Текст книги "Балаустион"

Автор книги: Сергей Конарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

– Эвполид, за мной! – заорал Леонтиск, срываясь в бег. Ребро, конечно, тут же ответило на сотрясение чувствительными толчками боли, но молодой воин видел только одно – темный силуэт на стене. Поняв, что его заметили, злоумышленник на какое-то мгновенье застыл в нерешительности, по-видимому, колеблясь, спрыгнуть ли ему во внутренний двор или же попытаться скрыться в темноте ночных улиц. Возобладало последнее: тщедушная фигура – теперь Леонтиск видел ее совершенно отчетливо – соскользнула в окружающий стену густой кустарник и, с треском прорвавшись сквозь него, бросилась прочь.

– Стой! Тварь! – прорычал Леонтиск, кидаясь вслед, точно охотничий пес за раненой дичью. За ним с обнаженным мечом в руке несся Эвполид.

Преследуемый, бежавший со всех ног, выскочил на перекресток и свернул налево.

– Есть! – азартно завопил Леонтиск. – Попался, паскуда! Там тупик!

– Вот и началась потеха! – в предвкушении выдохнул Эвполид.

– Не вздумай его убить! – испугался сын стратега. – Живым, этот гад нам нужен живым!

Вылетев на перекресток, они вбежали в узкий проулок, в котором было темно, как в могильной яме. Впереди яростно залаяли собаки – спартанские псы славились как свирепые и верные охранники. За несколько ударов сердца друзья преодолели половину короткого проулка. Он заканчивался высокими, обитыми медью воротами, за которыми и заливались бешеным лаем четвероногие бестии.

– Ничего не вижу, где он? – с напряжением в голосе вскричал Леонтиск. – Проклятье, неужели взобрался на стену? Не может быть!

Действительно, стены, составлявшие переулок, были приличной высоты, и потребовалась бы немалая ловкость вкупе с некоторым количеством времени, чтобы перебраться через них.

– Вот он! – крикнул в этот момент Эвполид, указывая пальцем в сгусток тьмы, сконцентрировавшийся за стволом векового платана, росшего вплотную к левой стене. Друзья бросились вперед. Преследуемый, похоже, с кем-то боролся: в темноте были видны только судорожные движения катающихся по земле тел, да слышалось сдавленное хрипенье. «Беда, если какой-то из шальных псов пролез под воротами и вцепился негодяю в горло», – испугался Леонтиск, и, позабыв об осторожности, бросился к месту схватки. Еще по отроческим ночным вылазкам, совершаемым совместно с товарищами по агеле, он помнил страшные зубы псов спартанской породы. Если такие зубищи добрались до шеи – все, пиши пропало. Невольно прижав подбородок к кадыку, Леонтиск нервно сглотнул и покрепче сжал рукоять меча. Пса нужно убить одним ударом, причем не задев при этом мерзавца, который должен еще рассказать, кто его послал. Проклятая темнота!

В этот момент из-за края левой стены, за которой находился сад, окружающий дом царевича Пирра, показалась мощная рука, сжимавшая горящий факел. Затем появилась большая свирепая физиономия, сжимавшая в зубах обнаженный меч. Свободной рукой силач цеплялся за край стены.

– Ни ш мешта! – не разжимая зубов, прорычал он. – Штоять, или будеше убишы!

Ослепленный своим факелом, он не мог их ясно видеть, зато сам был прекрасно освещен.

– Это мы, Энет! – крикнул ему Леонтиск. – Давай скорее сюда свет!

Энет тяжело спрыгнул вниз, за ним стену перемахнул Лих, ловкий, как рысь. Когда пламя факела осветило место действия, стало ясно, что ночной гость ни с кем не борется, а то, что казалось борьбой, есть лишь смертные конвульсии тела, прощающегося с отлетающей от него душой. Конечности худощавого невысокого мужчины лет тридцати с небольшим судорожно скрючились, глаза вылезли из орбит, острые зубы обнажены в страшном оскале.

– Мертв, – констатировал нагнувшийся над телом Эвполид.

– В чем тут дело? – настороженно поинтересовался подошедший Лих. – Кто это такой?

– Думаю, посланец нашего дорогого гостя, – мрачно ответил Леонтиск. – Мы застали его, когда он уже почти перелез через ограду дома царевича.

