Текст книги "Балаустион"

Автор книги: Сергей Конарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Пока она рассказывала, молодой стратег внимательно слушал, время от времени кивая головой. Когда девушка закончила, он вернулся к прерванному было процессу раздевания.

– Хорошо, что ты это мне рассказала, – в его зеленых глазах она заметила отражение какого-то только что возникшего замысла. – В следующий раз, когда этот иноземец захочет познакомиться с тобой, прояви больше спартанского гостеприимства и не отказывай ему в этом, договорились?

– В чем еще ему не отказывать? – она глянула вызывающе, но послушно приподнялась, позволяя снять и вытащить из-под спины наконец-то расстегнутую броню.

– Это мы посмотрим. Позже. Сначала нужно выяснить, что он за гусь, этот путешественник, – Леотихид отбросил в сторону снятую с девушки митру.

– Но он, возможно, больше не подойдет, – усмехнулась она. – Я была с ним не слишком вежлива.

– Тогда нужно сделать так, чтобы подошел, – в этот момент нетерпеливые руки бастарда сорвали с нее последний предмет одежды – теплый белый хитон. Его глазам, уже помутненным возбуждением, представилась божественная нагота: сильные, округлые плечи, крепкая, совершенной формы, грудь, плоский живот с прямоугольниками пресса, переходящий в выпуклый, аккуратно подстриженный холмик лобка. – Слава богу, у тебя в достатке того, чем можно привлечь мужское внимание.

Ее протестующий возглас Леотихид заглушил, накрыв губы быстрым жадным поцелуем. Следующий поцелуй достался прямому розовому шраму, пересекавшему скулу и щеку. Дрожащие ладони молодого стратега поползли по ее плечам вниз, скатились по ключицам, накрыли напрягшиеся соски… Поддаваясь его ласке, девушка застонала.

– Люблю тебя, мой единственный мужчина, мой герой, мой лев… – сладко прошептала она ему в ухо.

Несколько минут спустя до слуха Полиада донесся первый страстный вскрик, за ним – другой, и третий, с нарастающей громкостью. Нервно кинув на столик изучаемый им свиток Ксенофонта, начальник личной охраны стратега-элименарха резко поднялся на ноги, несколько мгновений постоял, уставившись в пространство, затем, закусив губу, стремительно вышел из кабинета. Избегая встречаться глазами с подчиненными, несшими охрану у главных дверей, Полиад подошел к выходившему во двор окну, но, не в силах оставаться на месте, бросился к лестнице и сбежал по ней вниз. Даже оказавшись на первом этаже дворца, он не мог избавиться от ощущения, что продолжает слышать эти страстные, переворачивающие душу стоны.

– Нету их нигде, – упрямо сдвинув брови, повторила тетка Арита. – Как сгинули оба, клянусь прялкой, и Килик, и Грания, ключница. С обеда никто их не видел, как за шерстью ушли к Галиду, за лесху.

– Тут всего-то час ходу туда и обратно, – заметил Леонтиск, поглядев на Пирра, застывшего со скрещенными на груди руками. – Ну полтора от силы. Не нравится мне это все.

– Особенно после сегодняшней истории с подменой корзин, – добавил Тисамен, сидевший у стены справа от Леонтиска.

– Без сомнения, продолжение сюрпризов от паскуды Горгила. Ну, дайте только боги, чтобы он попал ко мне в руки живым. Буду выдавливать из него жизнь по капле. Позавидует, пес, любой из своих жертв, молить будет о смерти… – выражение костистого лица Лиха могло напугать кого угодно.

– На дворе ночь, придется ждать до утра. Если не вернутся, ты, Леонтиск, и ты, афинянин, организуете поиски.

Эвполид спокойно кивнул. Леонтиск расстроился – он собирался присутствовать вместе со всеми на завтрашнем заседании суда – но виду, естественно, не подал. Приказ прозвучал и его нужно выполнять, не мудрствуя лукаво. Леонтиск с досадой заметил брошенный на него сочувственный взгляд Тисамена. Ион, Энет и Феникс в полном вооружении дежурили во дворе – после происшествия нынешней ночи было решено выставлять караул не только в доме, но и на улице.

