Текст книги "Уроки переносятся на завтра (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

За превосходную по качеству и бесценную по идейному смыслу репродукцию с них взяли всего шестьдесят восемь копеек. Получив сдачи причитающиеся рубль тридцать две, Серега тщательно пересчитал их и спросил товарищей, какие будут дальнейшие предложения. И тут неожиданно на помощь пришёл Костя, которому в этих цифрах почудилось что-то до боли знакомое. И точно: в ближайшем гастрономе они обнаружили на полке бутылку яблочного вина, которая стоила ровно рубль тридцать две и ни копейкой больше.

Удивившись такому совпадению, они приобрели товар, а несознательный Артур высказал предположение, что изначально, мол, планировалось продавать портрет вместе с яблочным вином за два рубля – в нагрузку. Объяснить, почему проект не состоялся, он не сумел. Болтуна одёрнули, и Костя открыл бутылку, которая выстрелила лучше всякого шампанского и забрызгала тротуар густой зелёной пеной в радиусе двух метров.

Другой бы на его месте растерялся, но Костя обладал невиданной стойкостью характера, несмотря на личный вес в сорок пять килограмм. После того, как он оставил все свои зубы на границе с Монголией, потому что не всегда получалось увернуться от увесистого дембельского кулака, застать его врасплох было совершенно невозможно. Он аккуратно протёр горлышко бутылки носовым платком и приложился к сосуду.

– Отличное вино! – похвалил он, когда судороги на лице улеглись. – Кислит немного, но это такой сорт яблок. Я знаю.

Бутылку пустили по кругу. Лёху стошнило, едва он понюхал содержимое. Сереге посчастливилось затолкать в себя целый глоток. Правда, с тем же печальным результатом. А Артур допил остатки, и по его лицу они ничего понять не смогли.

Леонид Ильич не осуждал их за содеянное.

Он вообще, надо сказать, оказался парнем хоть куда. Повешенный над тумбочкой с новым магнитофоном он терпеливо и одинаково сдержанно переносил и «Машину Времени», и «Карнавал», никогда не выдавал ребят блюстителям правопорядка, если случалась попойка, и за это они дорисовали ему от руки ещё одну звезду «Героя». К тому же они испытывали великое чувство благодарности к генсеку за бесплатное образование и дешёвую водку, за мир во всём мире и свежий анекдот на каждый день, за Байкало-Амурскую магистраль и песни Высоцкого. Народ, заходивший к ним в гости, смолкал в благоговейном ужасе, глядя на вождя, так запросто поселившегося среди обычных студентов.

Конечно, и у него имелись недостатки. Иногда он прерывал спортивные репортажи своими визитами на Кубу или в Индию, и тогда студенты в надежде показа матча хотя бы в записи, терпеливо ждали окончания церемонии, наблюдая, как он целуется с Фиделем Кастро или Индирой Ганди. Там тоже, кстати, было чему поучиться.

В последнее время он явно сдал, но ему кололи препараты, стимулирующие государственную деятельность, и жизнь продолжалась. И вот вдруг, в одночасье, его не стало.

Эх, Леонид Ильич!

Короткий выдох. Глоток. Краюха ржаного хлеба перед носом. Студенты приуныли. Скисли. Но долго это продолжаться не могло. Согласно древней традиции, все поминки на Руси рано или поздно заканчиваются танцами. Вот и здесь настал момент, когда потребовалось внести свежую, положительную струю. Шнырь, пошатываясь, поднялся со стула и произнес речь:

– Товарищи! – сказал он. – Мне тяжело. Мне, наверное, тяжелее всех. Вот эти самые глаза, – он ткнул себе пальцем в лицо. – Помнят, как хоронили товарища Сталина, и товарищ Маленков потерял сознание у гроба. Но если мы сейчас не прекратим истерику и не соберёмся с мыслями, я лично вылью эту гадость в унитаз. Враг только и ждёт, чтобы мы, слабые и жалкие, сдались ему на милость. Не выйдет!

– Живыми не дадимся! – поддержал его нестройный хор голосов.

– Мы не будем сидеть, сложа руки. Мы обязаны сделать упредительный ход, которого от нас никто не ожидает.

– Какой?! Какой ход?!

– Мы создадим отряд!

– Правильно! Бей фашистов! – прокричал ББМ и без чувств завалился в промежуток между кроватями.

