Текст книги "Кого будем защищать"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

БЕЗ КОМПАСА СКЕПТИЧЕСКОГО РАЗУМА

Один из мощных факторов, «не выпускающих» нас из кризиса, – практически полная утрата Россией ее обществоведения. Сложное общество, погрузившееся в кризис неизученной природы, оказалось без обеспечения связным и упорядоченным знанием научного типа. При этом с арены сошло поколение стариков, обладавших запасом неявного знания, данного опытом. Это положение само по себе есть культурная катастрофа для городской индустриальной страны. Она имеет множество катастрофических следствий во всех срезах общества.

Конечно, от СССР осталась масса обществоведов, но научное знание живет и прирастает лишь в сообществах, а его-то не стало. Оно просто уничтожено реформой. Так армия, ставшая толпой обезоруженных оборванных людей, а также бродящих по лесам мародеров, теряет боеспособность.

Советское обществоведение на излете СССР было ущербным. И все же это была служба контроля за «технологией мысли». На конференциях, совещаниях и в личных беседах разговор шел в ключе рациональности. Люди были связаны интеллектуальной дисциплиной – можно было определить проблему, договориться о понятиях, цели и средствах, о мере и критериях, о постулатах, гипотезах и логике. Все это со скрипом, но работало. Теперь этого нет в принципе. Нет площадок и жанра разговора, в которых можно было бы поставить и обсудить проблему. Люди пугаются самого предложения совершить такую операцию, как будто их вовлекают в подготовку террористического акта. В 1989-1992 гг. было много совещаний и семинаров с западными обществоведами. Наши, в общем, были методически слабее, но это были сообщества, сравнимые по типу рациональности. Сейчас «нашего» сообщества нет. Кое-кто встроился в «их» сообщество и обсуждает там дела России «среди своих», а здесь работает вахтовым методом. Нам от этих мало проку.

По понятным причинам, такого распада не произошло в естественных науках. Их сообщество съежилось и впало в анабиоз, но не утратило связующую его основу. Ибо оно служит знанию, свободному от проблемы добра и зла. Обществоведение одной ногой стоит на объективности, а другой – на этических ценностях. Эту вторую ногу реформа у него отрубила, грубо и грязно. Произошло общее заражение крови.

На мой взгляд, этот провал для страны опаснее, чем паралич естественных наук. Их миссия сейчас – выжить. Можно подождать, подпитка знанием о природе идет и из мировой науки. А вот изучать психозы и синдромы нашего больного общества иностранцы не будут, а если и будут, то, скорее всего, нам же во вред. Врач должен быть своим. А сейчас читаешь или слушаешь выступления наших обществоведов на разных совещаниях, и безумцем-то по большей части оказывается как раз врач.

Конечно, психологическое состояние «армии обществоведов» хуже некуда. Отказавшись от этикетки марксизма, они внедряют в сознание ту же структуру мышления, что и раньше, но с этикой, вывернутой наизнанку. К тому же ликвидация «цензуры» марксизма освободила такие темные силы, что произошел откат в методологии, которого мало кто мог ожидать. Зачастую это даже не откат, а «прыжок в сторону» от привычных культурных норм. В рассуждениях царят отсутствие логики и полная оторванность от реальной жизни, радикальный наивный идеализм – при какой-то аномальной безжалостности к человеку и системам его жизнеобеспечения.

На первый план вышла фигура эксперта. Его функция – легитимация решений «верхов». Эксперты, имитируя беспристрастность, заменяют проблему выбора, которая касается всех граждан, проблемой принятия решений «верхами». При таком подходе исчезают вопросы типа «Хорошо ли вздувать цены на хлеб и тепло?», они заменяются вопросом «Как лучше это делать?».