Распахнулась створа входной двери. Язычки масляных светильников, освещавших экседру, в которой, по обыкновению, собрались на вечерний совет Пирр и его товарищи, дрогнули, поколебленные ворвавшимся сквозняком. В зал заглянула стриженая голова невольника Офита.

– Хозяин, к тебе господа Эпименид и Брахилл.

– Наконец-то! Пусть проходят, – возбужденно махнул рукой царевич. Появления Эпименида, который должен был рассказать, чем закончился его визит к эфору Фебиду, ждали весь вечер.

Спустя минуту гости показались на пороге. Вслед за одетым, по своему обыкновению, в белое Эпименидом двигалась приземистая квадратная фигура полемарха Брахилла. Молодые воины при виде полководца проворно поднялись на ноги – полемарх был их вышестоящим командиром, главой Питанатского отряда, к которому все они были приписаны. Леонтиск был рад видеть Брахилла: в присутствии этого грубоватого, мощного, излучающего жизненную силу старика он всегда чувствовал себя намного увереннее.

Когда отзвучали приветствия и старшие товарищи заняли почетное место у трещавшего поленьями очага, Пирр попросил Эпименида приступать к рассказу.

– Эфор принял меня сразу, но разговаривал сначала довольно сухо. Однако после того, как я поведал о том, что удалось узнать Леонтиску, Фебид оживился. Подробно расспросил меня обо всем, поинтересовался, какие улики и подозрения у нас имеются на данный момент.

– Теперь бы ты мог предоставить больше улик, – Пирр вкратце рассказал об инциденте с подменой корзин и о пропаже раба и ключницы.

– Вот кур-р-рва медь! – выругался Брахилл.

– С ума сойти! – вторил полемарху Эпименид. – Впрочем, эфору было достаточно и того, что я ему поведал. Он обещал во всем разобраться и наказать виновных, если то, что мы сообщили, окажется правдой. Если же выяснится, что мы пытаемся оговорить своих противников, то нам придется об этом горько пожалеть. Еще он добавил, что пока он является главой эфорской коллегии, в Спарте будет править закон, а не интриги.

– Это все? – несколько разочарованно спросил Пирр.

– В целом, да. На прощанье эфор Фебид попросил держать его в курсе наших поисков хозяина лазутчика, а он, в свою очередь, сообщит нам, если что-то удастся выяснить ему.

– Не очень-то много он пообещал, э? – пренебрежительно хмыкнул Лих. – Я сразу не верил в эту затею.

– Не болтай, эфеб, – крякнул полемарх Брахилл. – Старый пес Фебид, язви его в душу, обещает редко, но делает обычно больше, чем обещает, клянусь щитом Арея. Он, конечно, упертый старый мерин, но слов на ветер не бросает, не то что остальная эфорская шелупонь…

– Я тоже склонен думать, что эфор Фебид может помочь нам, – осторожно проговорил Эпименид. – Он не станет молчать или бездействовать, если узнает о чем-то… противозаконном… Но вот узнает ли? Почему-то меня, клянусь богами, снедают сомнения по этому поводу.

– Расследовать это дело мы сумеем сами, – твердо сказал Пирр. – И предоставим ему для суда.

– Фебиду потребуются железные доказательства, – вздохнул Леонтиск. – Он действительно, как сказал господин Брахилл, человек недоверчивый и упрямый…

– Я сказал – упертый старый мерин, – поправил его Брахилл.

– Ха, если единственным веским доказательством для него является мой окоченевший труп, то, пожалуй, обойдемся без доказательств, – усмехнулся царевич.

– Точно, – поддержал командира Лих. – Сами найдем убийцу, вздернем его, и дело с концом. А если возьмем живым, приведем к эфору с повинной и искренним раскаянием.

– Уж больно вы уверены, молодежь, – покачал головой Эпименид. – Я слышал, что этот Горгил – жуткий тип.

– Клянусь богами, самый жуткий тип на свете – это я! – оскалился Коршун. – Я держу это в тайне, но если бы люди узнали правду, они бы содрогнулись…

Спустя какой-то год это утверждение ни у кого не вызвало бы и тени улыбки, но тогда все только сдержанно посмеялись.

