Текст книги "Россия под ударом. Угрозы русской цивилизации"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 7. АНТИСОВЕТИЗМ ИДЕОЛОГИИ РЕФОРМ: ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

«Технологически» разрушение советского строя шло через подрыв идеологического стержня общества. «Молекулярная агрессия» в сознание велась с начала 60-х годов на фоне широкого (обязательного в среде интеллигенции) инакомыслия, а начиная с 1985 г. – открыто средствами идеологической машины КПСС.

С этого времени эта кампания приобрела характер психологической войны. Наставления США дают этой войне такое определение: «Планомерное наступательное воздействие политическими, интеллектуальными и эмоциональными средствами на сознание, психику, моральное состояние и поведение населения и вооруженных сил противника». Именно такое воздействие и оказывалось на население СССР. В американском руководстве 1964 г. по психологической войне сказано, что ее цель – «подрыв политической и социальной структуры страны-объекта до такой степени деградации национального сознания, что государство становится не способным к сопротивлению».

Таким образом, целью антисоветской кампании, независимо от индивидуальных устремлений ее участников, была не борьба с идеологией, а деградация национального сознания – до такой степени, чтобы государство стало не способным к сопротивлению в цивилизационной «холодной» войне. Антисоветскую кампанию надо рассматривать как военную операцию против СССР – облика российской цивилизации конца ХХ века.

Эта военная операция велась исключительно жесткими средствами практически во всех сферах национального бытия советского народа – в экономической, социальной, этнической и политической. Разрушению подвергались все духовные структуры советского человека на большую глубину и основные структуры жизнеустройства. Речь шла не о критике, а об ударах на поражение.

Вот образец самой мягкой, «академической» риторики. Философ А.И. Ракитов из АН СССР признает “ужасы первоначального накопления капитала и бесчеловечной эксплуатации на английских мануфактурах ХVIII – первой половины ХIХ веков, описанные Марксом”. И далее пишет (еще в самом начале 1991 г.): “Первоначальное накопление капитала действительно жестокий процесс. Но эта жестокость того же рода, как жестокость скальпеля, разрезающего живую ткань, чтобы вырезать гнойник и освободить плоть от страданий. Однако жестокость “первоначального накопления” ни в какое сравнение не идет с циничным надругательством над людьми и обществом эпохи окончательного разграбления, длящегося в нашей стране вот уже 70 лет” [1].

Каковы критерии философа-демократа – назвать работорговлю, геноцид индейцев или опиумные войны в Китае “скальпелем, освобождающим от страданий”. Эти люди, заполнившие академический журнал “Вопросы философии” такими рассуждениями, продолжали оставаться уважаемыми членами интеллектуального сообщества, что говорит о той обстановке, которая царила в гуманитарно-партийной элите. Возразить на эти рассуждения не было абсолютно никакой возможности.

Любое явление советской жизни, которое квалифицировалось этой элитой как отрицательное, доводилось и доводится в его отрицании до высшей градации абсолютного зла.60 У людей, которых в течение многих лет бомбардируют такими утверждениями, разрушается способность измерять и взвешивать явления, а значит, адекватно ориентироваться в реальности. В структуре мышления молодого поколения это очень заметно.

До второй половины 90-х годов антисоветская кампания подстегивалась страхом властной верхушки режима Ельцина перед угрозой ответственности за очевидно совершенные этой группой государственные преступления. Главной целью действий власти в тот период было создание необратимости ликвидации советской политической системы. Это влекло за собой все новые и новые действия, которые можно квалифицировать как преступные. Е. Ясин, сам влиятельный идеолог, откровенно объясняет смысл залоговых аукционов: «Ельцин нарушил тогдашнюю конституцию, то есть прибег к государственному перевороту. Это позволило удержать курс на реформы… Единственным социальным слоем, готовым тогда поддержать Ельцина, был крупный бизнес. За свои услуги он хотел получить лакомые куски государственной собственности. Кроме того, они хотели прямо влиять на политику. Так появились олигархи» [2].

