от моего вопроса он офигел – лицо отодвинул и недоуменно моргнул. Актеришка хренов!

– Наталья, вы себя нормально чувствуете?

Угу, просто превосходно! Как можно себя чувствовать, после того как обнаружишь труп своего знакомого в луже крови?

– Кого убили-то?

– А то вы не знаете, – пробормотала я, а в голову уже стали закрадываться сомнения: а может, этот самый шеф и в самом деле ни при чем?

Я рассердилась. Да ну, как это – ни при чем? Я попросила Сильвестра узнать об этой конторе, его убили – что тут еще, спрашивается, думать?!

– Так кого убили?

– Сильвестра…

Только сейчас я поняла, что не знаю даже фамилии хакера. Сильвестр – и Сильвестр, кажется, это все-таки было именем, а не ником…

– Только не делайте вид, что вы не знаете, кто такой Сильвестр.

– Я знаю, кто такой Сильвестр. – Он отодвинул стул и уселся рядом. – Не далее как вчера мы успешно отразили его хакерскую атаку на наши сервера, но… Послушайте, Наталья, а вы ничего не перепутали? Расскажите-ка мне все последовательно и, по возможности, внятно.

– Антончик? Приветствую. Это Вовк беспокоит. Прости, дружок, но у меня тоже срочное.

Интересно, он ко всем так? «Антончик», «милочка», «дружок»…

– Дело вот в чем. Убийство. По адресу…

Он прикрывает трубку рукой:

– Какой адрес?

Адрес, как ни странно, я помню – обычно запоминание у меня происходит «ногами», как называет это моя мама: я прекрасно помню, куда надо идти, но вот назвать улицу и номер дома не могу. Но почему-то адрес Сильвестра буквально отпечатался в моей памяти, хотя, кажется, на табличку я даже не смотрела.

Я называю, он повторяет.

– Да. Нет. Нет, что ты. Просто девочка одна зашла и увидела, и, боюсь, наоставляла там кучу следов. Да. Не знаю…

Он снова поворачивается ко мне:

– Как его убили-то?

Как? Застрелили. Только крови почему-то было слишком много. А может, ее всегда столько? Меня снова начало мутить.

– Девочка не может пока ответить… Понятное дело, она испугалась, и смотреть на такое не очень-то приятно. Ну, конечно, даст. Она у меня в кабинете. Только, Антон, поаккуратнее с девочкой. Она очень… э… ценный экземпляр, мы на нее возлагаем большие надежды… Конечно, будет здесь ждать. Под моим личным присмотром.

Ах, стало быть, я – экземпляр?! И меня, между прочим, никто не спрашивает, собираюсь я давать показания или нет! А вот…

Вспышка моя погасла так же быстро, как и возникла. Конечно, я дам показания – куда я денусь? И, по большому счету, мне следует сказать Анатолию Андреевичу «спасибо» – он только что сделал меня из главной подозреваемой свидетельницей. А то, что он отнесся ко мне так… утилитарно… Так я для него и в самом деле – предмет исследования, что в этом оскорбительного? Разве что ненароком возникшая ассоциация с лабораторной крысой. Так и в этом ничего зазорного нет: как далеко бы ушла наука, не будь у нее этих белых, хвостатых, бессловесных жертв. А я, во-первых, словесная, во-вторых, я тоже служу великой цели (по крайней мере на это очень хочется надеяться). А в-третьих, крыс-то никто не спрашивал, а я вроде как варюсь во всем этом по своей воле.

– И что?

Увлекшись размышлениями, я не заметила, что Анатолий Андреевич уже прекратил телефонный разговор.

– Что – что? – угрюмо буркнула я.

– Чего ты за Виктором-то следить стала? Решила небось, что это он твоего Сильвестра уконтропупил, причем из ревности? А?

Щекам стало жарко. Он что, меня за полную дуру принимает, что ли?! Хотя, кажется, дура я и есть…

– Согласен, дурацкая шутка. Я понимаю, ты решила, что мальчика грохнули мы, потому что он на нас какой-то компромат нарыл. Вот вроде неглупая ты девочка, Наташа, а ведешь себя, как будто тебе не двадцать четыре, а пятнадцать, честное слово. Во-первых, как я уже говорил, приятель твой сервера наши взломать не сумел…

– Ну, это еще неизвестно, – буркнула я себе под нос.