– Дядя Эпименид, ты обещал выяснить, что с моим братом, – напомнил Пирр. Царевич сказал это нарочито небрежно, чтобы не дать повода заподозрить себя в недостойной мужчины чувствительности, но Леонтиск заметил глубоко спрятавшуюся в волчьих глазах Эврипонтида тревогу. – Эта неприятность как-нибудь разрешилась?

– Частично, – поскреб бородку Эпименид. – Я разговаривал с одним из помощников педонома Пакида, и он уверил меня, что ни в чем, кроме обычного воровства, мальчишек не подозревают. Ахейцы все еще держат их у себя, но уже сегодня или завтра отправят в агелу. К сожалению, этот человек не смог сказать, какое наказание им грозит. К самому Пакиду я не пошел из этических соображений, хотя очень переживаю за мальцов. Не забывай, юноша, что мой младшенький, Критий, попался вместе с твоим братом.

– Быть может, ты, господин полемарх, поговорил бы с педономом? – осторожно спросил Леонтиск.

– И не подумаю! – раздраженно тряхнул лохматой бородой предводитель Питанатского отряда. – Еще чего не хватало – чтобы я просил за соплезвонов, попавшихся на воровстве. Пусть, курвины дети, попробуют на шкуре плетей, в следующий раз осторожнее будут. Агела – эта школа воинов, а не евнухов, так что нечего поднимать бучу из-за такой малости, как наказание. Не стали их колоть на политику, пристегивать к делам взрослых – и то ладно. А все остальное стерпят, засранцы, не рассыплются.

По выражению лица Эпименида было заметно, что он не согласен. Все знали, как он обожает своих сыновей, относясь к ним с трепетом и нежностью, которые более пристали матери, чем отцу. Впрочем, характер Эпименида вообще отличался мягкостью и миролюбием, вовсе не присущими суровому племени дорийцев.

– Авоэ, пусть терпят, – нахмурившись, согласился Пирр. Он не любил уступать никому и ничему, в том числе и обстоятельствам.

– Шкуру настоящего спартанца должны украшать следы плети, – веско добавил Брахилл. – Мальцы получат их несколько раньше, только и всего. И довольно об этом! У нас еще, кур-рва медь, целая куча вопросов. Главный из них – завтрашний суд.

– А что суд? – пожал плечами Лих. – Приходим, выигрываем, и завтра-послезавтра Эврипонтиды переезжают во дворец.

– Так и будет, шустряк, – зыркнул на него полемарх. – Если только наш петушок опять не обосрет все дело своим гонором. А, юнош, чего молчишь?

– Я же пообещал в прошлый раз, дядя Брахилл, – в голосе Пирра прозвучало раздражение. – Буду спокоен, как засохшая в паутине муха.

– Но-но, ты не гоношись! На них вон глазенками зыркай, на меня не смей. Знаю я твой характер, кур-рва медь, он что надутый бычий пузырь: любая соломинка, шпилька, он и лопнул, аж брызги полетели. А за узду тебя держать в сей раз не смогу, обязан присутствовать на переговорах с ахейцами, язви их в печень!

«Как он разговаривает с будущим царем! – возмущенно подумал Леонтиск. – Или надеется не дожить до момента, когда Пирр займет место на троне?»

– Рыжий наверняка опять попытается сорвать заседание, – в первый раз за весь вечер подал голос Аркесил. На советах он обычно предпочитал скромно отмалчиваться, да и тушевался перед могущественными мужами, как полемарх Брахилл, искренне поражаясь, как смеют его друзья свободно говорить при таких значительных персонах.

– Это уж точно, – кивнул Тисамен.

– Не выйдет, – усмехнулся царевич. – В первый и последний раз позволю ему надрываться безнаказанно. Отыграюсь еще. Позже.

– Выдержишь, не сорвешься? – продолжал сомневаться Брахилл. – У вас, Эврипонтидов, не кровь, а огонь в жилах. Причем перемешанный с мочой, которая чуть что стукает в голову.

Хвала богам, царевич сдержался и в этот раз, только глаза его, поднявшиеся на полемарха, изменили цвет, сделавшись из желтых почти белыми. «Спутники» искоса переглянулись, Эпименид зябко передернул плечами, и даже толстокожий полемарх Брахилл почувствовал, что хватил лишку, и натужно закашлялся, скрывая непривычное смятение, спазмом сжавшее горло.