Так власть имущие получают возможность мистификации любой проблемы. Это отход к технократизму, свободному от всякой ответственности. Поскольку страх перед бунтом населения пропал, у господствующего меньшинства в России нет никаких тормозов. Все решает баланс сил внутри этого меньшинства. Победит партия «быстрой ликвидации балласта» – и треть населения с лица земли как ветром сдует. Следующая на очереди треть этого даже не заметит.

Обществоведы оправдывали смену «культурного генотипа» нашего общества и государства, что далеко выходило за рамки цели реформ. Были запущены процессы, несовместимые с жизнью страны, – и никакого анализа. Так, о разбухшей бюрократии в СССР – в управлении было занято 16 млн. человек (80% в управлении хозяйством). В госаппарате РФ 17 млн. чиновников, хозяйством они не управляют, а населения вдвое меньше. «Разбухание» чиновничества десятикратное! Это патология, но объяснения обществоведов нет. Сообщество, исключающее рефлексию в отношении собственных установок, не является профессиональным, это идеологическая служба. Она не может создавать рациональный каркас для общественного мнения, его во многом поэтому и нет в России.

Реформа принесла большинству граждан России страдания. Они и сейчас продолжаются, просто страдающая часть лишена голоса. Казалось бы, нельзя уйти от этических проблем такого изменения. Однако, выступая по поводу реформы, обществоведы не касаются ее «человеческого измерения». Когда кто-то критикует реформу, он обязан уточнить, что его упреки вызваны вовсе не состраданием, а исключительно прагматическими соображениями. Я не говорю о «катакомбном» обществоведении, которого не замечает истеблишмент. Но в катакомбах не складывается научного сообщества, здесь вырастают идейные бойцы.

Этот провал – общенациональная проблема. Требуется вновь создать методологическую основу, на которой могут собраться специалисты, и ту социальную структуру, которая скрепит их в сообщества, пусть и конкурирующие, но разумные. Под какой крышей могут возникнуть зародыши таких сообществ? Кто поможет им встать на ноги? Страшно признать, но такого социального субъекта нет в нынешней РФ. Ни вузы, ни Академия наук, ни государство не заинтересованы. О «бизнесе» молчу. Не нужен им голос скептического разума и достоверной меры. Похоже, даже ФСБ не нужно беспристрастное знание об «обществе, в котором мы живем». Тяжелый случай.

2008 г.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Политическая культура России сегодня… Если говорить о главном, выйдет в стиле импрессионизма. То, что говорят политологи, частично верно, но не о том. Россия пребывает в состоянии плохо формализуемой аномалии. Это система порочных кругов, вдетых один в другой, а если в динамике, то это сверкание множества переходов «порядок – хаос», так что в каждой точке действует принцип неопределенности. В этом смысле сегодня Россия – «страна постмодерна».

Говорить о преемственности, искать аналогии с временами Сталина, Ивана Грозного или Ярослава Мудрого бесполезно. Выдели отрезок «Горбачев – Ельцин – Путин», до него – разрыв непрерывности, а после него – неизвестно что.

Политическая культура – часть культуры. Говорить о ней в РФ сегодня – как говорить о сознании больного в лихорадочном бреду. Он тоже, конечно, человек, тоже мыслит, мычит и временами говорит. Но надо принимать во внимание лихорадку.

Например, спорят и даже ругаются: что у нас в РФ за политическая система? Демократия? Авторитаризм? Тоталитаризм? Бессмысленно. У нас суверенная демократия – посмотрите на градусник! Определить тип этой культуры трудно, явление многостороннее. Если видеть ее как систему ценностей и институтов, то я бы сказал, что наша политическая культура сегодня – это гибрид соборности с коррупцией. То есть соединение ценностей целого с ценностью предательства – полного отрицания целого. Горбачев с его ГКЧП, Ельцин на танке, ликующая толпа.

Из этого «свято-звериного» кентавра массы и политики вырастает провокация как высшее творение этой культуры. Без соборности масс, которые любят власть, такое искусство не могло бы возникнуть. В нем дышит гений Достоевского, и на знамени нынешней политики лики ее духовных отцов – Ивана Карамазова и Смердякова. Строение современной провокации столь совершенно, что люди, видя ловушку, вынуждены в нее лезть – это меньшее зло. Так и ползем, дергаясь.