В 90-е годы всем сторонам развернутой в России холодной гражданской войны было ясно, что режим Ельцина вел разрушение несущих конструкций советской России вовсе не из ненависти к коммунизму, а как необходимое условие выживания нового господствующего меньшинства. Никто тогда и не ожидал, что режим примет во внимание ущерб, наносимый будущему России как цивилизации. Надо было нанести по народу парализующий удар, исключающий всякую возможность самоорганизации для сопротивления.

Именно поэтому такие надежды породил уход Ельцина (со всеми гарантиями безопасности) и формирование новой властной команды под руководством В.В. Путина. Казалось, что над этой командой не будет довлеть необходимость продолжения антисоветской операции и она сможет повернуть государство к восстановительной работе. Эти надежды, в общем, не оправдались. Достаточной информацией о причинах мы не располагаем, но можем оценить вектор развития эмпирической реальности в свете нашей темы – как вызревания угроз для России, порожденных в 90-е годы.

Но вернемся в те годы. Факт проведения в те годы большой информационно-психологической операции по разрушению образа советского строя был зафиксирован и может быть принят как данность. В 1990 и в 2001 гг. было проведено большое исследование исторического сознания граждан России. В 2001 г. был добавлен вопрос: «Искажается или нет отечественная история в современных публикациях?» Только 5% опрошенных ответили «нет».

Какие же периоды искажались в наибольшей степени? Советский период, перестройка и реформы 90-х годов. Люди чувствовали, что у них разрушили историческую память и не дают ее восстановить. При этом подчеркивалось, что «наиболее искажается история советского общества, когда руками, умом, трудом народа осуществлены такие свершения, которые вывели нашу страну в разряд великой мировой державы, что является обобщающим достижением всех народов, населявших тогда СССР».

При обсуждении этого вывода на круглом столе в Российской академии госслужбы было сказано: «Момент истины заключается в том, что предмет гордости российских граждан, согласно обоим исследованиям, составляют достижения, относящиеся к периоду советской истории – в области культуры, литературы, искусства, в космонавтике, в спорте; всенародная самоотверженность и массовый героизм советских людей в Великую Отечественную войну» [3].

Как признак «сожжения кораблей», означающего необратимый переход к военным действиям, можно считать нанесение властью ударов даже по такому фундаментальному символу, укрепляющему национальное сознание народа России, как Великая Отечественная война. Значение этого символа власть и правящая элита хорошо понимали.61 Поэтому можно принять эту кампанию за граничное явление и не множить описания других разрушительных операций, внешне более красноречивых.

В 90-е годы было завершено начатое при Горбачеве создание целой индустрии, производящей особый культурный продукт – поток «сообщений» (в художественной или «научной» форме), в совокупности очерняющих все стороны Великой Отечественной войны как системы. Поскольку эта война была беспристрастным, абсолютным экзаменом для всех главных систем советского строя, лишение Великой Отечественной войны ее авторитета в массовом сознании населения России обрушало психологические защиты против антисоветской пропаганды даже самого оголтелого и примитивного толка.

В 90-е годы государственные институты приняли активное участие в кампании по пробуждению симпатий к тем, кто во время войны действовал на стороне гитлеровцев против СССР. Это был один из способов подрыва авторитета символов войны. Достаточно упомянуть реабилитацию группенфюрера (генерал-лейтенанта) СС фон Паннвица, который командовал карательной дивизией в Белоруссии, был осужден за военные преступления и казнен в 1947 г. Мало того, что его реабилитировали как невинную жертву политических репрессий, ему и его соратникам поставили «скромный памятник» в Москве. Уже после избрания президентом В.В. Путина пришлось принимать беспрецедентное постановление об «отмене реабилитации» (а памятник сносить не решились) [4].

В государственных еще издательствах возник жанр литературы, оправдывающей предательство. Власовцы были изменниками – но ведь они боролись со сталинизмом. Измена Власова оправдывалась высшими ценностями. Чингиз Айтматов в своей книге «Тавро Кассандры» (1994) уже не считает войну Отечественной. Это для него «эпоха Сталингитлера или же, наоборот, Гитлерсталина», и это «их междоусобная война». В ней «сцепились в противоборстве не на жизнь, а на смерть две головы физиологически единого чудовища».