– Я приду поддержать, – быстро нарушил возникшую неловкую тишину Эпименид. – К счастью, мои обязанности не предусматривают участия в переговорах.

– Было бы неплохо, если бы стратег Никомах тоже пришел, – сказал Тисамен.

– Придет обязательно, – улыбнулся Эпименид. – Мы говорили с ним вчера, он обещал, что будет.

– А кто председательствует? – поинтересовался полемарх. – Агиаденок-царь ведь тоже на переговорах будет.

– Кто-нибудь из геронтов, – ответил советник. – Кто – неизвестно, жеребьевка только утром.

– Ну и хорошо, клянусь круглой задницей Анталкида, – хмыкнул Брахилл. – Тем меньше возможности нашим «друзьям» подкупить председателя или как-нибудь по-иному «убедить» его провалить заседание.

Какую-то минуту все молчали, было слышно только потрескивание горящих дров и отдаленная перекличка собак. Рыжие всполохи огня отбрасывали на стены комнаты гигантские тени присутствующих, но уже едва волновали сгустившуюся под высоким потолком темноту. «Поздно уже, – подумал Леонтиск. – Пора бы в постель, тем более что еще стоять последнюю, четвертую стражу».

– Все будет хорошо, у меня предчувствие, – с энтузиазмом заявил Эпименид. – Пакуй вещи, юноша! Скоро будем отмечать новоселье в особняке Эврипонтидов!

– Из него еще мусор с месяц вывозить, – усмехнулся, пытаясь скрыть довольную улыбку, царевич. – Надо бы успеть до возвращения отца.

– Так держать, юнош! – взревел стратег Брахилл. – И верно, при правильном поведении в завтрашнем бою мы победим, даже Агиады уже не надеются что-то здесь изменить. Пора, кур-р-рва медь, думать о главном суде, синедрионе геронтов. Эта битва, я вам скажу, посерьезнее!

– И мы ее выиграем! – в блестящем зраке Эврипонтида всполохом мелькнул демонический красный огонь. Шокированный Леонтиск оглянулся – видели ли другие? Или это было всего лишь отражение пламени очега?

– Напомни-ка мне, на какой день назначено заседание? – полемарх наморщил лоб, пересеченный полудюжиной горизонтальных морщин. – Помнится, самый конец месяца…

– Двадцать третьего посидеона, полемарх, – уточнил Лих.

– Двенадцатый день января, – тут же подсчитал Леонтиск.

– И ты туда же, молокосос, с распроклятым римским календарем! – взбеленился старый полководец. – Он у меня уже вот где сидит, кур-рва медь! Хотя бы здесь не вспоминайте, хватит с меня того, что мы теперь годы считаем не по Олимпиадам, а от основания Рима. Позор!

– А по мне так и ничего, удобно… – пробурчал под нос Эвполид. Афиняне, чей полис был центром иноземной торговли, давно переняли стремление торгового люда всех обитаемых земель к унификации календаря и валюты.

– Итак, двадцать седьмое, – повторил Эпименид. – Через двадцать и один день. Переговоры с ахейцами уже должны будут завершиться.

– Было бы неплохо, если бы они уже к этому времени убрались из города, причем забрали с собой двух главных ублюдков – римлянина и македонца, – зло проговорил царевич.

– Это вряд ли, – скривился полемарх Брахилл. – Ставлю правую ягодицу, что мудаки вроде Архелая и Анталкида наизнанку вывернутся, но удержат всю эту кодлу в городе. С одной-единственной целью: чтобы надавить на нас и дружественных нам геронтов.

– Значит, следует правильно использовать оставшееся время и постараться заручиться еще чьей-нибудь поддержкой, – сделал вывод Эпименид.

– Помнится, мы собирались побеседовать с эфором Полемократом, – напомнил Леонтиск.

– Со Скифом, этим тупоголовым дундуком? – поморщился стратег Брахилл.

– Позволь, полемарх! – вскинулся Лих, видимо, вспомнив, что привлечь к сотрудничеству эфора-жреца было его идеей. – Ты знаешь лучше кого другого, что девять из десяти наших граждан-гоплитов регулярно посещают храмы и чтут богов-олимпийцев. Пусть, может быть, вера в богов не так сильна, как в былые времена, но все же сбрасывать со счетов наше, так сказать, духовенство никак не можно.

