Текст книги "Пятицарствие Авесты"

Автор книги: Сергей Ведерников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

любопытным, хотя корни его любопытства были гораздо глубже, чем могло показаться

на первый взгляд.

Незадолго до восстания, когда первосвященником был Анна младший, убитый

зилотами в Иерусалиме после прихода ополчения из Идумеи, в столице был очень

популярен старец, коего почитали за брата Иисуса, называемого христианами Мессией,

а звали его Иаков. В своих проповедях и высказываниях он обличал власть имущих и

защищал обездоленных, чего не смогли стерпеть саддукеи, в конце концов осудившие

Иакова на побитие камнями; его и вправду забросали камнями, а когда выяснилось, что

он всё же жив, то проломили голову дубиной. Хотя эта расправа над праведником

вызвала большое недовольство в народе, для Анны эта история окончилась лишь

снятием его с должности первосвященника. Между тем Михаил рассказывал, как

римляне атаковали храм, отчаянно защищаемый иудеями и взятый лишь тогда, когда

нападавшие подожгли в нём всё, что можно было поджечь; ещё была возможность

отхода в Верхний город, но тысячи защитников, не желая оставлять святыню, погибли

в огне, пали от римских мечей во всех помещениях и дворах храма, вокруг алтаря и

«святая святых», добровольно гибли в пламени, чтобы избегнуть рабства. Когда храм

был полностью захвачен римлянами, Тит вошёл в «святая святых» и приказал привести

пленённую еврейку, которую изнасиловал там на свитке Торы. Потом римляне

разрушили храм до полного основания.

Все молчали, потрясённые рассказом, не поддающимся быстрому осмыслению,

когда Иоанн вдруг произнёс словно для себя:

– Храм всё-таки пал, хотя в откровении не говорится, что он падёт.

– Но там и не говорится, что он не падёт, – возразил один из старцев. – В

откровении сказано: «Измерь храм господний...» – но что это означает, нам не дано

знать, как не дано знать промысел божий.

После этих слов у Марка уже не было сомнений в возможности двоякого

толкования различных фрагментов откровения Иоанна. Он понимал, что разговор на

эту тему с евионитами бессмысленен, и решился задать им вопрос, беспокоивший его,

спросив их, является ли им родственником Иаков, казнённый первосвященником

Анной?

– Да, это наш родственник. Это мой брат, – ответил один из них. – И я доволен,

что бог покарал его мучителя.

128

– Его покарали зилоты, – уточнил Марк.

– Господь велик и справедлив, – спокойно отвечал старец.

– Ведь ты Марк? – спросил его другой христианин, и когда Марк утвердительно

кивнул в ответ, он продолжал: – Мы много слышали про тебя. Говорят даже, что ты

присутствовал при казни Иисуса, нашего Мессии?

«Теперь, когда рухнуло государство иудеев, – думал Марк, – когда война

проиграна зилотами и силы их почти иссякли, легенды зилотов уходят вместе с ними, а

легенды христиан только слагаются ими и их праведниками». С этой мыслью он вдруг

ощутил в душе бесконечную пустоту и бесконечное одиночество, словно вся жизнь и

вся борьба, которой он себя отдал, были бесполезной тратой времени и сил. Все яедали

его ответа, и, стряхнув с себя оцепенение, он рассказал о событии почти сорокалетней

давности, когда юношей пришёл к зилотам.

В то время прокуратором в Иудее был злобный и своевольный Понтий Пилат. При

его правлении несколько раз вспыхивали народные волнения в Иерусалиме,

подавляемые им самим кровавым образом, а его хищничество стало причиной казней

многих граяедан, совершённых без разбирательства и суда. В конце концов жалобы на

него дошли до наместника Сирии, его непосредственного начальника, тот вынужден

был отстранить Пилата от должности и направить в Рим на суд императора. А гораздо