Глава 17. Комиссар

Ваня Жилкин, хоть и не принадлежал к общаговской братии, большую часть времени проводил именно там, в гостях у кого-нибудь из своих одногруппников. Он чувствовал в том насущную необходимость, потому что общага давала ему возможность всегда болтаться на виду у огромного количества людей.

Откроем маленькую тайну: он мечтал стать руководителем, но пока не подобрал ещё ключей к заветной двери.

Отец Вани принадлежал к касте пролетариев. И мама его уродилась пролетаркой. Работали они на одном заводе, где, к слову сказать, и познакомились. Без малого двадцать семь лет назад. В СССР рабочие считались привилегированным сословием. Инженер получал вдвое меньше и при этом постоянно рисковал впасть в немилость за какое-нибудь неосторожное движение технической мысли. Но такая примитивная арифметика не убеждала Ваню. Он интуитивно чувствовал, что в ней крылся подвох.

Присматриваясь к окружающему миру по мере взросления, он выяснил для себя поразительную вещь: в бесклассовом советском обществе, помимо никому не интересной интеллигенции, существовали отдельные категории граждан, которым разрешалось, скажем так, несколько больше, чем остальным. Их поведение не укладывалось в каноны, описанные Марксом и Лениным, но сами они существовали, подобно объективной реальности, данной нам в ощущении.

Ваня самостоятельно произвёл их классификацию – благо у него имелся опыт аналогичной работы, приобретённый в кружке юннатов. Получилась весьма любопытная картина.

Род «партийные работники» безусловно являлся самым «жирным» и солидным среди всех прочих. Они ездили в чёрных «Волгах» и пользовались государственными дачами. Семейство «хозяйственные деятели» рулило заводами и фабриками. Им тоже полагался транспорт, а дачи они легко могли купить себе и сами. Отряд «военные» выглядел значительно проще, и Ваня отмёл его сразу. А вот подотряд «госбезопасность» сулил немало выгод, как в плане материальном, так и в духовных пустяках. Им, законспирированным и принципиальным, позволялось подходить на улицах к врагам советского строя и предъявлять «корочки», вызывая обмороки.

И Ваня сделал для себя очевидный выбор.

Первым шагом к осуществлению замысла стало поступление в институт. Профессия его не слишком интересовала – лишь бы конкурс поменьше да народа побольше. В серой среде и выделиться легче, а количество подчинённых автоматически добавляет руководителю вес.

Едва отсидев пару месяцев в аудиториях, он пришёл в партийный комитет института и честно заявил, что без Партии не мыслит жизни.

– В армии служил? – спросили его.

– Нет.

– Награды имеешь?

– Второе место на олимпиаде по математике в девятом классе.

– Хм. Рекомендации райкома комсомола?

– Только тренера по шахматам.

– Тогда поработай ещё, – сказали ему, – и приходи на следующий год.

Неудача не сбила Ваню с толку. После первого курса он записался в стройотряд и согласился занять там вакансию комиссара. По слухам, должность эта являлась не столько престижной, сколько хлопотной. Но он прекрасно понимал, что ему для старта необходимо заработать очки.

Стройотряд, при непосредственном участии Ивана и, даже в какой-то мере, под его идейным руководством, всё лето расчищал коровники от дерьма на северных просторах страны, а по окончании срока Ване самым вульгарным образом набили лицо. И не кто-нибудь, а свои же. Стройотряд, как тогда выражались, «пролетел». Вместо обещанных двух тысяч рублей им заплатили всего по четыреста целковых. Вот и расплачивался актив ССО натурой за неумение работать с финансами и большими дядями, составляющими договора и сметы. Положа руку на сердце, Ваниной вины не набралось тут и на копейку. В его обязанности входило лишь личным примером заражать коллег и собирать с них членские взносы. Это командир с мастером чего-то там намудрили, но кто же будет разбираться в нюансах? Вот под горячую руку Ване и досталось.

Правда, не совсем безрезультатно. Осенью ему вручили почетный значок ЦК ВЛКСМ «Молодой гвардеец 11-ой пятилетки», и он по горячим следам побежал с заслуженной наградой к парторгу.

– В армии служил?

– Нет.

– Награды имеешь?

Ваня выложил на стол аргумент.

– Молодец! – похвалил его парторг. – Так держать! Приходи через год.

После этого разговора Ваня сильно озадачился и выдумал новую сногсшибательную комбинацию. Он явился к известному на весь город секретному зданию на улице Литвинова и, просунув голову в стеклянное окошечко, прошептал сидевшему там дежурному:

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из ваших.