– Убийца? Горгил? – вскинулся Лих, его глаза блеснули.

– Не думаю. Скорее всего, шпион, которого хозяин послал разведать и разнюхать.

– Так какого беса вы его убили? – вскипел Коршун, пиная уже застывшее в смертном спазме тело. – Ты что, идиот?

– Мы его не трогали, – холодно прервал товарища Леонтиск. – Взгляни на него, он подох от яда. Сожрал его, когда понял, что не сможет сбежать.

– Видимо, этот мастер убийств привез с собой фанатиков-подручных, которые должны убивать себя, если есть опасность попасться, – добавил Эвполид. – Я слыхал о таких.

Лих смерил афинян злобным взглядом.

– Ладно, пойдемте в дом, – зло бросил он, обращаясь к одному Леонтиску. Эвполида он как будто и не замечал. – Сам расскажешь царевичу, как обосрался, не сумев взять шпиона живьем…

Энет, подхватив покойника за пояс, легко закинул его на плечо. Остальные внимательно осмотрели при свете факела окрестности – не обронил ли чего-нибудь лазутчик, но ничего не нашли. Войдя в дом через главные ворота, они отправились к Пирру.

– …Выходит, наш любезный господин Горгил времени зря не теряет. Одно утешает – теперь мы можем точно знать, что он в Спарте, и что-то затевает, – задумчиво произнес царевич, выслушав рассказ Леонтиска и Эвполида. Черные брови Эврипонтида сошлись на переносице, взгляд не отрывался от тощего тела шпиона, лежащего посреди освещенного факелами андрона. «Спутники» сына Павсания, застывшие меж колонн, тоже с ненавистью сверлили глазами труп.

– Увы, теперь в этом можно быть уверенным наверняка, – вздохнул Леонтиск. – Прости, командир, что не смог взять этого пса живым, уж мы бы смогли развязать ему язык…

– Он бы не просто рассказал, кто его послал, а гекзаметром спел бы, паскуда! – зловеще усмехнулся Феникс, сверкнув острыми, как у кота, зубами.

– Ерунда, – отмахнулся Пирр. – Если этот Горгил действительно серьезный организатор, то и люди у него подобраны соответствующие.

– Правда твоя, командир, – кивнул Тисамен. – Теперь бы выяснить, кто этот лазутчик – один из слуг, приехавших вместе с делегацией, или человек альянса, проживавший в Спарте.

– В любом случае, это не гражданин, – уверенно произнес Лих, сосредоточенно вглядываясь в лицо покойника. – Но, быть может, кто-то из периэков…

– Кто-нибудь видел его раньше? Поглядите внимательно, – велел Пирр.

«Спутники» царевича подошли поближе, тщательно разглядывая перекошенный смертью лик, но в конце концов все покачали головами.

– То, что мы его не знаем, еще ничего не значит, – покачал головой Тисамен. – Этих торгашей, мастеровых и других гражданских сейчас столько…

– Точно, как собак блохастых, – поддакнул Феникс.

– Однако одежа на нем не наша, не лаконская, – подметил Аркесил.

– Это значит еще меньше, – с досадой махнул рукой Леонтиск. – Клянусь копьем Афины, в Спарте сейчас только молодняк в агеле да не более половины граждан-гоплитов носят лаконские хитоны. А остальные – кто во что горазд.

– Это поистине так, – кивнул Ион. – Все видели, что эфор Анталкид сегодня был в хламиде македонской…

– Дело требует подробного обсуждения, – объявил Пирр. – Идемте все в экседру. Эй, кто-нибудь!

Из-за колонн суетливо вынырнула фигура одного из невольников.

– Офит, убери мертвяка, – рука царевича небрежно указала на распростертое тело. – Запри в кладовой, чтобы собаки или мыши не попортили, он нам еще пригодится.

– Да, господин.

Кивком велев прочим следовать за ним, Пирр прошел в экседру. Гостиная, где верхушка партии Эврипонтидов обыкновенно держала совет, представляла собой прямоугольную комнату средних размеров, одна стена которой была увешана оружием, другую украшали фрески с изображением битвы богов и гигантов. Третью стену занимал полукруглый, выложенный из кубических каменных блоков, очаг. В нем, треща и плюясь искрами, горели дрова, прогоняя промозглую зимнюю сырость и освещая помещение танцующими красноватыми бликами. Справа виднелась дверь в спальню Пирра.