ранее зилотам известен был Иисус из Назарета, одно время принимаемый ими за

ученика Иоанна Крестителя, их отношение к которому было весьма благожелательным

из-за проповедей, обличающих многих из тех, кто был врагами зилотам, и которого

любили бедняки и боялись богатеи. Зилоты терпимо относились к пророкам

различного рода, являвшимся национальной особенностью еврейского народа с

древнейших времён; многим из этих пророков не давала покоя слава пророка Ильи, но

лишь единицы были по-настоящему знамениты. И когда Иисус предложил «отдать

Богу – бого– во, а кесарю – кесарево», приравняв, по их мнению, кесаря к Иегове,

кананиты почти не обратили на это внимания, поскольку не считали его достаточно

популярным в народе. Но когда однажды утром в доме Иоанна, отца Марка, появились

зилоты с известием о смертном приговоре, вынесенном синедрионом Иисусу, кананиты

после короткого совещания решили не вмешиваться. Наверное, этим дело бы и

кончилось, если бы члены синедриона, возглавляемые бывшим первосвященником

младшим Анной и его зятем Каиафой, занимавшим в то время пост первосвященника,

не потащили Иисуса на суд римлян.

Пилат пролил к тому времени уже немало еврейской крови, и ему была бы

безразлична судьба Иисуса, если бы он не опасался подвоха со стороны иудеев. Когда

на вопрос, в чём обвиняется осуждённый, ему ответили, что тот называет себя Царём

Иудейским, Пилат насторожился, поскольку со времён последних Маккавеев в Иудее

постоянно велась борьба за престол и недостатка в претендентах на него никогда не

было. После Ирода-старшего на месте единого государства образовалось несколько

маленьких царств, управляемых его многочисленными потомками, так что уже

невозможно было понять, кто имеет право наследовать власть, а кто не имеет.

Прокуратор понимал, что не с его полномочиями решать вопрос о жизни или смерти

отпрыска царского рода, между тем как в случае беззакония всегда остаётся повод и

возможность для мести. Он знал о судьбе последних Маккавеев, Аристовула и его сына

Александра, погибших от рук подосланных убийц, но не по приговору сената или

императора, несмотря на многочисленные восстания, поднимаемые ими против

империи; при этом Арис– товул последние годы жизни находился в римском плену, то

есть был в руках римского правосудия, и был предательски убит лишь после

освобождения перед отъездом на родину. Понтий также хорошо знал, что постигло

всех, кто был причастен к смерти Помпея, который хотя и не был царём, но иногда

назывался Царём Царей; а когда говорили, что царская кровь священна, это не было

129

пустым сотрясанием воздуха. Видя сложность своего положения, прокуратор сам

решил допросить осуяедённого. По окончании допроса он, очевидно, вполне уяснил

смысл будто бы произнесённой Иисусом фразы: «Царствие моё не от мира сего», но,

решив полностью обезопасить себя, пошёл на хитрость, призванную ещё и ущемить

самолюбие иудеев.

Перед Пасхой власти отпускали на свободу одного из осуяедённых. Поэтому, зная,

что среди собравшихся на площади большинство людей поддерживают

первосвященников, Пилат с издёвкой предложил отпустить на свободу Царя

Иудейского, на что слуги и клиенты первосвященников подняли шум, требуя

освободить Варавву, обвиняемого в заказном убийстве; чтобы окончательно снять с

себя ответственность за последующие события, Пилат спросил: «Хотите ли, чтобы я

распял царя вашего?» – «Нет у нас царя, кроме Кесаря», – отвечали ему. Хитрый

Пилат мог быть доволен случившимся: он добился того, чего не мог добиться силой в

начале своего правления, когда приказал внести ночью в Иерусалим знамёна когорт с

изображением императора. Евреи воспротивились тогда настолько решительно, что он

вынуяеден был удалить знамёна из города; теперь же они добровольно отдали на казнь

человека, называемого ими Царём Иудейским, утверяедая, что у них один царь —

император. Кроме того, применение крестной казни к Царю Иудейскому несло в себе

презрительный смысл.