Анатолий Андреевич качнул головой, но на этот выпад не ответил.

– А во-вторых, чем, спрашивается, он мог нам навредить? Мы ничем противозаконным не занимаемся. Нету у нас в государстве, понимаешь ли, таких законов, которые запрещали бы производить наложение личностно-психологической матрицы. Просто потому, что, кроме нас, нашей конторы, никто этого делать не умеет. Так что, – он пожал плечами, – никаких резонов убирать его у нас не было. По всем законам мелодрамы мне сейчас полагается спросить: «Ну, что мне сделать, чтобы убедить тебя в том, что я говорю правду?!», причем тон выбрать наиболее патетический. Но мелодраму я не люблю, поэтому без всякой патетики заявляю: мне абсолютно наплевать, что глупая девочка Наталья Нефедова думает о моей конторе и обо мне лично. Может, грубо, зато правдиво. Если бы твой Сильвестр мог помешать делу всей моей жизни, я бы не только не колеблясь отдал приказ его убрать, но и, при необходимости, сделал бы это собственными руками. Заметь, я говорю не «убить», а «убрать», как убирают, скажем, перегородившее дорогу бревно.

Один из телефонов, стоявших на столе, зазвонил. Старинный телефон с дисковым набором номера – интересно, есть ли в городе хотя бы еще один такой?

– Да. Да, – отрывисто бросал в трубку шеф Виктора, а я размышляла. Мне почему-то казалось, что он говорит правду, что, если бы Сильвестра «убрали» по его приказу, он не стал бы скрывать этого от меня. Но вообще – какой же это страшный человек! Ведь он, при необходимости, пожертвует не только незнакомым ему человеком, таким, как Сильвестр, или, к примеру, я. Он и Виктором так же запросто пожертвует.

– Терехина немедленно ко мне, – бросил последнюю фразу Анатолий Андреевич и положил, наконец, увесистую трубку. Такой если по голове двинуть – мозгов не соберешь. Блин, о чем это я?! Я же не собираюсь бить его телефонной трубкой?!

– Думаешь, какое я чудовище? – он уставился на меня поверх очков. Очков! И это в наши дни, когда операцию по коррекции зрения не делает себе только ленивый или тот, кому нельзя по медицинским показаниям, да и те используют контактные линзы. Он что, на самом деле настолько поглощен своей работой, что до остального ему просто дела нет? Или, просто демонстрирует это всем?

Мое молчание шеф понял по-своему.

– Да думаешь, думаешь, не стесняйся. Только ведь и тебе приходилось убивать, верно? Расстреливать из пулемета, из пушки, давить гусеницами танков… Ты ведь не станешь отговариваться тем, что все это было понарошку, и что ты не считала тех людей по-настоящему живыми?

Я вспомнила неприятный чавкающий звук, с которым под гусеницами моего танка гибли вражеские солдаты, и невольно вздрогнула.

Анатолий Андреевич удовлетворенно кивнул.

– Но ведь это были враги…

– А враги что – не люди, что ли? Но ведь в тот момент ты не думала о том, что у кого-то из них осталась жена и куча маленьких детишек, которым, возможно, после смерти кормильца будет нечего есть. А что у кого-то другого осталась старушка-мать, которая не переживет известия о смерти единственного сына.

– Но это же были враги! Они хотели захватить нашу Родину! Они…

– Да, – мягко и довольно тихо ответил Анатолий Андреевич. – Это – враги. Которые хотели уничтожить нашу Родину. А для меня те, кто хочет помешать нашему проекту, такие же враги, которые хотят помешать мне спасти Родину. Лично я никакой разницы не вижу.

Он замолчал. Я тоже не знала, что сказать. В этот момент открылась дверь и вошел Виктор.

Глава 9

Россия, недалекое будущее. Наталья

– Наталья, если ты хочешь и в самом деле принести какую-то пользу, тебе придется следовать правилам.