Царевич и его «спутники» расселись вокруг очага и вернулись к разговору…

– Одним словом, придется искать в двух направлениях, – подытожил Коршун. – Покажем мерзавца сначала ахейцам. Если он прибыл с делегацией, кто-нибудь его да опознает. Если же нет, будем искать среди своих. Я подключу мастеровых из Лимн и Киносуры, у тебя, Тисамен, помнится, был в знакомцах кто-то из мезойских периэков. Ну а если ты сам, командир, скажешь слово старшинам гильдий, что приходят отдать тебе дань почтения, то они весь город вверх дном перевернут, но узнают, откуда этот замухрышка.

– Нужно выйти на его хозяев, а через них – на самого Горгила! – подхватил Леонтиск.

– Хорошо, – кивнул большой головой Пирр. – Поговорю с мастеровыми завтра же, пока этот урод не протух. Не собираюсь долго держать у себя в доме эту падаль.

– Быть может, его над воротами повесить? – с энтузиазмом предложил Феникс. – Чтоб другие поостереглись?

– У меня иное предложение по поводу мертвеца, – Ион сказал это так, что все притихли и поглядели на него. – Друзья, ведь теперь у нас есть доказательство того, что против командира и его отца готовится злодеяние. Вкупе с известием о заговоре, привезенным Леонтиском, имеются все основания обратиться к властям.

– Доказательств никаких, – прервал его Коршун. – Историю афиненка с чистой душой назовут бредом сивого мерина, а этот труп… что он доказывает, кроме того, что в Спарте стало одним замухрышкой меньше?

– Погоди, Лих, – поднял ладонь царевич. – Пусть Ион договорит. Что ты предлагаешь? Пойти к Эвдамиду?

Пирр избегал называть давнего противника царем.

– Ха-ха-ха! – зашелся Феникс. – Ставлю свой застиранный до дыр старый плащ, что Колченогий еще и пеню нам впаяет за убийство!

– Кроме того, совсем не исключено, что эта ночная пташка окажется из людей царя, – мрачно добавил Тисамен.

– Или Рыжего, – кивнул Леонтиск.

– Я хотел послушать Иона, – рыкнул на разошедшихся товарищей Пирр. – Заткнитесь, пусть наш умник скажет.

– Необходимо, я полагаю, официально обратиться к одному из эфоров, – прокашлявшись, произнес Ион. Его щеки запылали – неизвестно, от двусмысленной похвалы царевича, или от сконцентрированного на нем внимания. – Даже если нам сразу не поверят, перспектива все равно позитивна: проблема будет объявлена, и мы получим моральное право защищаться…

– И убивать незваных ночных визитеров, – в задумчивости добавил Пирр. – Хм, в этом что-то есть. Но к кому из эфоров можно направиться? Что-то не припомню, чтобы кто-то из них был другом моим или отца, особенно подлая гиена Архелай.

– Анталкид тоже отпадает – эта гнида с потрохами продалась римлянам, – это был, конечно, Феникс.

– Еще меньше я доверял бы Гипериду, – произнес Тисамен. Никто не знает, что у этого человека в голове. Как бы он ни использовал полученные от нас сведения, но уж точно не так, как мы ожидаем. Темная личность.

– О, эфор Гиперид! – оскалился Феникс. – Говорят, он отравитель и некрофил.

– И, кроме того, питается трупами младенцев, – усмехнулся Пирр. – Не скажу, что верю этому хоть на ноготь, но отец предостерегал меня иметь дела с этим человеком.

– А старый царь не стал бы говорить просто так, – подвел черту Лих. – Итак, Гиперида отметаем. Остаются двое: Скиф-Полемократ и Фебид, отец Исада.

– Фебид сейчас в чести у Эвдамида, – с сомнением произнес Энет. – Исада недавно взяли в Триста, он принес присягу царю…

– В присяге говорится «царям», а не «царю», – резко прервал его Пирр, блеснув глазами. – И Триста обязаны подчиняться отцу не менее чем Агиаду Эвдамиду.