Когда зилотам стало понятно, что задумал Пилат, они по своим каналам

потребовали от первосвященников прекратить издевательства над национальными

чувствами иудеев. Члены синедриона тоже поняли двусмысленность происходящего и

просили прокуратора не называть Иисуса Царём Иудейским, но объявить, что так он

называл себя сам. Пилат же, добившись своего, и слышать не хотел ни о каких

изменениях, и на кресте, над головой Иисуса, прибили табличку с надписями аж на

трёх языках: еврейском, греческом и латинском: «Царь Иудейский», специально

подчёркивая суть происходящего.

Патриоты были раздражены: они были унижены такой позорной ситуацией, в

какую их ввергли первосвященники. Но крестная казнь все же свершилась. Можно

было, наверное, попытаться спасти Иисуса, придав символический смысл его

спасению как спасению Царя Иудейского. Были известны некоторые случаи, суть

которых заключалась в том, что распятому на кресте под видом утоления жажды

давали выпить особый напиток, в результате чего создавалась видимость его смерти, а

после снятия с креста казненного лечили нужным образом, возвращая к жизни. Марк

не мог утверждать с уверенностью, что зилоты использовали подобную возможность,

но, присутствуя на месте казни, видел, как по прошествии какого-то времени после ее

начала распятому и измученному на кресте Иисусу давали пить какой-то напиток,

обмакнув в кувшин с ним губку и наложив затем ее на трость. Сделав несколько

глотков, Иисус вскрикнул и повис на кресте, словно мертвый, а на третий день после

казни по городу распространился слух о его воскресении.

Некоторое время все сидели молча под впечатлением услышанного. Наконец один

из старцев спросил его, знает ли он о вознесении Иисуса. Марк отвечал, что ему ничего

не известно об этом.

Поблагодарив его за рассказ, старцы ушли; разошлись и остальные, присутствовавшие

при разговоре, – нужно было готовиться к завтрашнему дню.

130

Собравшаяся процессия была готова отправиться в путь.

Марк попрощался с детьми, обняв и поцеловав каяедого,

попрощался с взрослыми, а потом подошёл к плачущей

Антонии, упавшей вдруг перед ним на колени и обхватившей

руками его ноги. Рыдая, она судорожно сжимала их, он же

растерялся, не зная, что делать, но наконец поднял её,

обнимал и гладил по голове, утешая.

– Не плачь, дорогая! Не думай обо мне – думай о

внуках: так тебе будет легче. Я знаю, что могу надеяться на

тебя. И ещё: обещаю вернуть тебе Александра.

По команде Иоанна процессия тронулась в путь, а Марк с

готовыми уже в дорогу друзьями стоял у дома, пока они не

скрылись из вида.

«Увижу ли я вас когда-

нибудь ещё? – думал

он. – Голод, страх и

любовь управляют

людьми в этой жизни.

Христиане утверяедают,

что в посмертном мире

не будет боли, не будет

страха, не будет

плотской любви,

поскольку все будут

однополы, но "будет

новое вино и новый

хлеб", а я не хочу всю

загробную жизнь

простоять в очереди к

обеденному столу». Он

посмотрел на зилотов —

пора и им в путь.

Часть третья

Ухмылка Пандоры

Тёмный еловый лес на подъёме вдруг резко уступил

место светлому сосновому бору, такому же, как и он, тёплому

и благодатному, всегда радостному в солнечный июньский

день. Сумеречная непроходимая чащоба по сторонам дороги

сменилась устремлёнными ввысь стволами деревьев с

негустой кроной, сквозь которую нередко проглядывало

голубое летнее небо. У корней сосен, на почве почти

бестравной, с редким кустарником и такими же редкими

папоротниками, на безукоризненных формой мощных

стволах деревьев весело плясали солнечные пятна, словно

приглашая принять участие в своём неизбывном веселье. По

обочинам дороги, таким же пятнистым от предполу– денного

солнца и теней от крон деревьев, меж цветущего разнотравья,

то тут, то там мелькали кусты орешника и малины. Тёплый,

ещё не знойный поток воздуха, врываясь в открытое окно

машины, приятно освежал уставшее от долгой езды тело.

– Вот мы и приехали!