Писатель В.О. Богомолов, участник Великой Отечественной войны, писал в 1995 г., в полувековой юбилей Победы: «Очернение, с целью «изничтожения проклятого тоталитарного прошлого», Отечественной войны и десятков миллионов ее живых и мертвых участников как явление отчетливо обозначилось еще в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти,… стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы и ее руководящих функционеров, но и рядовых участников войны – солдат, сержантов и офицеров.

Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством «Русская книга» два «документальных» сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался «правительственным заданием». Для них были выделены лучшая бумага и лучший переплетный материал, и курировал эти издания один из трех наиболее близких в то время к Б.Н. Ельцину высокопоставленных функционеров. Еще в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В.Б. Резуна («Суворова») также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) сверху» [5].

Во время перестройки публиковались не только «художественные» произведения, разрушающие образ войны, но и «документальные» фальшивки. Вот показательный случай. В 1950 г. в ФРГ вышла книжка “Последние письма из Сталинграда” с 39 письмами немецких солдат из окружения. Она стала бестселлером и была переведена на многие языки. Вскоре, однако, выяснилось, что все эти письма – фальсификация. Их автором оказался военный корреспондент Хайнц Шрëтер, получивший задание Геббельса сделать книгу о доблести германских войск в Сталинграде. Она не была опубликована – показалась Геббельсу недостаточно героической. Разоблачение было громким, но в 1990 г. эту стряпню издал журнал “Знамя” [6].62

Заведомая, легко опровергаемая ложь распространялась и через публикации в научных изданиях, но никаких возможностей ее опровержения или хотя бы дискуссии в тех же информационных каналах не было. Попытки возбуждения судебных исков организациями ветеранов войны также были безуспешными. И руководство государственных СМИ, и руководство научных корпораций, и судебная власть определенно были в этой войне на стороне сил, разрушающих национальное сознание. Личная позиция редакторов, академиков или судей в этой войне никакого значения не имела – «время было такое». Государство действовало как система.

Но для нашей темы гораздо важнее тот выбор, который власть сделала после смены властной команды. Разрушение символического образа Великой Отечественной войны продолжилось и после 2000 года, в том числе в государственных СМИ и на государственные деньги. М.А. Гареев писал в 2006 г.: «Фальсификация истории второй мировой войны и дискредитация Победы приняли в последнее время беспрецедентные масштабы» [20]. В последнее время! Это несмотря на то, что в самом начале своего президентства, 22 июня 2001 г., в 60-ю годовщину начала Великой Отечественной войны, В.В. Путин заявил: «Мы будем защищать правду об этой войне и бороться с любыми попытками исказить эту правду, унизить и оскорбить память тех, кто пал».

В трактовке Великой Отечественной войны антисоветизм сцеплен с отрицанием исторической России вообще, с отрицанием цивилизационного смысла ее отечественных войн против нашествия Запада. «Московский комсомолец» писал 22 июня 2005 г., в годовщину начала войны и сразу после юбилея Победы: «Нет, мы не победили. Или так: победили, но проиграли. А вдруг было бы лучше, если бы не Сталин Гитлера победил, а Гитлер – Сталина? Мы освободили Германию, может, лучше бы освободили нас?» (цит. в [20]). Это – демонстрация, и такие демонстрации никто себе не позволяет, если они не санкционированы сильными мира сего, пусть и негласно.

Показательна сама идеология проведения пышных годовщин и особенно юбилей Победы. В официальной «Российской газете» в юбилейный 2005 г. можно было прочесть: «Мы за эти годы узнали о войне много нового, шокирующего, развенчивающего миф о тотальном героизме и борьбе за правое дело» (см. [4]). Задача сформулирована четко – развенчать образ этой войны как миф о борьбе за правое дело. Это и есть психологическая война.