Последовала непродолжительная пауза. Все знали, что на деле дело обстоит не так. Номарги-Триста, лучшие из лучших лакедемонских воинов, целиком и полностью были во власти молодого Агиада. Этот факт был причиной непреходящей ревности и раздражения сына Павсания. Пирр как-то обронил при Леонтиске, что если бы его поддержала хотя бы половина номаргов, он в течение месяца вернул бы отцу трон, пройдя напрямую там, где ныне приходится искать десять обходных троп и лазеек.

– Ладно, ладно, замолчали! – раздраженно махнул рукой царевич. – Сам знаю, что все не так, как быть положено. Мы говорили о Фебиде. По моему разумению, это единственный из эфоров, кто придерживается старинных спартанских добродетелей и привержен закону, а не римлянам.

– Согласен, но, клянусь шлемом Афины, верховный жрец Скиф тоже не раб разврата, – хмыкнул Коршун.

– Не забыл ли ты, что Скиф, то есть эфор Полемократ, – один из тех, кто отправил в изгнание моего отца? – сухо спросил Пирр, сверкнув на «спутника» желтыми волчьими глазами.

– Я помню это, командир, – склонил голову Лих. – Но ведь всем известна религиозная одержимость эфора, весьма редкая в наше время, когда в богов истово верят лишь немногие. А в случае с царем Павсанием рассматривался вопрос о святотатстве…

– Это его, Полемократа, речь на синедрионе вызвала негодование народа против нас и предопределила решение геронтов, – лицо царевича словно окаменело.

– Есть сведения, что эфор Скиф сильно пожалел об этом поступке. Агис и его щенки развязали руки таким мерзавцам и изменникам, как Архелай и Анталкид. В последние пару лет Полемократ не делал никаких выпадов против царя Павсания, а при обсуждениях всегда соблюдает нейтралитет.

– Нейтралитет – еще не поддержка, – встрял Леонтиск, видя, как неприятен Пирру разговор о Скифе, которого партия Эврипонтидов всегда считала недругом.

– Но уже и не война, – Лих насмешливо посмотрел на афинянина. – Не мешало бы склонить его на нашу сторону, а, командир?

Пирр, поморщившись, словно съел что-то кислое, объявил:

– Я с тобой соглашусь, дружище Лих, несмотря на твое нахальное непочтение к моему мнению. С эфором Полемократом нужно провести серьезный разговор, и я готов простить ему зло, причиненное нашему роду, если он будет готов его исправить. Нужно поручить беседу стратегу Никомаху или Эпимениду, они более дипломатичны, чем старина Брахилл. Но сейчас все-таки пусть будет Фебид. И его трудно считать непредвзятым, но в его честности я, по крайней мере, не сомневаюсь…

Это был окончательный вердикт – Эврипонтид, как обычно, выслушал мнения друзей и принял решение самостоятельно. Покончив на этом, все разошлись спать, кроме Аркесила и Иона, которым выпало караулить у дверей покоев царевича. Через три часа их должна была сменить следующая пара часовых.

Повалившись на низкое ложе, застеленное чистыми простынями, Леонтиск едва смог обменяться несколькими словами с Эвполидом, делившим с ним комнату, – так его клонило в сон. Ему приснились шелест оливковой рощи, нежный и страстный голос Корониды и страстные судороги ладного, сильного тела в его объятиях. И вдруг, в самый разгар любовного неистовства Леонтиск почувствовал чье-то присутствие, поднял голову и замер, ошеломленный, увидев облаченную в белое стройную фигуру Эльпиники. Лицо афинянки было полно укора и печали.

– Что же ты делаешь, милый, – прошептали ее губы, а из исполненных тоски глаз скатилась блестящая стеклянная слеза. – Ведь ты обещал… Вернись за мной, мой львенок. Вернись…

Леонтиск проснулся с болезненным чувством вины, терзавшим грудь, словно застрявший наконечник стрелы. Какая же он все-таки сволочь: не успел приехать в Спарту, как сразу капитулировал перед собственной похотью, забыв все, что обещал Эльпинике. А ведь она любит его, и доказала свое чувство настоящим Поступком. Если б не она, гнить бы ему и сейчас в подземелье архонта Демолая, наслаждаясь сомнительным обществом охранников. Неужели прав был Клеомед, злобный брат афинянки, когда называл его подлым негодяем? Неужели его сердце неспособно вместить ни любви, ни простой благодарности? Великая Афина, не так это! Он должен быть достоин такой возлюбленной, и будет достоин. Придется объясниться с Коронидой…