Культура СМИ как «видимой и слышимой» ипостаси политики целиком стоит на провокации. Даже ложь нашего телевидения утратила свои безобидные черты. Она уже не навевает человечеству сон золотой, не успокаивает. Слушаешь это вранье, и охватывает беспокойство – что за этим стоит? Принципом российской политической культуры стало держать уровень нервозности общества вблизи красной черты. Ни дня без стресса! Посмотрите в глаза Сванидзе – и мороз по коже…

Каких же зомби вызвали из могил Горбачев с Ельциным и бросили на укрепление политкультуры? Список их велик, укажу тех, кто орудует уже без маски.

Безжалостность к населению. Этот тип жестокости мы уже и не предполагали в людях. Иногда кажется, что мы во власти инопланетян. Выступает политик, говорит о реформе ЖКХ. Кажется, если бы ты смог протянуть к нему руку через телеэкран и дернуть его за щеку – кожа отслоилась бы, а под ней чешуя ящера с неизвестной планеты.

В РФ создано «социальное дно» в размере 11 млн. бездомных, нищих и беспризорников. И 7 млн. – «придонье», живущее в состоянии отчаяния. Такого не было и, видимо, никогда не будет нигде в мире: из общества выброшена огромная масса людей, в которой большинство имеет среднее образование, а 6% высшее образование. В РФ создана невиданная в мире бедность работающих людей. Из общего числа бедных более двух пятых составляют лица, имеющие работу. Это – не проблема экономики, это уникальное свойство политкультуры.

Культурный садизм. Он пропитывает мысли, слова и дела политкласса РФ. Одни орудуют инструментами пытки, другие сладострастно смотрят, совестливые укоризненно покачивают головой. Эксперты снабжают палачей сведениями о болевых точках жителей России – для каждой группы свои. Для одних мучительно глумление над святынями, для других растление детей и подростков, для третьих уничтожение непреходящих ценностей культуры. Да и сама пошлость политических шоу достигла уровня пытки.

Уничтожили науку, которую Россия выращивала триста лет, – без всякого разумного объяснения, просто потому, что это огромное национальное достояние, возможно неповторимое. Эта утрата бьет по карману и собственников (например, опустошен научный задел ВПК, иссякнет экспорт оружия). Но не единым хлебом живы они, есть у них и духовные запросы.

Ложь, разрушающая рациональность. Политика всегда сопряжена с ложью – приходится успокаивать или возбуждать чувства людей, соблазнять их или пугать, создавать благоприятный образ чего-то или очернять его. Вопрос в мере и объекте лжи. В нынешней политкультуре РФ возник новый тип лжи – как инструмента подрыва рационального мышления граждан. Это ложь, разрушающая меру и логику, язык, чувство времени и систему координат, в которой ориентируется человек. Может быть, в каждом отдельном случае политик уверен, что решает конкретную задачу. Но со стороны видна именно система, ставшая частью культуры. Нынешние политики, как бы они ни дрались между собой, являются сообществом, скрепленным набором норм и ответственностью. Тот факт, что заведомая ложь не вызывает со стороны сообщества никаких санкций, показывает, что она стала узаконенной частью культуры этого сообщества.

Вульгаризация. Как тифозные вши, такая мелочь, могут выкосить население целых областей, так и примитивный инструмент политика – вульгаризация проблем – может загнать страну в историческую ловушку. Так и произошло в РФ – из мышления и языка удалось исключить саму проблему выбора. Вся политика РФ опущена с уровня бытия до уровня быта. Дебаты идут только по поводу решений, как будто исторический выбор задан стране откуда-то сверху и обсуждению не подлежит. Мы едем неизвестно куда, но доедем быстро.