Виктор повторяет это уж не помню в какой раз. Да и мне уже надоело повторять ему, что, по моему мнению, новичков как раз следует «посылать» в самый конец войны, а ему – не надоело возражать, что новичков «откатывают» на сорок первом, максимум сорок втором году.

Однажды он не выдержал и заявил мне, что, если я думаю, что как раз в сорок первом можно настолько повлиять на исторический процесс, то чего ж я так рвусь в сорок четвертый или в сорок пятый. Как ему объяснишь, что мне просто интересно…

Вообще Виктор не в настроении: ему здорово досталось от Анатолия Андреевича за то, что он играет. То есть играл в тот самый день, когда убили Сильвестра, а я повела себя так по-глупому, проследив Витька до его конторы.

К тому же он, кажется, здорово обижен на меня: как я, сволочь такая, могла такое даже представить – что его драгоценный Анатолий Андреевич может быть причастен к убийству Сильвестра. Впрочем, на Анатолия Андреевича я «гоню» зря: нормальный дядька, прикольный даже. Кое-что рассказал мне. Вернее, рассказал-то он довольно много, только вот увлекся настолько, что вскоре я полностью потеряла нить повествования. Вот такое вот я «блондинко». Хотя и шатенка.

Виктору Анатолий Андреевич запретил играть строго-настрого. Это случилось при мне, и он не только не орал, даже не повысил голос, но в кабинете аж холодно стало.

И хотя стало жутко интересно – почему, но спросить Витька я не рискнула.

Зато мне Анатолий Андреевич порекомендовал играть «максимально плотно», и я, как ведомая на заклание овца, даже не подумала возразить. Взяла на работе отпуск, наготовила кучу еды – ведь играть мне предстояло «под присмотром», с этим я тоже не стала спорить. Под присмотром – так под присмотром, мало ли что может произойти, уж больно много они все недоговаривают.

Единственное, на какой «протест» меня хватило – это попытаться убедить Виктора в том, чтобы мне разрешили все-таки влезть в сорок четвертый год.

Но «по-хорошему» не получалось: Виктор стоял на своем, не желая ничего пояснять, а его «отмазка» про новичков была и в самом деле просто «отмазкой». Я – прежняя, такая, какой была всего несколько дней назад, – или закатила бы скандал, или постаралась раздобыть где-то шлем с перчатками и играть самостоятельно. Но сейчас я стала чуть-чуть умнее (ну, а может, мне просто в очередной раз так казалось), и, попросив Виктора сварить мне кофе – он и в самом деле варит его куда вкуснее, чем я, почти не выбирая, ткнула мышкой.

Советский Союз. 23 марта 1944 года, район города Скалат. Наталья

«Валентайн» – не танк, танчик. Маленький – в человеческий рост. Легонький, до шестнадцати тонн не дотягивает. Да и просто – красивый. Или, может, так только я думаю – потому как девушка? Помнится, еще в бытность мою студенткой однокурсники здорово ржали, когда я сказала, что светодиоды – красивы. Все-таки мужики – существа ни разу не романтичные, и в красоте ни хрена не понимают. Загляденье, а не машинка, и я лично надаю по шее каждому, кто скажет мне, что это не так.

Ну, да, конечно, девушки любят маленькие машинки – такие, чтобы их было удобно парковать. Я представила себе, как паркую «Валентайн» на стоянке около работы, и едва удержалась от смешка. А вообще классно было бы – ездить по городу на танке. Хотелось бы мне поглядеть, как бы с меня плату за парковку брали, в тех местах, где ее взимают хрен поймешь на каких основаниях.

Что-то я отвлеклась. О чем это я? А, да, о «валентинчике».

Ездит тихо, в управлении легкий, а пушка – мощная. Просто загляденье. Впрочем, это я уже повторяюсь.

Мы их в училище проходили. То есть не я, понятное дело, а лейтенант Приходько Константин Павлович, девятнадцати лет от роду, выпускник Саратовского танкового училища, в сознании которого я сейчас нахожусь. То есть так Виктор говорит, что – в сознании. А как по мне – так в теле. Я – это что? Я – это и есть та сущность, которую злые умные дяденьки обозвал психоматрицей. Ну, может, не совсем так, но сегодня я злая, и со мной лучше не спорить.