Мучимый такими размышлениями и стыдом, Леонтиск долго не мог уснуть. Мерещились подозрительные звуки за дверью, в голову лезли бредовые мысли. Затем послышался тихий лязг стали. Соскочив с кровати и схватив лежащие у изголовья ножны с мечом, молодой воин, не одеваясь, пробрался к двери, отворил ее и выглянул в коридор. Друзья сидели у входа в спальню Эврипонтида. Ион что-то тихо рассказывал, Аркесил, водя камнем по клинку, слушал и заинтересованно кивал. Заметив движение, он поднял голову и встретился глазами с Леонтиском. Тот быстро закрыл дверь, не желая пускаться в объяснения, и, ругая себя за дурацкую мнительность, снова улегся, плотно завернувшись в колючее одеяло. Сонная одурь засосала его нехотя, медленно, словно болото.

Ближе к обеду следующего дня Леонтиск и Эвполид бодро вышагивали по раскисшей от сырости улице, обходя большие лужи и резво перепрыгивая через мелкие. Следуя принятому решению, они сопровождали тетку Ариту и раба-носильщика на рынок. Погода улучшилась – видно, боги, ругавшиеся на Олимпе, наконец помирились. Небо развиднелось, зимнее солнце пригрело пропитанную влагой землю, превратив ее в липнущую к подошвам грязь. В Спарте, большой деревне, камнем были вымощены только главные улицы и площади, остальные дороги представляли из себя более или менее утоптанные грунтовки.

Несмотря на сырость и плохо проведенную ночь, настроение у Леонтиска было приподнятое.

– Сегодня Эпименид, советник царевича, отправится к эфору Фебиду, – рассказывал сын стратега своему другу.

– Эпименид – это тот самый дядька с добрым лицом, которого мы встретили вчера с дочкой?

– Авоэ, ты только дочку и заметил! Ну, кобель! – усмехнулся Леонтиск.

– Да что там замечать? Блеклая, худая, зубы врозь… Клянусь Эротом, я бы не поцеловал ее даже за серебряную драхму.

– А за статер?

– Ну-у, за статер чмокнул бы ее от души. В щечку.

– А за мину ты бы отымел ее за милую душу. Тьфу, продажная душа! – рассмеялся Леонтиск.

– В любви бесплатна только луна, – ответил матросской поговоркой Эвполид. – Впрочем, с женщин я мзды не беру, оделяю их лаской безвозмездно, из чистого, так сказать, доброхотства.

– Это ты для тетки Ариты так горланишь? – съехидничал Леонтиск, указав подбородком на обильную фигуру матроны, шествовавшей в полутора десятках шагов впереди них. – Надеешься, что она польстится на твои мощи, дружок? Ха-ха!

– Кретин, – парировал Эвполид, но голос понизил. – Это же не женщина, а осадная башня!

– Вот-вот, – хохотнул Леонтиск. – Так что руки не распускай, шалунишка: кулачком впечатает промеж глаз, и голова меж ягодиц окажется!

– Да ну тебя! – отмахнулся Эвполид, поворачивая вслед за Леонтиском на широкую Рыночную улицу, упиравшуюся, как следовало из ее названия, в ворота большого продуктового торжища. – Далась мне ваша старая тетка! Мне больше по душе девицы стройные, как, к примеру, вон та, или эта… О!

– Что – «о»? – поглядел на товарища Леонтиск. Эвполид с восхищением глядел куда-то вперед.

– Эта, вчерашняя… Амазонка-мечница, как бишь ее…

– Арсиона, – узнал Леонтиск, поглядев в том же направлении. Сегодня Паллада была в бело-синем – цветах личной гвардии стратега-элименарха. Блестящую бронзу парадного панциря украшали золотые леотихидовские львы, плечи прикрывал короткий воинский плащ с золотой же оторочкой. Прежними были лишь потертые ножны с мечом на ее бедре. Разговаривая о чем-то с лохматым мальчишкой лет четырнадцати, девушка медленно шла навстречу.

– Бесподобная женщина! – сглотнув, выдохнул Эвполид. – Боги, я просто обязан с ней познакомиться!

– Стой, идиот! – попытался удержать его Леонтиск, но товарищ, смахнув его руку с плеча, решительно пошел вперед.