Русофобия. Главный вектор нынешней политкультуры РФ – демонтаж того ядра России, которым является русский народ. Поэтому объектом разрушения стала мировоззренческая матрица, на которой этот народ был собран, а также все системы, воспроизводящие эту матрицу (как школа или армия). Взят курс на примитивизацию духовной жизни русских. Это – политический выбор, а не происки «невидимой руки рынка». Из общего духовного пространства изъяты русская классика, художники-мыслители XX века (такие, как Горький, Блок, Маяковский), социальная лирика и революционная песня Серебряного века, не говоря уж о советской. Даже старые русские песни даются в уголовной аранжировке.

На средства госбюджета делают фильмы, рисующие русских (советских) недочеловеками. Видный западный обозреватель, говоря об антисоветском дискурсе середины 90-х годов, так объяснил смысл внушаемой дилеммы: «Русские – недочеловеки потому, что коммунисты, или они коммунисты потому, что недочеловеки?» Мышление загнано в формулу, утверждающую как данность, что русские – недочеловеки. Но в этом Голливуду далеко до российских аналогов.

В целом политкультура РФ, будучи патологической, все же смутно напоминает известный тип – культуру этнократии. Как будто возникло два народа, которые расходятся по двум разным путям. Один – «новая элита», ядром которой и является тот политкласс, о культуре которого идет речь. Другой народ – бывшие «совки», измордованный советский народ, независимо от того, какую идеологию вдавили за это время в мозг отдельного человека. Против разума, воли, памяти, чувств и надежд этого народа и направлены те особые качества политкультуры, о которых говорилось выше.

2008 г.

КУЛЬТУРА КАК СРЕДСТВО КОНКУРЕНЦИИ

Такую тему задал журнал «Родина». Вопрос поставлен в рамках параноидального взгляда на конкуренцию как «наше все». Это временный перекос нынешней идеологической службы России, которой велено создать нашим властям имидж «либералов». Но эта служба, как и многие другие в нашем государстве, работает со спасительной тупостью, которая сводит на нет многие разрушительные замыслы реформаторов. Более того, эта тупость (или бессознательная мудрость) нередко позволяет приспосабливать и разрушительные установки для пользы дела. Чем тратить силы на борьбу с формой, нальем в нее чего-то своего.

Культура – сила, соединяющая людей, создающая основу для сотрудничества. Но раз просят рассмотреть ее через призму конкуренции, так и быть. Вопрос ведь можно поставить так: что в нашей культуре есть такого особенного, что представляет ценность для других культур, что мы можем «вынести на мировой рынок»? Здесь «рынок» – метафора. Скорее, народы несут ценности своих культур в общую казну человечества, а взамен получают доступ ко всем ее богатствам. Ничего не несешь – доступ закрывается, есть такой механизм. Что у нас есть актуального в культуре, чем могли бы воспользоваться другие народы? Какие у нас созданы приемы, чтобы делать что-то важное с меньшими затратами или с особо высоким качеством? Какие средства общественной организации мы изобрели, чтобы с меньшими потерями переживать бедствия? Это ведь одно из ценнейших «ноу хау».

Мне кажется, эти вопросы плодотворны. Как говорят, они обладают эвристической ценностью, запускают цепную реакцию рефлексии, самоанализа. Такая тренировка нам нужна, навыки рефлексии у нас сильно подорваны. Кстати, у нас много появилось людей с синдромом самоотречения. Как только они начинают думать о своей культуре, у них в голове щелкает какой-то выключатель, оживляющий программу отрицания. Это не тот здоровый скептицизм, который ограничивает желание похвастаться, хотя бы перед самим собой. Это болезненная потребность срочно создать маленький черный миф: «Все не так, ребята!» Вероятно, это оказывает на человека какой-то психотерапевтический эффект, но надо уметь помещать эти комплексы в «особую камеру» нашего мозга (так советовал Ницше). А в другой камере пользоваться инструментами рационального мышления и взвешивать явления верными гирями.