Погруженный в свои мысли Виктор вздрогнул от

неожиданного голоса попутчика, скорее даже не от голоса, а

от той информации, от той новости, что прозвучала в его

словах. Он глянул вдаль – лес кончился, а внизу, за склоном,

была видна обширная долина с зелёными полями, лугами,

речкой и городком, зажатым между речкой и высоким

холмом, продолжением того, по какому они проезжали.

Машина выехала из леса, и Виктор, имея уже возможность

полностью оглядеть долину, почувствовал, как тревожно и

больно заныло сердце – совсем не так, как в последний его

приезд сюда.

Дорога пошла по длинному, затяжному склону,

характерному для этой местности, называемому увалом; а

сам склон, обращённый к югу, порос редкими кустами

можжевельника, мелким разнотравьем да осокой. «Наверное,

здесь много полевой клубники», – подумал он.

– Да. Скоро здесь будут ягоды, – словно прочитав его

мысли, сказал попутчик.

Виктор познакомился с ним в Загорске, где собирался

нанять такси в свой родной город, но неожиданно услышал,

как кто-то приглашает желающих поехать в Ильинск, куда он,

бывая на родине, всегда хотел бы проехать, но так и не

съездил за последние двадцать лет. И тут он понял, почему

он здесь, на автовокзале, понял, что поедет туда и что этот

шофёр и эта машина, – это за ним.

Они въехали в городок, на первый взгляд мало

изменившийся, по мнению Виктора, что, впрочем, так и

было, если не считать большими изменениями в его облике

несколько пятиэтажек, построенных, очевидно, в

семидесятые годы, да двухэтажные коттеджи недавней

постройки. Это был обычный для средней полосы России

районный город, где большую часть жилья составляли

деревянные одно-, двухэтажные домики, немного кирпичных

строений советского периода, а центр его зачастую обустроен

купеческими домами красной кирпичной кладки

дореволюционного времени. Всё было как преяеде: чистые

зелёные улочки, аккуратно обсаженные яблонями,

благопристойные домики и дворы, неторопливые прохожие,

шумливые ребятишки и умиротворённые старики на

скамейках под окнами. Они проехали мимо стадиона, вокруг

которого не изменилась даже ограда, мимо церкви, где

изменения были значительные и благоприятные – она была

отремонтирована и заново покрашена, – и остановились

около гостиницы, находившейся там же, где она была и

раньше, двадцать лет назад. Попутчик, попрощавшись, уехал,

а Виктор прошёл в гостиницу, где, как оказалось, не было

свободных номеров. Администраторша услужливо

предложила снять однокомнатную квартиру, находившуюся

поблизости, и Виктор, не обременённый багажом, охотно

согласился последовать за ней. И вскоре они были около

двухэтажного дома из силикатного кирпича, вошли во двор,

чисто убранный, с растянутыми вдоль верёвками для сушки

постиранного белья и с несколькими небольшими вишнями

под окнами да грядками зелёного лука и чеснока. Постучав в

одну из трёх дверей на первом этаже, про– вожатая взяла у

хозяйки ключи и, открыв предлагаемую квартиру, вошла

внутрь, приглашая Виктора. Квартира была однокомнатная,

чистая, уютная – она понравилась Виктору. У одной стены

стоял шкаф для одежды, рядом с которым располагались

умело устроенные стеллажи для книг, полностью

заставленные ими, а у противоположной стены стоял

просторный, уже разложенный диван, и хотя некоторое

неудобство создавало развешенное на верёвке женское бельё

во дворе за широким окном, но и с этим можно было

мириться, поскольку любоваться из окна всё равно было не

на что. Кухня, ванная – всё было пристойно, правда, не было

горячей воды, но, по признанию про– вожатой, её не было и в

гостинице, зато в городе была баня и частная сауна.