– Добрый день, красавица! – с самой приятной из своих улыбок Эвполид вырос на дороге молодой воительницы. Леонтиск, остановившись позади, закусил губу.

Взгляд Арсионы, которым она окинула сына Терамена, был холоден, как источник, бьющий из толщи скалы, а голос превратил бы эту воду в лед.

– Мы незнакомы с тобой, чужеземец.

– Мое имя… э… Пилон, я приехал из…

– Мне наплевать, как тебя зовут и откуда ты приехал, – резко перебила его девушка. – Но если ты не посторонишься и не дашь мне пройти, одним чужаком в городе станет меньше.

Правая рука мечницы угрожающе потянулась к поясу. Шрам на ее щеке начал наливаться кровью, став почти багровым. Леонтиск бросился исправлять ситуацию.

– Прошу простить моего товарища, храбрая Арсиона, – примиряюще проговорил он, схватив опешившего Эвполида за плечо и оттаскивая его с пути амазонки. – Он прибыл издалека и не знает лакедемонских обычаев.

Ничего не ответив, девушка, скривив губы, отвернулась и пошла дальше. Сопровождавший ее отрок с любопытством оглянулся на друзей, показал им язык.

– Великая Афина, ну и кретин же ты! – в сердцах выдохнул Леонтиск, поворачиваясь к другу. Тот, не отрываясь, смотрел вслед удалявшейся мечнице.

– Какая красавица, великие силы! Клянусь, ни малышка Софилла, ни любая другая из встречавшихся мне женщин недостойны мыть ей ноги!

– Слушай, дурень, – Леонтиск искренне пытался сдерживаться и не перейти на крик, – в следующий раз, когда решишь покончить жизнь самоубийством, делай это без меня, хорошо? Твоя глупость смертоносна, как проказа, а мне еще хотелось бы пожить.

Эвполид с виноватым видом развел руками и хотел произнести что-то в свое оправдание, но Леонтиск прервал его нервным жестом:

– Все, довольно. Побежали догонять тетку Ариту, пока они не скрылись из виду.

Последующий час или полтора матрона и ее охрана прогуливалась по рынку, торгуясь с продавцами и складывая продукты в два высоких плетеных короба, транспортируемые худощавым невольником-иудеем. Эвполид вел себя прилично, к женщинам не приставал, пребывая в состоянии некоей рассеянной задумчивости, и Леонтиск об инциденте с Арсионой почти забыл.

На обратном пути сын стратега снова принялся подшучивать над товарищем, тем более, что тот, погруженный в свои мысли, не был способен достойно парировать. Жилистый иудей проворно семенил впереди, его длинные руки еще больше вытянулись под тяжестью забитых съестным продолговатых коробов. За ним важно шествовала тетка Арита, оживленно беседовавшая со встреченной на рынке знакомой еще более округлого телосложения. За матронами, держась на почтительном расстоянии, шли два молодых воина. На улицах Спарты было достаточно многолюдно, вероятно, по причине хорошей погоды, но, впрочем, не настолько, чтобы Леонтиск потерял из виду раба с корзинами. Солнце ласково грело, стремительно подсыхавшие лужи блестели серебром, в душе царила благодать.

Леонтиск упустил момент, когда все началось. Только что все шло своим чередом, как вдруг невольник от мощного толчка отлетел назад, едва не задев матрону, и упал на зад, выронив из рук корзины. Одна из них опрокинулась, плетеная крышка отскочила, и по земле весело и кособоко покатились луковицы. Высунулось, словно нос осторожной крысы, горло сосуда с маслом, из разорвавшегося свертка тонкой молочной струйкой потекла мука.

– Куда прешь, скотина безмозглая? – проревел широколицый детина, до глаз заросший густой каштановой бородой, в которой рот виднелся темной шевелящейся дырой. Одет муж был по-военному: кожаный панцирь, митра, усеянная медными бляхами, и добротный шерстяной плащ-хламида, крашеный в зеленый и коричневый. Цвета Аргоса, ахейского города, отметил Леонтиск.

– Ты что, отродье собаки, зенки проморгал? – продолжал орать бородатый. – Ну, ничего, сейчас я тебе их протру, совсем ослепнешь, навоз ослиный!