Непонятно к чему вдруг вспоминается книжечка, выданная нам «на самостоятельное изучение» – так сказать, «Руководство пользователя» танка МК-III (Валентин)»: «Помни! Твой танк всегда должен быть готов к бою! Своевременно пополняй боекомплект и заправляй танк топливом, маслом и водой».

Мне об этом вспоминать не приходится – мой мехвод, серьезный мужик лет за сорок, следит за всем этим сам, безо всякого напоминания. Еще бы – я для него пацан, у него сын, кажется, на два года старше меня. То есть меня – лейтенанта Кости. Зовут мехвода Вадимом Семеновичем, и мы с Игорем, и ребята из других экипажей – все зовут его Семенычем, и звучит это так… любовно-уважительно. Он никогда не повышает голоса, никогда не матерится, хотя и простой тракторист. Нет, не простой – целый бригадир, и в подчинении у него было два десятка таких, как мы с Игорем, «хлопцев». Но ему, чтобы добиться чего-то, достаточно посмотреть на человека своими грустными понимающими глазами. Водитель он классный. Его даже однажды пробовали переманить из моего экипажа – Соседов пытался, сволочь такая, уж не знаю, чем он хотел Семеныча соблазнить, но пытался. Сразу после того, как его мехвода убили. Семеныч отказался, и даже мне ничего не сказал, да разве ж в нашем мотоциклетном батальоне чего утаишь?

Игорь – еще моложе меня, правда, всего на полгода, а выглядит – как будто ему семнадцати нету. Впрочем, может, это ему по документам восемнадцать с копейками, а на самом деле меньше? Хотя задавай или не задавай Игорю этот вопрос, все равно не расскажет, только брови нахмурит. Но наводчик он первостатейный, а еще – Игорек самый знатный стрелок нашего мотоциклетного батальона. Но если надо, он вполне в состоянии заменить за рычагами Семеныча.

Гулкие звуки разрывов – и приказ по колонне: «Всем стоять».

Ничего нет хуже такого вот вынужденного бездействия, когда стоишь, не понимая, почему, не ведая, что там, впереди, делается, но понимая, что что-то происходит и происходит без твоего участия.

– Что там такое? – спросил Игорь.

Семеныч только беспокойно завозился на своем месте, но ничего не сказал.

Что там? Эх, хотела бы я сама знать, что там.

Новости стали известны только спустя двадцать минут, и новости самые неутешительные. Головной дозор нашей колонны – три «тридцатьчетверки», – были уничтожены огнем трех «тигров», занявших высотку на подступах к деревне.

– Суки, б…ди! – маленький майор бегал туда-сюда около командирского танка. Его я не знала.

– Выставили прямо на окраине! Суки! Как влепили! Я чуть лучших ребят не потерял!

– Прыгают твои ребята, как зайцы, – неодобрительно заметил полковой особист, неприятный на вид мужик лет сорока с бритым черепом. Его недолюбливали, но уважали: труса он никогда не праздновал и награды свои носил заслуженно: медаль «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». Плюс шрам, который делил его лысый череп на две почти равные части. О нем мало что знали – что, в общем-то, было нормально. И ещё… о нем почти не трындели, что более странно. Но, в целом, мужик он неплохой.

– Ну, прыгают! Ну и что? – огрызнулся майор. – Ты попробуй, высиди, когда он начинает вертикально стволом водить. Это ж хана! Что, лучше, чтоб горели хлопцы?

Это и вправду хана. «Тридцатьчетверке» – обычной, не восемьдесят пятой, – против «тигра» один на один не выстоять. Семидесятишестимиллиметровочка может пробить броню «тигра» только с расстояния метров в пятьсот, а он тебя – с полутора километров. Понятное дело, что ребята выпрыгивали, и это совсем не трусость: какой смысл глупо погибнуть? Как говаривал не помню уж кто, героизм – это не погибнуть геройски, а заставить погибнуть врага. Правда, за точность цитаты не поручусь, но по смыслу – именно так.