Перечислю сгустки, выбранные мною из того потока сознания, который открыл вопрос, поставленный редакцией журнала. Действительно, что особенного и полезного для нас и для других (пусть непризнанного и даже неосознанного другими) возникло в нашей культуре? Я буду говорить о русской культуре, имея в виду, что она создавалась, конечно, не только этническими русскими, но на той матрице, которая была сложена русским народом. Понятно также, что и сама матрица русской культуры, как и всех национальных культур, есть во многом продукт «всеобщего труда», то есть построена в непрерывном сотрудничестве, диалоге и конфликтах с иными культурами. Прежде всего, с культурами значимых «этнизирующих иных».

Такими были для русских и ближайшие соседи, и Византия, и угрожающие «иные» с Запада, и татаро-монголы, а потом все народы Российской империи и СССР, поляки и немцы XVII-XVIII веков, а потом вообще Запад Нового времени с его наукой, купцами, Наполеоном и Гитлером, холодной войной. У всех русские учились, перенимаемые ценности переделывали по своей мерке, с пробами и ошибками. Это вещи банальные, но надо сказать: кризис породил у нас и синдром изоляционизма. Процесс непрерывного этногенеза русских под воздействием «этнизирующих иных» можно рассматривать и как непрерывную закалку и переделку русской культуры, бомбардируемой чужими культурными ценностями.

Здесь надо сделать еще одну оговорку. Интенсивный этногенез, как у русских, это процесс быстрого развития. Быстрое развитие включает в себя кризисы и утраты. Более открытая культура пропускает через себя много «мусора», много полезного отбирает и включает в свои структуры, но многое и уносится с отходами или заражается чужими болезнями. Чем выше пластичность культуры, тем короче жизненный цикл очень многих ее ценностей (мы не говорим об «устоях», отобранных исторически как краеугольные камни фундамента). Когда мы говорим о какой-то из таких ценностей, надо бы уточнять временной диапазон ее действия, но это трудоемкая вещь. Это не снижает познавательной пользы такого разговора, надо лишь учитывать, что многое из того, что еще вчера было специфической сильной стороной нашей культуры, сегодня, быть может, уже исчерпало свой ресурс (хотя, возможно, он будет восстановлен и обновлен в недалеком будущем – если умело «заложен на хранение»).

Например, для русской массовой культуры XX века была присуща любовь к книге и умение читать ее, вступая в диалог с текстом. Это – сильное и ценное свойство, важный ресурс устойчивости в грядущие бурные полвека. Сегодня этот элемент культуры сильно поврежден, большинство населения лишено к нему доступа. Но есть ниши, где этот потенциал сохраняется и воспроизводится, пусть на гораздо более узкой базе. Выйдем из кризиса, и, если будет воля, эта часть культуры может быть возрождена, хотя и в несколько иных формах – тип чтения уже будет видоизменен влиянием компьютера.

Что же выработала в себе русская культура под влиянием интенсивных межэтнических контактов?

Вот первая особенность – высокая адаптивность и умение учиться. Это проявлялось на разных уровнях. В образованном слое были удивительно быстро поняты и встроены в собственную культуру смыслы и нормы Просвещения, прежде всего европейская наука. Это – опыт нетривиальный, тип научного мышления органично встраивается вовсе не во все культуры традиционных обществ.

На уровне массовой культуры это качество проявилось как «уживчивость» русских при культурных контактах с иными этносами. Если типичной установкой англичан при их контактах с народами Африки, Азии, Америки и Австралии было как минимум создать «чисто английскую» культурную нишу (с апартеидом или, в крайних проектах, с полной ликвидацией местного населения), то казаки, первыми заселявшие зоны контакта, повсеместно формировали субкультуру на основе синтеза русской и местных культур.