Невольник, посерев лицом, оглянулся, ища поддержки.

– Я не виноватый, – пролепетал он. – Это господин сам попадался под мой дорога.

Леонтиск, обменявшись быстрым взглядом с Эвполидом, двинулся вперед, но их опередила тетка Арита. Ее темные глаза медленно поднялись с валяющихся в пыли и муке луковиц и остановились на физиономии ахейца. Пухлые матроны губы сжались в твердую угрожающую линию. Крепкие кулаки медленно поднялись и уперлись в пояс.

– С-сучья масть! Ты чего это, иноземец вшивый, творишь? – зычный голос лакедемонянки опасно завибрировал. – Ты хоть догадываешься, щенок бородавчатый, чьи продукты по дороге валяешь?

Бородатый, слегка опешив, оглянулся на своих спутников, четверых молодых мужчин лет двадцати пяти – двадцати восьми, по виду – младших воинских чинов. Прочитав в их глазах готовность придти на помощь, виновник ссоры запальчиво начал:

– Не знаю, и, клянусь короной Зевса, не желаю знать. Я…

– Облезлая свинья! – выпятив, подобно тарану, тяжелую грудь, тетка Арита перешла в медленное наступление. – Это добро дома Эврипонтидов, первого рода в Лакедемоне! Понял, червяк занюханный?

– Но-но, милейшая, полегче! – ощерился бородатый, но был вынужден отступить на полшага, так как массивный таран почти вошел в соприкосновение с заклепками на его панцире. – Следи за языком, не то…

– Что «не то», курицын сын? – продолжала наступать матрона. – Да я те щас пипиську оборву, сопля замореная!

– Ча-аво-о? – узкая часть лица ахейца, не закрытая бородой, побагровела. – Ах ты, ведьма старая!

Он вскинул руку с растопыренными пальцами, толстыми, как тот орган, что пообещала оторвать ему тетка Арита.

– Опусти руку, – прозвучал спокойный голос Эвполида. Держа руку на поясе, у меча, он вышел из-за левого плеча матроны, для чего ему пришлось сделать порядочный крюк. – Иначе мне придется ее отрубить. Ну!

Парни за спиной бородатого потянули руки к оружию. Леонтиск почувствовал, как из груди к щекам хлынул жар боевого азарта.

– Стоять смирно, головастики! – крикнул он, выходя из-за правого плеча тетки Пирра. – Поберегите головы, дорогие гости!

Нахохлившиеся ахейцы, похоже, не собирались следовать доброму совету, но нападать не спешили, ожидая команды бородатого. Тот, стоя нос к носу с равной ему ростом дородной теткой Аритой, сцепился с ней в остервенелом поединке взглядов. Завидев ссору, вокруг начала собираться толпа.

– Эй, афиненок, – раздалось оттуда. – Если помощь нужна, только свистни. Разделаем ахейцев, как свиней.

– В колодец их! – поддержал другой голос.

– Нужно позвать стражу, – возразил третий. – Эй, кто-нибудь видел «рыбаков»? (На арго простого люда так назывались воины городской стражи.)

Бородатый, наконец, принял решение.

– Пойдем, – мотнул он головой своим сопровождающим. – Пусть их собаки загрызут, этих дикарей шпоканых…

С этими словами он повернулся к матроне спиной и двинулся прочь. Его товарищи, бормоча проклятия, поспешили следом.

– Обосрался, урод! – звучно бросила в спину бородатому старая тетка. Толпа ответила дружным хохотом. Ахеец обернулся.

– Чего скалитесь? Слезы лить впору. Наши бабы на такое бы не осмелились, они знают свое место!

– Зато только наши рожают мужей, – отозвался кто-то из спартанцев.

– Ну, тетка Арита, ты просто боевой слон какой-то, а не женщина! – воскликнул Леонтиск, восхищенно глядя на старую матрону.

– Катафракт! – поддакнул из-за спины Эвполид.

– Сам ты катаракт, – выдохнула тетка. – А ну, подбирать добро!

Пока раб и помогавшие ему афиняне собирали раскатившиеся в стороны луковицы и оливки, толпа рассосалась. Весь остаток пути друзья оживленно обсуждали возможное развитие событий, если бы ахейцы осмелились обнажить мечи. Тетка Арита шла молча и с достоинством, и мало кто мог бы поверить, что эта чинная матрона знает выражения, способные вогнать в краску матерого надсмотрщика за кандальными рабами.