– Верно, – поддержал Леонтиск. – Если перетянуть Скифа на нашу сторону, и попросить его «толкнуть» пару проповедей в защиту царя Павсания, народ, который и так нас в большинстве поддерживает, будет полностью на нашей стороне. Тогда и геронты будут голосовать смелее…

– Дожил – цыплята учат меня жить, старого петуха, – проворчал полемарх и почесал седую гриву. – Хотя, хм, в чем-то афиненок прав. Но кто поговорит со Скифом? Меня не просите, у меня при одном только виде этой постной рожи в кишках колики начинаются. А если он заведет, как обычно, о гаданиях, прорицаниях и знамениях, то боюсь, кур-рва медь, душа не выдержит…

Пирр прокашлялся.

– Мы хотели попросить сходить к эфору Полемократу тебя, дядя Эпименид. У тебя куда больше терпения и любви к людям, чем у нашего доброго стратега Брахилла.

Полемарх грозно зыркнул из-под густых бровей, сомневаясь, нет ли в словах царевича скрытой подначки, а Эпименид с готовностью отвечал:

– С удовольствием выполню это поручение, мой молодой вождь. Клянусь олимпийцами, роль парламентера всегда мне удавалась, и я готов и дальше служить дому Эврипонтидов в этом качестве.

– Было бы неплохо, если б ты прихватил с собой уважаемого стратега Никомаха, – добавил Пирр.

– С удовольствием. Не исключаю, что Никомах как военный может оказаться более стоек там, где я уже решусь отступить.

– Вдвоем будет легче противостоять шарлатану, когда он начнет задуривать вам головы своей заумной ахинеей! – захохотал полемарх.

– Эфор Фебид не отказал мне, будем надеяться, что и верховный жрец не откажет! – с улыбкой промолвил Эпименид. – Я постараюсь поговорить с ним максимально дипломатично. Выясню, можем ли мы рассчитывать на его поддержку, и если да, то в какой степени…

– У меня идея! Эфор Скиф будет невероятно счастлив, если ему в подарок будет преподнесена древняя книга пророчеств или свод инструкций по какой-нибудь хиромантии, – предположил Леонтиск.

– Недурственный совет, юноша! – осветился улыбкой Эпименид. – В моей библиотеке как раз пылится толстенный свиток иудейских прорицаний – о конце света, приходе мессии, и прочая. «Древняя книга», или что-то в этом духе, как раз в стиле старого Полемократа.

– Прекрасно! Значит, считай, полдела сделано, – подытожил Пирр. – Приведи к нам Скифа, дядя Эпименид, и Эврипонтиды не забудут твоей службы.

Советник встал и склонил седую голову.

– Я приведу в армию Эврипонтидов столько скифов, сколько смогу, наследник.

Тело женщины было страшно изуродовано: ноги обуглены, сожжены до кости, грудь и живот словно исполосованы железными когтями. Лицо представляло собой страшную маску: глаза выколоты, уши превратились в бесформенные лохмотья, губы были вырезаны, обнажив зубы в дикой улыбке смерти.

Леонтиск почувствовал, как его внутренности поднимаются к горлу. Несмотря на все эти увечья, он уже с уверенностью опознал это тело как принадлежащее Грании, старой ключнице Эврипонтидов. Изуверы не тронули ее рук – полных, покрытых брызгами пигментных пятен, рук, с такой почти материнской лаской зачастую трепавших афинянина по волосам.

Утром, когда ни ключница, ни пропавший невольник по прозвищу Килик дома не появились, Леонтиск и Эвполид, выполняя приказ Пирра, принялись за поиски. По Спарте разошлись почти полсотни молодых людей из числа друзей Эврипонтидов, повсюду выспрашивая, не видел ли кто пропавших членов прислуги. Сами друзья-афиняне сидели дома, принимая сообщения и согласовывая поиски. Им повезло: уже к обеду были найдены рыбаки, заметившие застрявший на отмели труп женщины. Место находилось у впадения Тиасы в Эврот, чуть ниже моста, прилегающего к площади военных состязаний.