Мой дед, семиреченский казак, рассказывая мне о своей жизни, постоянно поминал киргизов, с образом жизни и хозяйства которых постоянно соотносили себя казаки их станицы Лепсинской. Когда в 1867 г. было учреждено Семиреченское казачье войско и туда переселили с Алтая часть сибирских (бийских) казаков, эта небольшая общность русских казаков переживала быстрый процесс этногенеза — в новой природной и этнической среде. Прошло всего 30 лет, и семиреченские казаки приобрели новые специфические культурные черты, приспособленные к активной и полноценной жизни в новой среде.

Большое многообразие источников, из которых пополняется арсенал культуры, придает системе очень большую устойчивость. В апреле 1942 г., еще не веря в неизбежность поражения, Геббельс писал: «Если бы в восточном походе мы имели дело с цивилизованным народом, он бы уже давно потерпел крах. Но русские в этом и других отношениях совершенно не поддаются расчету. Они показывают такую способность переносить страдания, какая у других народов была бы совершенно невозможной».

Геббельс видел «не поддающиеся расчету» свойства русских через призму войны, как способность переносить страдания. Но это – частное проявление фундаментального свойства культуры. Его можно определить как способность выполнять очень крупные задачи при такой нехватке материальных ресурсов, что в других культурах эти задачи оценивались бы как невыполнимые. Иными словами, у нас имелась способность заменить материальные ресурсы духовными – мотивацией и творчеством, как техническим, так и организационным.

Если считать войну крайним вариантом конкуренции, то факт исключительно эффективной мобилизации культурных ресурсов советского народа во время Великой Отечественной войны должен был бы стать предметом хладнокровного и деидеологизированного исследования. Раз уж делают конкурентоспособность критерием в стратегических решениях при выборе путей развития России, то именно собственный опыт представляет для нас самую большую ценность.

Конечно, трудно взвесить значение каждого фактора в сложной системе. Мне кажется, что значение мотивации у нас часто преувеличивают. Так отодвигаются в тень другие культурные ресурсы. И во время индустриализации 30-х годов, и во время войны и послевоенного восстановления мотивация людей играла очень большую роль. Но она была условием реализации потенциала других культурных средств, которые надо изучать и как самостоятельные сущности. Их утрата (в том числе по незнанию) может сделать бессильным и мощный духовный подъем. Тут, по-моему, в отечественной истории культуры есть большие пробелы.

Так, во многие энциклопедии вошло имя Алексея Стаханова – знаменитого шахтера, который в 1935 г. выполнил 14 норм по добыче угля (что породило «стахановское движение»). Его достижение представляется читателю как феномен сталинской индустриализации, как результат энтузиазма (или фанатизма – в зависимости от идеологической призмы). Но разве в этом суть? Пусть бы попробовали эти писатели на энтузиазме выполнить 14 норм на работе шахтера, землекопа или косаря. Физическая сила и ловкость («материальный» ресурс) такого результата обеспечить не могут.

Стаханов был великий мастер, сумевший перенести в индустриальный уклад труда тот тип отношений работника с материалом, который был развит в ремесленном доиндустриальном труде (он описан, например, в сказах Бажова). Эта часть культуры была утрачена в современном западном обществе при возникновении фабрики, а в советское время неожиданно возродилась – лет на двадцать-тридцать.

Стаханов был стихийный творец «философии нестабильности» в приложении к пласту угля. Вглядываясь в пласт и начиная его чувствовать, он находил в нем критические точки, центры внутреннего напряжения. Говоря современным языком, он видел пласт не как гомогенную или ламинарную систему, а как систему крайне неравновесную, с множеством «точек бифуркации». Легкий удар в эти точки обрушивал массу угля. Стаханов использовал энергию внутренних напряжений материала.