Проблематика войны и Победы в этих праздниках была деформирована и представлена как дань благодарности небольшой горстке стариков-ветеранов и «общечеловеческая» скорбь о погибших. Вместо размышлений о природе этой особой войны и тех формах социальной организации и государственности, в которых советский народ смог мобилизоваться для победы, эфир заполнили огромным числом манипулируемых выступлений ветеранов, в которых эти главные вопросы были обойдены и подменены бытовыми воспоминаниями. В большинстве их акцент делался на тяготах войны с общим рефреном «будь ты проклята, война». Какая же война «будь проклята»? Отечественная, священная.

И разве может согласиться историческая память и совесть с тем, что за все время праздничной кампании ни разу не было вслух сказано имя Сталина и такие слова, как «коммунистическая партия» или «советская система организации», «советская школа» и другие подобные понятия, наполненные большим содержательным смыслом. То, что в момент тяжелого кризиса всему обществу требуется как материал для самопознания и раздумий, было выхолощено из пространства праздника, который профанировался пошлостью «заботы о бедных ветеранах».

Более того, идеологическим деятелям типа А.Н. Яковлева и Г.Х. Попова было позволено в сам момент праздника вести гнусную и поразительную по своей лживости пропаганду, пачкающую образ Победы. Терпимость к этому со стороны власти и «элиты» – признак деградации культуры, о которой говорилось в гл. 5. Вот, Г.Х. Попов к юбилею Победы в 2005 г. выпустил книгу «Три войны Сталина», в которой утверждал, что «Курской битвы как таковой не было, так как после высадки союзников на Сицилии Гитлер увел все свои танковые дивизии на запад» [20]. Мыслимое ли дело – устраивать такие провокации ректору крупного университета?

М.А. Гареев пишет в 2006 г.: «За последние 10-15 лет не показано ни одного нового фильма,… где бы правдиво и доброжелательно по отношению к участникам войны отображалась ее история. 60-летие Курской битвы газета «Известия» ознаменовала «сенсационным» сообщением: оказывается, немцы в знаменитом Прохоровском сражении потеряли 5 танков, а советские войска – 33463… Не менее десятка писателей и историков написали о том, что Ленинград не надо было оборонять, а следовало бы сдать его… Доходит даже до утверждений о том, что это была позорная война, в которой мы потерпели поражение… Возникает вопрос: почему даже такие массовые издания, как газета «Аргументы и факты», обращаются именно к таким авторам, особенно в дни юбилеев исторических событий? Разве нет других, более авторитетных, профессиональных историков или еще здравствующих участников тех или иных боев и сражений?» [20].

В последних двух фразах задаются риторические вопросы, смягчающие общую картину, а из нее ясно видно, что речь идет именно о большой целенаправленной кампании, так что и «писатели и историки», и киноиндустрия, и «массовые издания» – это подразделения и части армии, ведущей информационную войну против России. И все они действуют если не при соучастии власти, то, как минимум, при ее благожелательном нейтралитете.

К 60-й годовщине Победы на средства госбюджета был снят фильм «Полумгла» (режиссер А. Антонов, студия «Никола-фильм»). Сюжет – работа военнопленных немцев на стройке где-то на севере в 1944 г., их отношения с охраной и местными жителями. Был написан сценарий нормального психологического фильма, соответствующий реальности жизни и работы пленных немцев в СССР в те годы. Но режиссеры переиначили и замысел, и содержание сценария и сотворили очередной черный миф.

Суть фильма теперь такова: «Коренной «демифологизации» подвергся, во-первых, главный герой, молодой советский лейтенант, откомандированный после тяжелого ранения не на фронт, куда он всеми правдами и неправдами порывался вернуться, а в глубокий тыл – руководить строительством. Этот образ, в сценарии вполне положительный, переосмыслен режиссеров в направлении… алкогольно-психопатическом. Теперь наш главный герой готов напиваться где угодно и когда угодно, после чего, очнувшись в соответствующем состоянии, хватается за пистолет и открывает пальбу по людям.

Но главное изменение было внесено в финал картины… На экран врывается мощная бронетехника, оттуда – безжалостные, как орки во «Властелине колец», русские солдаты во главе с назгулом – майором. И абсолютно безо всякой причины берут и расстреливают из автоматов всех немцев, с которыми зритель за полтора часа худо-бедно успел сродниться… На фестивали 2005 года – выборгский («Окно в Европу») и монреальский – студия «Никола-фильм» представила готовую картину о том, как русские «недочеловеки» перебили ни в чем не повинных немцев» [4].