– Похоже, с этого моста ее и сбросили, – проговорил Эвполид. – Место безлюдное, жилья рядом нет, в ночную пору здесь, ручаюсь, живой души не встретишь.

– Ублюдки! – Леонтиск все еще не мог придти в себя, мучительно борясь со вставшем в горле комом тошноты.

– Эге, посмотри, на ноге обрывок веревки, – Эвполид, похоже, ничего подобного не испытывал. – Наверняка к нему был привязан груз, но оторвался при ударе об опору моста. Это значит, что второго тела мы, скорее всего, не найдем.

– Достаточно и этого, – сквозь зубы проговорил сын стратега. – Пойдем, сообщим командиру.

Они повернулись спиной к безразлично катящей воды реке и стали подниматься на холм, пробираясь по колено в мокрой прошлогодней траве. Пожухшие от холода ветви кустарника щедро делились с друзьями ледяными брызгами росы. Неприятных ощущений добавлял дувший с реки промозглый ветер.

– Доставьте тело в особняк, – отчужденно кинул Леонтиск ожидавшим на вершине холма парням, «львам» из агелы, готовящимся грядущей весной стать воинами. – Передайте госпоже Арите, пусть готовит к погребению.

«Львы» без особого энтузиазма начали спускаться к берегу.

– Поживее, олухи! – заорал Леонтиск. Эвполид с удивлением посмотрел на него. Сын стратега осекся и, резко махнув рукой, пошел к мосту. Он чувствовал жгучую ненависть к убийце, проклятому Горгилу – а в том, что это преступление его рук дело, молодой воин не сомневался. Боги, с каким наслаждением Леонтиск пустил бы ему кровь, уничтожил, изрубил в кровавую кашу… Все злило молодого афинянина – и необходимость быть дурным вестником, и этот пронизывающий ветер, и сырость, от которой вновь заломило уже было почти оставившее в покое колено.

До агоры они шли в молчании. Леонтиск предавался мрачным мыслям о мести, а Эвполид не трогал его, позволяя справиться с чувствами самостоятельно. К концу пути сыну стратега это почти удалось.

Агора снова встретила их тревожным гулом толпы и горячими страстями. Взвинченные граждане-лакедемоняне выражали свое отношение к происходящему громкими выкриками, кое-где кипели жестокие споры. На судейском помосте держал слово сухощавый и энергичный старик, сжимавший в руке короткий жезл. Леонтиск встрепенулся.

– Геронт Полибот… Кажется, мы вовремя! Слышишь, он объявляет вердикт суда! А ну, вперед…

Точно также, как и три дня назад, когда они только прибыли в город, афиняне ввинтились в толпу и принялись пробираться к трибуне. Незамедлительно посыпавшиеся на них окрики, тычки и проклятия они не воспринимали, стараясь скорее добраться до первых рядов, занятых друзьями.

– …богов и героев-покровителей достославного города Спарты, суд постановил: отменить решение синедриона геронтов от двадцатого пианепсиона первого года сто семьдесят девятой олимпиады, то есть дня девятого месяца ноября года шестьсот девяностого от основания великого города Рима, постановлявшее лишить гражданина Павсания Эврипонтида принадлежащих ему земельных участков и особняка близ храма Муз на акрополе. Нынешние владельцы упомянутых наделов, местоположение и размер коих указан в прилагаемой описи, обязаны в течение месяца вернуть сии участки во владение гражданина Павсания Эврипонтида. Суд напоминает, что в отсутствие упомянутого гражданина законным представителем оного является старший из его сыновей, присутствующий здесь Пирр Эврипонтид.

Последние слова геронта, сообщавшие о том, что во владение особняком царевич может вступить немедленно, были заглушены восторженными криками спартиатов, поздравлявших своего любимца с победой.

– Ур-ра, мать вашу! – заорал Феникс, выпрыгивая на первую ступеньку трибуны и потрясая воздетыми над головой кулаками. – Наша взяла! Ха-ха-ха! У-у-у!

Толпа вторила ему гулом радостных возгласов и поздравлений. Леонтиск, пробравшийся к этому моменту в первый ряд зрителей, заметил, как хмурый Леотихид, стоявший у противоположного конца трибуны, что-то негромко сказал лохагу «белых плащей». Начальник телохранителей, отсалютовав, отбежал к шеренге своих подчиненных.