Майоры, подполковники и полковники долго спорили, махали руками и в результате ни к какому решению не пришли.

Я эту историю знала. Знала, чем она должна окончиться: командир бригады, полковник Фомичев, приказал двум «валентайнам» подобраться под прикрытием кустарника поближе к «тиграм», потому что кустарник был недостаточно высоким и скрыть тридцатьчетверки не мог, а маленькие «валентинчики» как раз имели шанс подобраться незамеченными.

Только сейчас Фомичев почему-то молчал, не принимая никакого решения. А время между тем шло.

– Товарищ полковник!

Мне тут вообще не полагалось находиться. Не в том смысле, что – мне, геймерше Наташке, а командиру танка лейтенанту Приходько. Никто меня сюда не звал. Но… не могла я вот так просто стоять и смотреть.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! Лейтенант Приходько…

– Ты что, лейтенант, совсем охренел?! – взвился вдруг маленький майор. – Считаешь себя умнее всех?! Какого ты тут вообще торчишь?! Под трибунал захотел?! Подслушиваешь, сучонок?!

Он орал и брызгал слюной, и еще неизвестно, до чего бы он доорался, как вдруг лысый особист остановил его едва заметным жестом.

– Погоди, майор. – Он досадливо поморщился, как будто от майорских криков у него начали болеть зубы. – Под трибунал – это мы всегда успеем. Вдруг парень и в самом деле может что-то дельное предложить?

Потом – легкий кивок в мою сторону:

– Ну, говори, лейтенант.

– Там кусты… – вот блин, откуда мне – в смысле, Косте Приходько, – знать, что там кусты? Если допрашивать начнут, мне что, ссылаться на прочитанные мемуары, словно герои фильма «Мы из будущего»?

Но все молчат, никто не задает никаких вопросов, никто не пытается перебить, и я продолжаю:

– Там кусты. Низковатые – «тридцатьчетверки» видны будут. А «Валентайны» – нет. Мы можем подобраться к фрицам поближе, и…

Особист пристально смотрит на меня, и взгляд его непонятен, потому и пугает. В воздухе зависает пауза.

– Верно, хлопец, – быстро говорит вдруг Фомичев. – Дело говоришь. Слушай приказ: берешь еще один танк, подбираетесь поближе – словом, чего это я тебе твою же идею пересказываю? Выполнять!

– Есть! – Я козыряю, кажется, лихо, а может, и нет. Мне слегка не по себе. Это что же получается – если бы не я, эти «тигры» не были бы атакованы нашими «Валентайнами»? Ну, хорошо, так произошло в этой ветке истории. А на самом деле?

Но раздумывать некогда. Надо выполнять приказ. Я козыряю еще раз и бегу, на ходу решая, кого же еще взять на выполнение задания. Соседова, что ли? Эта идея мне не очень нравится, как, собственно, и сам Соседов, но память выкидывает очередной финт, и я не могу вспомнить ни фамилий других командиров танков, ни того, что они собой представляют как люди и танкисты.

Ладно, возьму Соседова, он, вообще-то, нормальный мужик – только прижимистый слегка, потому и Семеныча моего хотел перехватить.

На объяснение задачи уходит пять минут, и – вперед!

«Валентайн», по счастью, машина тихая – мы не едем, мы почти крадемся под прикрытием кустов. Семеныч сосредоточен – ну, прямо-таки ювелир, а не мехвод.

Игорь шевелит пухлыми детскими губами – не то молится, не то проговаривает что-то про себя.

Едем исключительно долго, а часы, мои командирские часы, просто стоят. Но в момент, когда меня посещает эта мысль, стрелка вдруг перескакивает на одно деление. Часы идут, просто на самом деле прошло всего несколько минут.

Немецкие танки почти рядом – до них всего метров четыреста, а может, и того меньше. Лупить надо в бок – лобовую броню его хрен пробьешь.

– Надо ближе.

– Куда ближе, командир?!

У Игоря серое лицо. Я впервые вижу его таким – это не страх даже, это ужас.