Этот культурный ресурс был важной частью «советского стиля», когда на заводы и в НИИ пришли люди, сохранившие крестьянское космическое чувство и в то же время освоившие культурные нормы и навыки, порожденные Просвещением. Это проявилось во время войны в способе мысли и действия солдат и офицеров на фронте, работников и управленцев в тылу. Энтузиазмом никак не объяснить того факта, что во время войны более 73% раненых не просто излечивались, но и возвращались в строй. Более того, Конрад Лоренц, попав в плен и будучи назначен помощником советского врача в прифронтовом лагере военнопленных, был поражен способом лечения раненых немцев. Врач отказывался делать ампутации, которые в немецкой медицине считались неизбежными. Лоренц полагал, что врач сознательно обрекает немецких раненых на смерть – в качестве мести за их злодеяния. А им сохраняли конечности, потому что сам подход к военной хирургии был иным.

Энтузиазмом не объяснить того факта, что в середине 80-х годов один научный работник в СССР был обеспечен эквивалентными «приборными возможностями» в среднем примерно в 200 раз хуже, чем его коллега в США. В официальном документе «Комплексная программа научно-технического прогресса СССР на 1991-2010 годы» (М., 1988) не решились сообщить эту величину, здесь написано «в 80-100 раз хуже», но это дела не меняет. Для нас важен тот факт, что исследования и разработки советских ученых обеспечивали паритет с Соединенными Штатами Америки в области вооружений, а на их создание в США были направлены усилия 60% всего их научного потенциала. Это значит, что советские ученые располагали несоизмеримо меньшим количеством материальных ресурсов, но их «продукт» на главных направлениях был соизмерим.

Как можно сегодня говорить о конкурентоспособности или хотя бы восстановлении России, не поняв, какими ресурсами советская научная система компенсировала такую нехватку материальных средств. В 90-е годы, взяв курс на имитацию всего социального и культурного уклада американской науки, российские реформаторы, вероятно, уничтожили конкурентные преимущества отечественной системы, даже не поинтересовавшись ее «анатомией и физиологией». А может быть, уничтожили еще не до конца – тоже благодаря своему невежеству. И даже не знаешь, стоит ли говорить вслух о том, что нам стало известно о русском (советском) «научном стиле» за годы кризиса.

То же самое можно сказать и о школе, и о высшем образовании. Эти институты есть порождение отечественной культуры – и в то же время являются той «генетической матрицей», на которой эта культура воспроизводится. Наша школа и вузы «производили» тип образованного человека и специалиста, который не производится конвейером западной школы и университета. В чем-то он был лучше, в чем-то хуже западного, но это был особый культурный тип, который очень высоко котировался на западном рынке интеллектуальной рабочей силы. Существенно и то, что советская школа и вуз давали образование высокого элитарного («университетского») типа при очень скромных материальных ресурсах. Например, в середине 80-х годов учебные расходы (материалы, реактивы, технические средства) за все время обучения одного студента-химика в МГУ составляли 560 руб., а в университетах США – 31 тыс. долларов. Но выпускники химфака МГУ в целом не уступали своим сверстникам в США. В чем тут дело? В особой педагогической культуре советской школы.

Да, за последние 16 лет мы свои преимущества, в общем, утратили. Наш студент по типу мышления и по навыкам обучения стал похож на типичного западного студента. При гораздо более низких расходах на материальные средства обучения это ведет к утрате конкурентоспособности. Можно ли восстановить былые культурные особенности нашего образования? Ответить пока трудно, ибо мы этих особенностей по-настоящему не изучали. Если бы утраты этих богатств хотя бы побудили нас к такому изучению и вообще к такой постановке вопроса, это в какой-то степени окупило бы наши потери. Потому что мы перечислили здесь лишь отдельные, лежащие на поверхности примеры, а системный взгляд открыл бы нам множество скрытых, но вполне актуальных богатств.

Но открывать эти богатства можно только в том случае, если будет выставлена их надежная и трезвая защита. Иначе реформаторы, которые пока что правят бал, сразу же их уничтожат. Огонь по площадям уже выдыхается, а укажи им невидимые цели, и на них обрушатся смертоносные «усовершенствования».

2009 г.