– Ты видел? – спросил над плечом голос Тисамена.

– Видел, – кивнул Леонтиск. – Жди беды.

В этот момент на трибуну энергично взбежал сам Пирр, по традиции обязанный обратиться к суду со словом благодарности. Леонтиск заметил, как Ион, сев на первой ступеньке с дощечками для письма на коленях, приготовился записывать. Феникс перехватил его взгляд, махнул головой в сторону Иона, издевательски осклабился:

– Историк наш, обмочи его осел…

В этот момент с возвышения зазвучал громкий металлический голос царевича, сразу прекративший шум и разговоры в собравшейся на агоре толпе.

– Уважаемые господа судьи и дорогие сограждане-лакедемоняне. От имени дома Эврипонтидов приношу вам великую и искреннюю благодарность. Судьям – за то, что справедливо и по закону разрешили дело, устранили несправедливость, вот уже восемь лет марающую бесчестьем наш дом. Гражданам – за то, что пришли сюда, на эту площадь, дабы своим присутствием и далеко не молчаливой поддержкой обеспечить торжество истинного правосудия.

В толпе снова раздались крики и рукоплескания.

– Спасибо вам и за то, дорогие сограждане, что не побоялись поднять голоса в защиту вашего доблестного царя, истинного спартанца, всегда стоявшего на страже интересов и свободы Лакедемона. Он там, на далеком острове, оклеветанный, осужденный и сосланный врагами, но вы, добрые лакедемоняне, не забыли и не предали его!

Голос Пирра звучал, словно колокол, ударяя по слуху, по нервам, находя отзвук в каждом сердце.

– И вы, дорогие сограждане, вы знаете, что ваш царь невиновен, что он любит вас всех и мечтает вернуться в милый город и встать, как и прежде, с доблестью и честью, с мечом и щитом на страже родных очагов! Так услышьте же, лакедемоняне: очень скоро ваше мужество понадобится нам снова. Через двадцать дней, двадцать третьего посидеона, состоится заседание синедриона геронтов, на котором будет решаться судьба государя Павсания, моего отца. Вашего отца, доблестные дорийцы! И если вы любите его, если вы хотите, чтобы он вернулся, чтобы мы жили, как и встарь, покровительствуемые богами, коим любы доблесть и честь, и жизнь ваша стала такой, как прежде – придите на этот суд, и поддержите дом Эврипонтидов, вашу свободу и вашу славу!

Площадь взорвалась.

– Придем! Хотим Павсания!

– Слава Пирру, слава! Хей!

– Ур-ра-а!

– За правое дело!

– Долгие лета Эврипонтидам!

– Пирра – в цари!

И даже:

– Долой Агиадов! – этот одинокий вопль вызвал судорожную команду со стороны Леотихида и лихорадочную активность нескольких ринувшихся в толпу «белых плащей».

Пирр, стоя на возвышении, видел все это: и жалкую своей немногочисленностью кучку противников, и затопившее площадь бушующее море граждан. Его сторонников, его подданных, его солдат. Сын Павсания впитывал их горящие взгляды, их надежду, их голоса – и выпрямился, став как будто выше ростом, расправил широкие плечи, и вновь загрохотал, как набат:

– Великая благодарность вам за поддержку, граждане Лакедемона! Ибо это есть истинное мужество – не бояться быть свободным в наше время!

«Великая Афина-Сотейра, что там говорил полемарх про горячую кровь и мочу, бьющую в голову?» – подумал Леонтиск со страхом и в то же время с восторгом, мурашками побежавшим по позвоночнику.

– Во времена, когда в нашем городе, цитадели воинской чести, принимают ахеян, врагов извечных и вероломных. Когда в Спарте правят не цари, не эфоры, а приехавшие из заморья римляне и македонцы – «повелители мира»!!!

Последняя фраза была подобна визгу пилы, скользнувшей по стали, – столько ненависти в ней прозвучало.

– Побойся богов, молодой человек! – негромким дрожащим голосом произнес за спиной царевича геронт Полибот. – Ты погубишь себя!