– Надо ближе, Игорек, надо. А то толку от нашей стрелянины никакого не будет.

И в самом деле, при расстоянии в триста метров вероятность того, что мы можем с ними расправится, куда больше. А нам уже все равно, что триста метров, что четыреста, если они по нам вмажут, то без преувеличения – мокрого места не останется. Только сухое.

Семеныч сосредоточенно молчит, лишь губы шевелятся. Присмотревшись, я понимаю, что он молится. Он, коммунист, бригадир… Впрочем, я бы сейчас тоже помолилась, если бы знала хоть одну молитву. Сейчас мне по-настоящему страшно – впервые за все время, что я играю. Хотя, может, мне так только кажется?

– Стоп!

Соседовский танк тоже останавливается. Мы не переговаривались – соблюдаем молчание в эфире. Он просто делает все так, как я.

Беззащитными «тигры» не выглядят. Мне страшно – не оттого, что я сейчас погибну (в конце концов, к этому я уже привыкла), а оттого, что если мы не справимся, то… то никакой Проскурово-Черновицкой наступательной операции не будет. То есть будет, конечно, но – совсем не такая, как… Словом, я запуталась окончательно, и в этот момент Семеныч со странно просветлевшим лицом повернулся ко мне и сказал:

– Командир… сынок… Ты… того, не дрейфь. Все будет хорошо.

«Сынком» он называет меня впервые – это я знаю. Впервые – и от этого мне становится еще более страшно.

– Заряжай…

– Огонь!

– Огонь!

Первый загорелся сразу – дымно, чадно, жирным каким-то пламенем. Я уже готова полоснуть по выскакивающим немцам из пулемета, но никто так и не появился. Решили мужественно сгореть вместе со своим танком? Или попросту сразу погибли?

Странно. Когда пересказываешь – пускай даже мысленно, самой себе, – бой, получается достаточно долго. На самом же деле, в бою проходят считанные мгновения. Вот и сейчас – я успела подумать, пушка наша успела громыхнуть еще раз, к ней присоединился звук соседовской пушки, второй танк тоже загорелся. А на самом-то деле между попаданием в первый и во второй танки прошло, хорошо, если секунд сорок. Да меньше, наверное! Не стояли же они и не ждали, эти проклятущие бегемотообразные «тигры», пока мы будем их расстреливать.

Третий медленно повел дулом вправо-влево, потом снова вправо, но почему-то все медлил, и похоже это было на замедленную съемку.

Снаряд звякнул в казеннике, и в этот момент дульный срез орудия фашистского танка расцвел пышным оранжевым пионом.

Я инстинктивно втянула голову в плечи – ага, это тот самый случай, когда втянутая голова помогает. Гулкий взрыв, шлепанье комьев земли по броне. К счастью, только комьев. Фриц настолько промазал?! Рука дернулась с перепугу?

Второго выстрела он уже не успел сделать. Кто выстрелил первым? Танк Соседова? Мой? Да разве это важно? Важно то, что и третий немецкий танк, непобедимый «тигр», горел сейчас чадным, вонючим пламенем, а дорога была открыта.

– Обосрались, гады, – высказался Семеныч, нажимая на рычаги.

– Чего – обосрались? – не поняла я; если уж кто и обосрался, так это командир танка в моем лице. Ну, почти.

– А там еще четвертый был, – пояснил Семеныч, – на склоне высотки. Только удрал, скотина.

Был ли четвертый танк на самом деле, или Семенычу что-то привиделось – нам сейчас не до выяснений. Левый фланг немцев оказался голым, и этим следовало немедленно воспользоваться.

– Давай, Семеныч, жми!

Впереди, метрах в двухстах, немецкая противотанковая батарея.

– Жми, Семеныч!

Чем быстрее мы будем ехать, тем быстрее проскочим эти двести метров. Семеныч поворачивает машину влево, потом вправо. Если ехать прямо, далеко не уедешь, но ему это объяснять не надо, он чувствует танк и чувствует ситуацию, как волк, которого пытаются загнать егеря. Почему мне приходит в голову сравнить Семеныча с волком – не знаю, ничего хищного в его лице нет: просто добродушный дядька старше среднего возраста.