Уже у самых ворот дома тетка Арита снова дала повод для удивления. Пристально оглядывая раба, несшего короба с продуктами, она вдруг резко скомандовала:

– Постой, Арам!

Невольник остановился, покорно посмотрел на хозяйку.

– Поставь корзины на землю.

Арам повиновался.

– В чем дело, тетушка? – удивленно спросил Леонтиск. – Что-то случилось?

– Ничего не пойму, клянусь веретеном Геры, – пожала круглыми плечами матрона. – Пусть меня назовут старой, выжившей из ума дурой, но вот эта корзина – не наша.

Палец тетки ткнул в направлении одного из коробов, на вид совершенно не отличавшегося от второго.

«Все-таки перенервничала тетка, – понял Леонтиск. – Да и то понятно, не каждый день ее называют старой ведьмой и норовят пятерней в лицо ткнуть. Хорошо еще, сердце не прихватило, у крупных людей это орган самый слабый…»

– Что ж в ней не то, тетушка? – ласково сказал он вслух. – Корзина как…

– Дурак ты, афиненок, – отрезала Арита. – Говорю – не наша, значит – не наша. Я что, своих корзин не знаю? Уже, почитай, четыре десятка лет хозяйство на мне, всю утварь сама покупаю. А этим плетенкам уже восьмой год пошел, я с ними едва ль не каждый день на рынок да с рынка. Подменили нам, сынок, корзинку, подменили… Та, что рассыпалась, вот она стоит, наша, а вторая… А ну-ка…

Она потянулась к крышке, закрывавшей верх короба.

– Не тронь! – вырвалось у Леонтиска. Уверенность старой матроны пробудила в нем подозрения. – Я сам.

Вытащив из ножен астрон, сын стратега поддел его концом крышку короба и отбросил ее в сторону. Ничего не взорвалось, изнутри не прыснули ядовитые гады и не выскочил убийца с кинжалом. Корзина была доверху заполнена свертками и сосудами, точно так же, как полчаса тому назад, на базаре, когда Леонтиск в последний раз видел ее открытой.

– Ну я же говорила – подменили! – уверенный голос тетки Ариты не дал молодому воину расслабиться. – Последними я покупала латук и капусту, они и лежали сверху. А здесь что? Каперсы и мальва, а капуста аж под ними. Да и кочанок меньше…

Арита нагнулась над корзиной, но Леонтиск осторожно взял ее за локоть.

– Ни к чему не прикасайся, тетушка, – мягко сказал он. – Эта еда отравлена.

Тетка выпрямилась, ее лицо приняло суровое выражение. Ей ничего не нужно было объяснять.

– Ай да бородатый, – только и произнесла она. – Я сразу поняла, что с ним что-то не то. Сучья масть!

– Они специально затеяли бучу, чтобы подменить корзину, – мрачно констатировал Эвполид.

– И сделали это, – горько сказал Леонтиск. – А мы, бараны… Если б не тетка Арита, эта дрянь отправилась бы на кухню, и кто-то из нас, пробуя еду царевича, отправился бы к праотцам… Эй, Арам, сожги эту корзину со всем содержимым. И не вздумай ничего съесть!

– Слушаюсь, господин Леонтиск, – кивнул раб. – Вторую тоже?

– Вторую забери для челяди, – решительно кивнул головой сын стратега.

– Еще чего! – возмутилась тетка Арита. – Там отборная вырезка и белая мука по семь драхм за модий!

– Что выпущено из рук, не может считаться надежным, – отрезал Леонтиск. – Так что придется нам, тетушка, сходить на рынок еще раз. Скажем спасибо господину Горгилу с его штучками.

Тетка Арита покраснела от гнева.

– Полмины! – закричала она с таким горем, как будто у нее умер единственный сын. – Полмины мулу под хвост, прости меня боги! Все этот проклятый бородатый урод! Ну, я его еще найду, сучья масть, он за все заплатит!

– Сомневаюсь, что найдешь, – вежливо произнес Эвполид. – Борода наверняка была накладная. Этот мерзавец – не обычный бузотер…

– …а человек Горгила, – закончил за него Леонтиск. – Признаться, господин убийца действует довольно активно.