Провожатая ушла, оставив ключи; а Виктор, раздевшись,

помылся под душем прохладной водой, освежаясь после двух

суток мучений от жары, духоты и сутолоки, вскипятив воду в

чайнике на газу, выпил кофе «Три в одном», оставшийся

после дороги, и, расстелив чистую простыню, взятую из

шкафа, прилёг на диван, наслаждаясь прохладой комнаты и

чистотой тела. Поезд, на котором он приехал, прибыл в

Загорск поздно ночью, почти утром, Виктор толком не

выспался, поэтому неожиданно быстро заснул, а

проснувшись, почувствовал себя вполне бодрым и

энергичным. Причёсываясь перед зеркалом, вдруг с досадой

вспомнил, как с удивлением, даже с изумлением, смотрела на

него молодая администраторша, хотя уже давно привык

видеть недоумение во взглядах незнакомых людей,

обращавших внимание на его седые, почти сплошь белые

волосы на голове.

Он вышел в город, прошёлся по знакомым улицам, почти

ни в чём не изменившимся, подошёл к зданиям техникума,

где проучился четыре года, а затем был призван на службу.

Техникум уже перестал существовать: не было ни

официальной вывески с названием учреяедения, ни каких-

либо признаков учебного заведения; а двор меяеду бывшими

учебными корпусами был загромояедён штабелями

расфасованного пиломатериала, что было понятно, поскольку

ничем другим, кроме леса и сельскохозяйственной

продукции, этот край торговать не мог. По улице, ведущей из

города, он вышел к речке, где раньше был мост с ажурными

фермами из калиброванных брёвен, а теперь, вместо

деревянного стоял крепкий бетонный; за речкой

располагалась деревня, одно время там снимали жильё

ученики того техникума, в котором учился Виктор. Он и сам

один год вместе с двумя друзьями жил на квартире, если

можно было назвать квартирой старую ветхую избу с

полуразвалившейся оградой, с таким же старым и немощным

хозяином, забытым собственными детьми и смертью, и с его

сожительницей, маленькой пожилой женщиной, всю свою

жизнь до того прожившей в няньках у чужих людей и

которую он называл «х-вой посудиной». Она страдала из-за

разросшихся аденоидов и постоянно была пьяна, отчего

воздух внутри избы был спёртым, наполненным тяжёлым

перегаром и запахами нередких старческих неожиданностей.

Кроме них, трёх подростков, учившихся в техникуме, в доме

постоянно жили или иногда просто ночевали два– три

человека разного пола, спавших по разным углам на

железных кроватях, откуда временами доносился хруст и

скрежет наряду с подозрительным хлюпаньем и шёпотом

постояльцев. Сами хозяева спали на печи, обыкновенной

русской печи, достаточно просторной и тёплой, обычном

излюбленном месте русских стариков, а они, ученики-

подростки, на полатях, – деревянном дощатом настиле над

частью жилого помещения под потолком, на расстоянии чуть

более полуметра от него. Спать там, было хотя и было

жёстко, но всегда тепло.

Старая алкоголичка искала и использовала любую

возможность для попойки, а жители деревни, зная об этом,

помогали ей в поиске постояльцев, в основном случайных и

однодневных, неизвестно что плативших ей, но обязательно

пьяных к ночи вместе с хозяевами. Виктору нередко

приходилось быть свидетелем скандалов, происходивших в

доме, а иногда даже участником сцен, неприятно

действовавших на него. Он до сих пор помнил, как однажды

к вечеру хозяйка привела в дом очередных постояльцев:

девушку с грудным ребёнком и мужчину лет сорока довольно

потрёпанной наружности. Вечер, как обычно, прошел со

спиртными возлияниями, в которых девушка не принимала

участия; постоялец же хвастался своими похождениями на

курорте, а когда все успокоились и свет в доме погас,

потрёпанный хмырь начал приставать к молоденькой

постоялице. Никто не спал; все слышали происходящее

внизу, но никто и не пытался в него вмешаться. Виктору

показалось, что девушка, неуверенно отвергавшая

приставания потрёпанного, начала уставать и была в

отчаянии, и он сказал громко и резко: «Оставь её в покое»!

Всё утихло; хмырь ушёл на свою кровать, где его больше не

было слышно, успокоилась и постоялица, у которой не

плакал даже младенец; на следующий день она уже не

появилась в доме.