Попытка сценаристов возбудить судебное дело успеха не имела – ведомство Швыдкого, которое финансировало фильм, мобилизовало крупные силы. Центральные СМИ заполнили статьи в поддержку «молодого талантливого режиссера». На просмотре фильма в Доме кино вообще было сказано, что это была «война между людоедами». На вопрос, из каких источников режиссер получил информацию о том, что в 1944 г. в глубоком тылу в СССР производились массовые расстрелы военнопленных немцев, ответ был таков: «Если капитан Ульман расстрелял в Чечне мирных жителей, то как вы можете отрицать расстрелы военнопленных немцев в 1944 г.?»

Как пишет А. Тарасов, перед юбилеем Победы «по суворовским училищам и кадетским корпусам с помпой и почетом ездил капитан власовской армии П. Бутков, который рассказывал учащимся, как он вместе с гитлеровцами уничтожал «проклятых большевиков» [7].

Театр «Современник» к юбилею поставил подлую пьесу «Голая пионерка», которая сопровождалась не менее подлыми комментариями в прессе. Был снят целый ряд фильмов с заведомой ложью о войне. Ложь разоблачалась и военными специалистами, и непосредственными участниками событий, но эти разоблачения трибуны не получали.

Вот, Президент Академии военных наук генерал армии М.А. Гареев говорит о многосерийном фильме «Штрафбат»: «Такие фильмы, как «Штрафбат» – это своеобразный политический, идеологический заказ. Надо вдолбить в головы современной молодежи, что Победу ковали не маршалы Жуковы и рядовые Матросовы, а уголовники… Один из известных политических деятелей заявил буквально следующее: «Без развенчания этой Победы мы не сможем оправдать все, что произошло в 1991 г. и в последующие годы».

Во множестве писем указывалось, что практически все существенные утверждения фильма ложны – это воспринималось «творцами» фильма со смехом. Гареев дает краткий перечень заведомых фальсификаций: «В штрафбате никаких уголовников, равно как и политических заключенных, просто не могло быть. Из уголовников формировали штрафные роты. Командовали штрафными подразделениями только кадровые офицеры. Во всех штрафных подразделениях не было обращений «гражданин», а только «товарищ». Во время войны в любом штрафбате был заместитель командира по политчасти. В фильме его нет. Вместо политработника в «Штрафбате» действует священник. Но в те времена это было просто невозможно не только как не типичный, но и как самый исключительный случай. Да и вообще война с фашистскими захватчиками ушла в фильме на второй план. А на первом – показ ненависти персонажей к советской власти. Все штрафные подразделения составляли не более 1,5% от всей численности действующей армии».

Как человек на службе, М.А. Гареев не мог назвать вещи своими именами: создатели фильма и не заботились об исторической правде, они выполняли заказ противников России в психологической войне.

Особый подход к деградации символов Отечественной войны – обвинение советского государства, а потом и вообще советских людей того времени, в жестоком отношении к немцам. Публикация в специальных исторических журналах материалов, рисующих истинную картину, практически не могла нейтрализовать эту кампанию, для которой были предоставлены средства массовой информации. Не проникали к нам и документы из Германии, сборники воспоминаний военнопленных, в том числе такого авторитетного человека, как лауреат Нобелевской премии антрополог Конрад Лоренц. Идеологи, которые эксплуатировали тему, знали истину, но она для них значения не имела.

Отравляющий память о Победе яд снабжен самыми разными этикетками. Одна из них – «антифашистская», объявляющая советское государство фашистским. Вот как Л. Радзиховский «благодарит» в юбилей Победы Красную армию: «Я, конечно, помню. И благодарен за спасение…, за «дарованную жизнь». Благодарен Красной армии, и СССР, каким бы отвратительным государством он ни был, благодарен солдатам, как бы кто из них ни относился к евреям, каким бы кто ни был антисемитом, благодарен – как ни трудно это сказать – да, благодарен Сталину. Этот антисемит, пусть сам того не желая, но спас еврейский народ… Но помня великую заслугу Сталина, я не могу отрицать очевидного – что он, конечно же, был «обыкновенным фашистом», создал вполне фашистский строй» [8].