Нам сегодня несказанно везло, а может, просто не везло фрицам, и батарея успела сделать всего несколько выстрелов.

– Не их день сегодня, – удовлетворенно констатировал водитель, лавируя между вздымающимися фонтанами земли и напоминая мне анекдот об одном политике, который во время дождя не пользуется зонтом, поскольку пробирается «между каплями».

Прошло секунд тридцать – сорок, а мы уже давили гусеницами вражескую батарею. Под днищем противно скрежетало.

Танк вдруг слегка подбросило, тряхнуло как следует, а потом он накренился влево. Правая гусеница явно проворачивалась вхолостую.

– Твою черниговскую бабушку! – ругнулся Семеныч.

В перископ я увидела вражеского офицера, стреляющего вверх из ракетницы. Черт его знает, может, это и был сигнал к отступлению, однако пехота начала драпать, явно не дожидаясь его.

– Слева, командир! Вот, суки!

И действительно, слева немецкие артиллеристы разворачивали еще одно орудие, что заставило невольно проникнуться к ним уважением: все не отступали даже – попросту уносили ноги, а эти стараются сделать хоть что-то. Но и мне нужно было что-то делать, того и гляди в бок влепят!

– Семеныч!

Он пробормотал что-то неразборчивое, налег на рычаг, танк дернулся и поехал. Слава богу!

– Прибавь!

Мотор ревел на высоких оборотах. Я постаралась поймать пушку в прицел. Есть!

Фрицы успели первыми. Яркая вспышка взрыва, вытянутая в испуге шея Игорька – все это воспринималось как-то странно, фрагментарно. Сейчас рванет, и – все. Прощай, Костя Приходько.

Но взорвалось почему-то совсем не рядом с нами, а уже через минуту последнее фашистское орудие прекратило свое существование под гусеницами.

– Спасибо ребяткам, – шепнул Семеныч.

Я кивнула. Спасибо. Потому как целились гады явно в нас. А может, это у страха глаза велики?

Семеныч чуть сбросил газ и стал, маневрируя, плавно спускаться с холма вниз.

Игорь вдруг побледнел. Ранен? Не может быть!

– Что с тобой?

Он посмотрел виновато:

– Укачало… Представляете, товарищ лейтенант, впервые в жизни – укачало. До этого только однажды, на карусели…

Да он совсем пацаненок еще! Сколько ему лет-то – на самом деле, не по документам?!

В деревне мы проторчали часа три.

Я сидела прямо на земле, подстелив под попу старый ватник, и наблюдала за неторопливыми, выверенными движениями Семеныча.

Мехвод подтянул зажимную гайку сальника, проверил гайку штоков тормоза отката и накатника – ему не приходилось напоминать ничего, этот немногословный мужичок хорошо знал свое дело и понимал, что от качества проверки узлов танка зависит наша жизнь в бою.

– Отдыхаешь, лейтенант?

Лысый особист подошел неслышно. Индеец, блин.

Я подскочила.

– А скажи-ка мне, мил человек Константин Приходько…

И голос у него такой елейный-елейный… Прям бери и на хлеб мажь.

– Откуда тебе в голову эта мысль пришла – использовать «Валентайны»?

Я усердно выпятила грудь и даже слегка выкатила глаза – этакая пародия на идеального солдата. Остается только гарнуть «Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство!» Угу, гаркни-гаркни, тебя за использование дореволюционного обращения прям на месте и шлепнут. Из именного нагана.

Только почему он говорит – «Валентайн»? Все остальные у нас говорят «Валентин», даже Фомичев… Может, он… такой же, как я?! Да нет, что за дурня!

– Просто подумалось, товарищ капитан! Там кусты невысокие, тридцатьчетверку из-за них сразу видать было бы, а «ва…» «валентины» и ходят тише…Я ж на Валентине воюю, все его достоинства и недостатки…

Он сверлит меня взглядом; я прямо-таки погружаюсь в черные точки его зрачков.

– А кусты небось в бинокль разглядели…

– Так точно, товарищ капитан! В бинокль!