Представляя теперь, насколько был несведущ в понятиях

о половых отношениях, насколько идеализировал отношение

к женщине, он с усмешкой вспомнил, как к ним на полати

взобралась женщина, пищавшая прежде на печи, щипаемая

пьяненьким хозяином, пока слышавшая это хо– зяйка не

решила возмутиться. Гостье было лет тридцать; говорили,

что она спившаяся и гулящая жена местного агронома, но всё

равно было непонятно, как она оказалась в их доме.

Улёгшись рядом с Виктором, она пыталась обнимать и

щекотать его, не вызывая, впрочем, у того ничего, кроме

раздражения; ему и в голову не могло прийти, что он может

обладать этой женщиной, и та, в конце концов устав от своих

бесплодных попыток, фыркнув, перебралась на другой край

полатей, улёгшись рядом с Валькой, который был на два года

старше Виктора. Всё почему-то вдруг стихло, и он быстро

уснул. К счастью, они жили на этой квартире всего один год,

так как к следующей осени было построено хорошее

двухэтажное общежитие для учащихся техникума, но с

хозяйкой своей бывшей квартиры он всё– таки встретился

пять лет спустя, уже при других обстоятельствах.

Перейдя по мосту через речку, неспокойную и

перекатистую, похожую нравом на небольшую горную,

Виктор вошёл в деревню, вовсе не узнаваемую им сейчас:

половина чёрных изб, составлявших её, исчезла, а на их

месте выросли притязательные одно– и двухэтажные домики,

окружённые высокими заборами, – бывшая колхозная

деревня превращалась в дачный посёлок. По дороге, давно не

ремонтированной, с побитым потрескавшимся асфальтом,

местами рыхлым и комковатым, как сухая пашня, он

поднялся на холм, куда частенько взбегал раньше, пытаясь

заниматься спортом, а позднее гулял с девушкой,

познакомившись с ней на вечере танцев, проводившемся в

актовом зале их техникума. А по обочинам дороги стояли

старые корявые берёзы, настолько старые, что, когда

говорили, что эта дорога, считавшаяся частью Сибирского

тракта, построена ещё во времена Екатерины Великой,

можно было не сомневаться в этом. Вид этой дороги и этих

берёз создавал ощущение абсолютного отсутствия

временного разрыва, словно то, что связано для него с этой

дорогой, происходило только вчера, а не два десятка лет

назад; и он почти физически ощущал это отсутствие.

Его вечерние прогулки с этой девушкой мало отличались

от его утренних пробежек: настолько они смущались в

присутствии друг друга, несмотря на то что она была старше

и, надо думать, менее наивна, чем он, – но всё было именно

так, очевидно, по той причине, что они были юными и просто

мало знали друг друга. Однажды вечером они шли по городу,

и Виктор, обняв её правой рукой за талию, левой держал её

правую руку, когда им навстречу прошла группа местных

ребят одного с ним возраста, и от этой встречи можно было

ожидать чего угодно, учитывая натянутые отношения

студентов с местной молодёжью, но из толпы раздалось лишь

сдержанное: «Держи её крепче, иначе убежит», – и ни

смешка вдобавок. Спустя минуту спутница попросила

отпустить её руку. Они встречались не больше месяца, из

которого неделю – перед его уходом на службу в армию, а

накануне отъезда она пригласила его в гости, сказав, что дома

никого не будет, но он не пришёл, а через день у военкомата,

провожаемый друзьями, передал ей справку, полученную

взамен сданного паспорта, сохранить которую самому не

представлялось возможным. Их переписка продолжалась

более полугода, самое трудное время его службы в учебном

отряде «подплава», а потом всё стало обыденным и

тоскливым. Поскольку служить ему предстояло три года, он

написал, что не хочет с ней переписываться, не хочет, чтобы

она ждала его; больше он не получил от неё ни одного

письма.