Пирр продолжал, не слушая его, не замечая, как «белые плащи» обтекают трибуну, окружая ее со всех сторон.

– Лакедемон не был побежден иноземцами – ни Риму, ни македонцам этим не похвастать. Так почему же мы терпим их надменность, почему принимаем их патронат, почему допускаем их вмешательство в наши государственные и общественные дела?

Мимо Леонтиска к трибуне быстро прошли, почти пробежали Эпименид и стратег Никомах, благообразный муж лет пятидесяти с благородным, исполненным достоинства обликом и спокойными глазами.

– У нас достаточно мудрости, чтобы самостоятельно вести любые переговоры, и достаточно силы, чтобы самостоятельно наказывать своих врагов! Граждане, верните в город царя-Эврипонтида, и вы увидите разницу…

– Приказываю тебе замолчать! – раздался яростный голос от правого края трибуны. Тысячи глаз изумленно уставились на бледного, едва сдерживающего себя Леотихида. За его спиной с решительными лицами стояли одетые в белое Полиад и Арсиона.

– Пирр Эврипонтид, немедленно спустись с трибуны и ступай прочь, иначе данной мне властью я арестую тебя по обвинению в изменнических речах!

Пирр замолчал, молча посмотрел на стратега-элименарха. Затем неожиданно для всех расхохотался, громко и искренне. «Спутники» и столпившиеся у трибунала несколько десятков сочувствующих Эврипонтидам спартиатов немедленно поддержали своего вождя дружным хохотом. Леонтиск почувствовал, как расходящиеся от царевича волны преступной вольницы кружат ему голову, захватывают соседей, расходятся дальше, заражая толпу в сотню раз быстрее губительной серой чумы.

Отсмеявшись, Пирр упер руки в пояс и отчетливо проговорил, сверля младшего Агиада насмешливым взглядом:

– Ну что ж, господин рыжая крыса, арестуй меня, если сможешь!

Поджав губы, Леотихид резко повернулся к «белым плащам», обособленной группой стоявшим чуть позади двух лохагов.

– О-о! сейчас, чую, будет драчка! – возбужденно проурчал Эвполид слева от Леонтиска и начал раздвигать впередистоящих. Однако в этот миг, не успел еще Леотихид отдать роковой команды, как над головами раздался надрывный вопль:

– За Эврипонтидов! Бе-ей! Долой Агиадов!

Что тут началось! Толпа, доведенная до накала речью Пирра, повиновалась импульсивно, мгновенно, жутко, бросившись на опешивших «белых плащей» ужасной тысячерукой гидрой. Воздух разорвали яростные крики:

– Подонки, предатели!

– Смер-рть!

– Бей римских лизоблюдов!

– Рыжего держи, Рыжего!

– И шлюху его!

– В реку их! В реку!

– Смерть Агиадам! Смерть ахейцам! Да здравствует Пирр Эврипонтид!

Стоявших поодиночке стражников смели в мгновенье ока, белые плащи замелькали под беспощадными ногами топчущей их владельцев толпы. Схватка кипела только в том месте, где стоял сам Леотихид и основные силы стражи. Встав кольцом, «белые плащи» мечами в ножнах и древками копий отмахивались от озверевших сограждан, остервенело атаковавших их кулаками, палками и камнями. Кое-где в толпе блеснули клинки: хотя в общественные собрания было запрещено приходить с оружием, в Спарте, где девять из десяти граждан никогда не расставались с мечом, этот запрет часто игнорировался.

– Прекратить! Прекратить! – яростно орал Леотихид, над волнующимся морем голов был виден только роскошный алый султан его шлема.

– Хоп-ля-ля! – гикнул Эвполид и умчался вперед, горя желанием принять участие в свалке. Леонтиск крикнул было ему вслед, но видя, что друг не слышит, махнул рукой и принялся пробираться к трибуне. В возбужденной, орущей и хаотично двигающейся людской массе сделать это было непросто, но благодаря упорству и ловкости, а также относительной близости цели, сыну стратега удалось достаточно быстро достигнуть ведущих на возвышение ступеней. Ион все еще сидел на них и лихорадочно что-то писал на своих дощечках.

– Сумасшедший! – бросил на ходу афинянин, но Ион даже не поднял головы.