Он еще несколько секунд смотрит на меня ничего не выражающим взглядом, потом непонятно говорит:

– Ну-ну…

И уходит, прямой, как будто проглотил штык.

Может быть, все-таки стоило рискнуть и попытаться открыться ему? Может, он и в самом деле – такой же игрок?

Эта мысль приходит мне в голову впервые – ведь где-то есть еще такие же игроки, как и я. Должны они как-то опознавать друг друга? Чувствовать? Ага, по запаху… А что, если использовать какой-то опознавательный знак? Только вот какой?

С другой стороны, чего это мне в голову пришла мысль, что особист может быть игроком? Ведь каждый игрок хочет воевать. Косить пулеметными очередями вражескую пехоту, давить гусеницами батареи… Что-то мне трудно представить себе кого-то, кто выбрал добровольно должность зампотеха, политрука или… ну, или особиста, к примеру. Но то, что мне трудно представить, еще не означает, что такого не может быть.

И вообще, насколько это реально с точки зрения игры? Ладно – сражения: они прописаны в соответствии с историческими реалиями, обычные геймеры просто «проходят», такие, как я, вживаются в реального человека и даже пытаются как-то влиять на события. Но, пожалуй, особистом – черт, чего это я прицепилась к особистам-то?! – любым «не танкистом» мог бы стать только тот, кого отправили надзирать за игроками…

Мысль, пожалуй, была слишком глубокой, но додумать ее до конца не получилось. Меня вдруг «потянуло»… Нет, слово «потянуло» не может выразить моего ощущения. Мне вдруг резко, катастрофически захотелось домой. В уютную квартиру. Чтобы понимать, что я сижу перед монитором, а рядом «надзирает» Виктор…

Нет уж, фиг вам! Не знаю, чего они там делают, чтобы повлиять на меня – слишком мало знаю об игре. Но таким образом вернуть сейчас «меня в меня» им не удастся. Вот не удастся – и все тут. Я еще никак на реальность не повлияла. Или – повлияла? Ведь, не предложи я подобраться к «тиграм» на «валентинах» – и… и это предложил бы кто-нибудь другой. Вообще в воспоминаниях было сказано, что автором идеи стал сам Фомичев. Впрочем, у хорошего начальника судьба такая: принимать ответственность на себя. И потом – отвечать по полной за идею – удачной она оказалась, или нет.

Стало быть, правильнее считать, что никакого «вклада в Победу» я пока не сделала.

И вообще, я всегда доигрываю до гибели своего реципиента, значит, и в этот раз будет то же самое. А если ему суждено прожить еще… Блин, а если и в самом деле – суждено дожить до Победы? Или даже – еще дольше?! Что тогда?! Я так и застряну тут, в этом времени и в этом мужском теле, с которым наконец-то почти свыклась?!

Блин, ну, что за идиотские мысли! Ты б еще задумалась над тем, что парню, в голове которого сидишь, после войны придется жениться. Все-таки дурехи мы, бабы, и мысли у нас дурацкие.

– …А? Как думаешь, командир?

Семеныч быстро вернул меня на грешную землю. Он собирался провести откат вручную, хотя на самом-то деле позаботиться о подготовке пушки к следующему бою следовало мне. Уж если взялась играть… Тем более, и не игра это вовсе, а самая настоящая жизнь.

Россия, недалекое будущее. Виктор

Дурная девица влезла-таки в сорок четвертый год. Когда Виктор обнаружил это, первой мыслью стало – взять да и выдернуть из шлема коннектор. Он уже протянул руку, взялся за шнурок и, кажется, даже немного потянул, но в последний момент отдернул руку. Так из игры еще никто не выходил, по крайней мере, он, Виктор, о таких случаях не знал. И экспериментировать над Натальей ему не хотелось. И не только потому, что она, как выразился шеф, являлась «ценным экземпляром». Правда, сам Виктор в ее «особой ценности» пока не имел возможности убедиться – играет и играет, как и все остальные; ну, продержался ее «расейняйский» КВ на сутки дольше, чем в реальной жизни, – вот, в общем-то, пока и все успехи. Нет, он просто пожалел девчонку.