Прошло два с половиной года; он ушёл в отпуск со

службы и решил восстановить ту справку, дававшуюся при

сдаче паспорта. Поскольку за ней нужно было обратиться в

военкомат, он оделся в военную форму, но, чтобы не

привлекать к себе лишнего внимания, накинул на себя плащ,

застегнув его наглухо до самого верха, а бескозырку уложил в

маленький кожаный чемоданчик, с каким и отправился на

теплоход, курсировавший в то время по реке. Прямой дороги

между центром района, где он жил, и центром района, где

учился и призывался на службу, не было, хотя расстояние

между ними составляло чуть больше пятидесяти километров;

когда замерзала речка, то приходилось добираться домой или

на учёбу через областной город, что было в четыре раза

дальше.

Купив билет на теплоход, Виктор яедал его прибытия,

сидя на скамейке в здании пристани, когда рядом подсела

пожилая женщина, заведшая ничего не значащий разговор, от

которого он не решился отказаться, не желая обидеть

попутчицу, позднее признавшуюся в том, что из доверия

завязала с ним знакомство, опасаясь дорожных

неприятностей. Теплоход наконец прибыл, и они

разместились в каютах третьего класса – так назывались

обширные кубрики под палубой с жёсткими сиденьями типа

«рундуков», как на плавбазе, к которой швартовалась иногда

их подводная лодка. Это судно было самым настоящим

теплоходом – с буфетом, рестораном и всем остальным, а не

теми пассажирскими судами, появившимися позднее и

имевшими названия «Ракеты» и « Кометы»; поездка на нём

больше походила на отдых, речной круиз; к сожалению, все

эти теплоходы куда-то исчезли, как практически исчез и

грузовой речной транспорт. Виктор сходил в буфет, на

переборке которого висела местная стенгазета, посвящённая

Дню Военно-морского флота. Он вспомнил про свой

праздник в предстоящее воскресенье и, решив отметить его

заранее, купил сто граммов коньяка, который никогда не пил

раньше. Выпив, вдруг поперхнулся от неожиданной его

крепости, поскольку думал, что это какое-то вино, не столь

крепкое, как водка. Возвратившись в кубрик, он сел на

прежнее место, заметив, что следом вошла и устроилась на

соседней скамье молодая девушка; вместе с ней в сердце

Виктора вошла непонятная тревога. Поблизости

расположились четверо курсантов речного училища, одетые

в одежды, похожие на его форму, и он забеспокоился, что они

опередят его и раньше заведут разговор с незнакомкой, но те

не обращали на неё внимания, очевидно, она казалась им

старше, чем нужно. Словно оправдываясь, Виктор сказал

попутчице, что в помещении душно и снял плащ.

Окружающие отреагировали на это с явным удивлением, ему

же было приятно это удивление, дававшее большую

уверенность для знакомства с хорошенькой соседкой.

Впрочем, его волнения были напрасны: разговор сложился

как-то сам собой. Она вела себя дружелюбно,

доброжелательно, не кривлялась и не жеманничала, и ночь в

пути прошла почти незаметно; к утру они уже дремали, сидя

на лавке, прижавшись друг к другу и прислонившись

головами. Теплоход между тем,прибыл на нужную им

пристань.

Оказалось, что его новая знакомая тоже добиралась в

Ильинск, но до него ещё надо было ехать автобусом, а он

должен был прийти часа через два. Погода выдалась

отличная: было жаркое утро, Виктору было легко и свободно,

он не чувствовал ни стеснения, ни смущения в присутствии

Юли – так звали его знакомую, – и было похоже, что у неё

такое же настроение, дававшее им возможность шутить и

смеяться, обмениваясь безобидными колкостями. Он

поцеловал её и отпрянул вдруг, словно опасаясь, что она

ударит его в ответ, но ничего не случилось: она улыбалась

всё так же весело, но немного смущённо, а спустя некоторое

время сказала смеясь:

– Однажды парень, с которым я встречалась когда-то,

сказал: «Посмотри, какая луна!» – и поцеловал меня,

воспользовавшись моментом. Я ударила его поленом, взяв

его с поленницы, около которой мы стояли.