Вся эта идеологическая работа оправдывается необходимостью нанести еще удар по образу советского государства и по «массовой идентичности россиян». Социолог Л.Д. Гудков объясняет задачу так: «Державная интерпретация победы 1945 года стала не просто оправданием советского режима в прошлом и на будущее… Победа в войне легитимирует советский тоталитарный режим… Представление людей о себе как жертве агрессии придало им непоколебимую уверенность в своей правоте и человеческом превосходстве, закрепленном Победой в этой войне. Рутинизацией этой уверенности стало и внеморальное, социально примитивное, почти племенное деление на «наших и ненаших» как основа социальной солидарности» [9].

Вот как закручено: гордость народа-победителя, поддерживающая его национальное самосознание, называется внеморальной и социально примитивной. По Гудкову, жертвой агрессии советский народ не был и никакого человеческого превосходства над фашистами в войне не продемонстрировал. Это – речь солдата психологической войны против России. И этот солдат – квалифицированный специалист, доктор философских наук, руководитель Отдела социально-политических исследований Аналитического Центра Юрия Левады, окончивший факультет журналистики МГУ и аспирантуру Института философии АН СССР, работавший в Институте социологии АН СССР и во ВЦИОМ.64

Он верно определяет эту память как «социальное отношение к войне, воплощенное и закрепленное в главном символе, интегрирующем нацию: Победе в войне, победе в Великой Отечественной войне. Это самое значительное событие в истории России, как считают ее жители, опорный образ национального сознания. Ни одно из других событий с этим не может быть сопоставлено. В списке важнейших событий, которые определили судьбу страны в ХХ веке, победу в ВОВ в среднем называли 78% опрошенных… Всякий раз, когда упоминается «Победа», речь идет о символе, который выступает для подавляющего большинства опрошенных, для общества в целом, важнейшим элементом коллективной идентификации, точкой отсчета, мерилом, задающим определенную оптику оценки прошедшего и отчасти – понимания настоящего и будущего».

Вся статья проникнута ненавистью к этому «опорному образу национального сознания». В свой текст, выдержанный в академической манере, Л.Д. Гудков даже включает художественный образ: «Победа торчит сегодня как каменный столб в пустыне, оставшийся после выветривания скалы». Да, удалось, по его мнению, превратить национальное сознание народа России в пустыню, выветрить то, что недавно было скалой. И вот, осталась Победа – торчит (!) как каменный столб. Надо ее взорвать!

Л.Д. Гудков объясняет, почему память об Отечественной войне и Победе стала таким важным объектом ударов: «Она стягивает к себе все важнейшие линии интерпретаций настоящего, задает им масштаб оценок и риторические средства выражения… [Она дала] огромному числу людей свой язык «высоких коллективных чувств», язык лирической государственности, который намертво закрепился впоследствии, уже к середине 1970-х годов, и на котором только и могут сегодня говорить о войне большинство россиян».

Таким образом, задача – уничтожить систему «всех важнейших линий интерпретаций настоящего», уничтожить систему координат для оценки реальности. Тогда народ будет лишен языка («риторических средств выражения») и общих художественных и эмоциональных средств общения внутри себя и с государством – он утратит «язык «высоких коллективных чувств» и язык «лирической государственности».

Поразительно точно определил цели бомбометания элитарный социолог – вот для чего эта команда двадцать лет изучала национальное сознание народа России. Л.Д. Гудков отмечает, что нынешнее поколение российских граждан уже имеет смутное представление о конкретных военно-политических аспектах войны. Казалось бы, это естественно – зачем держать в социальной памяти детали, если война стала общим символом, источником «высоких коллективных чувств». Но он дает свое, удивительно подлое объяснение различию толкований военно-политических факторов в ходе войны: «Это не выражение раскола общества на «партии» с четкими позициями и ясными убеждениями, а симптоматика «нечистой совести» и какой-то непроявленной то ли вины, то ли внутренней неудовлетворенности общепринятым отношением к проблематике войны».