Подошёл автобус, желающих уехать было очень много, и

получилось так, что Виктор, постаравшись пропустить

Юлию и других пассажиров вперёд, оказался последним и

стоял на ступеньках автобуса около двери.Ему было совсем

не безразлично, где находится его попутчица; однако вскоре

она почти со скандалом протиснулась к нему, став рядом, и

так стояли они в тесноте автобуса, прижатые друг к другу.

– Вон тот мужик – он и сейчас ещё смотрит —

уставился на меня и в глаза заглядывает, – сказала Юля.

Виктор, поймав взгляд мужчины, с угрозой посмотрел на

него – тот отвернулся и больше не смотрел в их сторону.

Они благополучно приехали в Ильинск. Виктор сходил в

военкомат, для чего ему пришлось достать из чемоданчика

бескозырку, несколько помятую, но и с этим он быстро

справился, а увидев его в полной форме, Юлия сказала:

– Только теперь я поверила, что ты служишь.

– Да, вот... Уже два с половиной года. Хотя осталось

полгода службы, но немного обидно... Брат только что ушёл

на службу, будет служить два года, а я три.

Потом они долго гуляли по городу, и Виктор даже заметил

несколько знакомых лиц, а проходя мимо загса он в шутку

сказал ей:

– Пойдём распишемся?

– Нас не распишут, – отвечала она.

– Мы скажем, что нам больше нельзя яедать.

– Пошли– отвечала она.

«Господи! – думал он сейчас.– Ну почему я не пошёл

тогда туда, куда сам звал?» – понимая между тем, что это всё

равно ничего бы не дало: они даже не были прописаны в том

районе. Он проводил её до автобуса, на котором она уехала в

село, где жили её родители, а сам отправился обратно на

таком же теплоходе, и этой же ночью целовался уже с другой

попутчицей. Их переписка была вялой, почти

необязательной, а через полгода после этой встречи Виктор

демобилизовался, отслужив свои три года, а заодно побывав в

очередном отпуске.

Возвращаясь домой из Петропавловска-Камчатского, он

увидел в аэропорту Свердловска схему воздушных

сообщений края, обратил внимание на город в Тюменской

области и решил, что поедет туда; и у него были на это свои

причины. Он поехал туда после Нового года, в январе, и был

благодарен матери, снабдившей его валенками, поскольку в

ботинках, в какие он был одет, там было невозможно выжить.

Испытав пятидесятиградусные морозы, полярную ночь и

«чёрную пургу», Виктор взял летом отпуск с намерением

поступить в Политехнический институт в Загорске, и в конце

июля прилетел в Москву, где в аэропорту прибытия долго

ходил по скверу, ошеломлённый запахом зелени, лета,

солнцем средней полосы России и небом, знакомым ему с

детства.

Через сутки он был в Ильинске, приехав, как и сейчас, на

такси; Юлия не сразу узнала его, но уже вечером натянутость

в их отношениях исчезла, все было как тогда, год назад, на

том теплоходе, где они познакомились. Юля училась в

Ленинградском педагогическом институте на третьем курсе и

летом проходила практику в детском доме Ильинска, а

Виктор, устроившись в гостиницу, готовился к экзаменам в

институт. Дорога туда и обратно занимала четыре часа, и в

любом случае, даже при сдаче экзамена, он успевал к вечеру

вернуться назад в гостиницу. Это были незабываемые дни:

самые светлые и беззаботные, как ему сейчас казалось, в его

жизни. Он или готовился к экзаменам, или ездил сдавать

экзамены, а она была занята работой; но случалось, что даже

днем они были вместе, устраивая игру с ее подопечными по

поиску клада, в качестве которого использовались сладости,

купленные им и спрятанные заранее, или все вместе ходили

на пляж купаться и загорать. Зато все ночи напролет они

были неразлучны, гуляя по городу или в его окрестностях, и,

несмотря на то что они оба были чужими здесь, случилось

только две незначительные стычки с местными ребятами. Их

отношения не заходили дальше взаимных поцелуев, и в этом

Виктор всю последующую жизнь казнил себя, поскольку