Попробуйте найти основания для «нечистой совести» из-за победы в войне с фашизмом! Каких он хотел бы «четких позиций и ясных убеждений»? Чтобы мы сегодня передрались из-за отступления 1941 года? Л.Д. Гудкова тревожит тот факт, что память о Победе действует как средство сплочения народа, помогает залечивать старые раны и расколы. А старые раны надо растравлять, сыпать на них соль.

Вот головная боль антисоветских интеллектуалов: «Уходит память о сталинских репрессиях (значимость их для российской истории за последние 12 лет, по мнению опрошенных, упала с 29% до менее 1%); напротив, позитивные оценки роли Сталина с 1998 года к 2003 году выросли с 19% до 53%; на вопрос: «Если бы Сталин был жив и избирался на пост президента России, вы проголосовали бы за него или нет?» – 26-27% жителей России сегодня ответили: да, проголосовали бы».

А кому же должны граждане давать «позитивные оценки» – изменникам Родины типа Горбачева, творцам хаоса типа Ельцина и тем «олигархам», которые присвоили национальное достояние страны?

Разрушение образа войны как национального символа необходимо, согласно Гудкову, и потому, что он способствует постепенному, робкому выздоровлению российской государственности. А государственность России ненавистна антисоветским интеллектуалам в любой ее форме.

Гудков пишет: «Воспоминания о войне нужны в первую очередь для легитимации централизованного и репрессивного социального порядка. Они встраиваются в общий порядок посттоталитарной традиционализации культуры в обществе, не справившемся с вызовами вестернизации и модернизации, общества, не выдержавшего напряжения начавшихся социальных изменений» [9].

Если отцедить ругань, то смысл ясен – память о войне мешает ликвидации централизованного государства, превращению России в периферию Запада, поддержанию правового хаоса и сохранению «серых зон», контролируемых преступным миром. Мешает ликвидации России как цивилизации.

В этой кампании против России советской и одновременно России исторической смыкаются крайности – практически одно и то же утверждают либералы-западники и «русские этнические националисты» разных оттенков. Вот, в 2007 г. А.А. Широпаев («публицист, неоязычник-крокодилопоклонник, в прошлом – теоретик православного фашизма») пишет: «Вообще, «монотеистический» культ «великой победы» – это главная и последняя подпорка Системы. Ее последний морально-политический ресурс. Вышибить этот костыль – и вся Система сразу завалится, как гнилой сарай, освободив дорогу для новой истории, свободной от советчины и имперщины» [18]. Тогда же В.В. Штепа («философ и журналист») пишет примерно то же самое: «С прошлого года режим перешел к массированной раскрутке мифологии «Великой Победы» – как своего оправдания на все времена… Империя остро чувствует, что именно эта мифология «Великой Победы» является стержневой для сохранения на российских пространствах своего режима» [19].

В настоящее время применение грубых, одиозных средств антисоветской пропаганды возложено также и на группу деятелей горбачевского призыва – типа Сванидзе и Млечина, Познера и Радзиховского. Им выделены довольно большие ресурсы и оказывается институциональная поддержка, власть постоянно подает им знаки поддержки в виде орденов и одобрительных комментариев (как в высокой оценке, которую президент А.Д. Медведев дал «Новой газете»).

Высокие должностные лица из состава властной команды выражаются более сдержанно, однако вполне определенно. В.Ю. Сурков говорит: «Реформы Петра, февральские грезы, большевистские мегапроекты, перестройка. Все второпях, в ослеплении идеей. В раздражении чрезвычайном от вязкой реальности» [10].

Читатель должен сам додумать: да, эта реформа оказалась вязкой рельностью, но ничего не поделаешь, всегда так в России бывает, все второпях – вот в чем причина. А на деле все это подлог. Можно ли ставить советские мегапроекты индустриализации и Великой Отечественной войны на одну доску с ползучим вредительством перестройки? Все это, мол, по сути одно и то же.