– По какому вопросу?

– По вопросу государственной важности.

Его провели в кабинет на втором этаже, где под портретом Дзержинского сидел молодой человек в гражданском.

– Рассказывайте, – предложил он.

И Ваня излил ему всё, о чём знал сам, стараясь не упустить ни одной детали. И про то, как командир ССО обманом заманил в постель дочку директора колхоза. И про то, как двое студентов нашли поле с коноплей, и потом весь лагерь хохотал до утра над кучей строительного инвентаря. И про то, что назначенный в отряд доктор лечил студентов от поноса страшной смесью водки и поваренной соли. Не забыл он отметить и некоторые идеологически невыдержанные высказывания отдельных студентов, а также сдал пофамильно всех факультетских фарцовщиков, торгующих на переменах американскими джинсами.

– Молодец! – в который уж раз Ваня услышал по своему адресу. – Мы свяжемся с тобой в самое ближайшее время.

Потянулось ожидание. Ваня каждый день по два раза проверял почту и старался первым подбегать к телефону, когда раздавалась его трель. Но звонили всё те же приятели отца, а из почтового ящика он продолжал вынимать «Правду» и местную газету, пользовавшуюся популярностью за программу телепередач.

«Нужно быть активнее, – догадался он. – Говорить мы все горазды, а проявить себя в настоящем деле не каждый способен».

Он записался в отряд народной дружины, где поразил командира тем, что вызывался патрулировать улицы ежедневно, тогда как всех остальных «добровольцев» приходилось буквально отлавливать сачком.

Ваня прослыл дружинником нетерпимым к нарушителям социалистического правопорядка и особенно – к трамвайным «зайцам». Он отлавливал их десятками и сдавал в опорный пункт. «Зайцев» поначалу штрафовали, но потом закончились квитанции, и Ване пришлось с охотой завязать.

Странно, но и эта его деятельность осталась незамеченной наверху.

В тот страшный день он примчался в общагу, как только услышал трагическую новость, чтобы слиться с коллективом в едином горе. Он вместе со всеми меланхолично поднимал стакан и сдерживал подступавшие слёзы, пока Шнырь не разродился идеей отряда. Она вспыхнула в Ваниной голове ярким огнём фейерверка.

«Вот он – шанс! – подумал Иван. – Шнырь – толковый мужик, но он чужой. Нужно брать бразды правления в свои руки, пока это не сделал кто-нибудь другой».

– Поддерживаю! – вскричал он. – Но мы не должны быть столь прямолинейны в наших действиях. Я предлагаю условно назвать отряд «инициативной группой сопротивления врагам Страны Советов».

– Браво! – крикнул Атилла, а Шнырь обнял Ивана, как брата.

– Так выпьем же за нашего командира!

Те, кто мог стоять на ногах, полезли к Ивану чокаться, и он понял, что план сработал.

– Не, это здорово придумано! – уже в коридоре, куда они вышли освежиться никотином, прошептал ему на ухо Шнырь. – Враги придут, а тут – не кучка разрозненных идиотов, а сплочённая и обученная гвардия. Только есть один маленький нюанс...

Шнырь посмотрел вокруг, убедившись, кто их никто, кроме Атиллы, не слушает.

– Какой?

– Поверь старшему товарищу, – зашипел ему в ухо Шнырь. – На слова людей полагаться нельзя. Был у нас такой случай на зоне. Собрались мы как-то соскочить...

– Чего сделать?

– Ну, то есть дёрнуть от хозяина. Понимаешь? Большая кодла организовалась – человек пятьдесят. Договорились, когда, где. План разработали. А как дошло до дела – никто и не пришёл.

– Почему?

– Возможно, по семейным обстоятельствам. Или навалили в штаны со страха – точно не знаю.

– Не буду столь категоричен в оценках, – вставил добродушный Атилла. – Но в данной конкретной ситуации позволю себе согласиться с опасениями своего друга.

– Что вы предлагаете?

– Составить список и дать его на подпись, – подсказал Шнырь. – Всем. Без исключения.

– А получится?

– Да ты не волнуйся. Техническую сторону мы берём на себя.

Глава 18. Простые формальности

В ту ночь многие астрономы отметили необычную активность звёзд. Через тугую атмосферу к Земле рвались неизученные наукой частицы и всё норовили кого-нибудь облучить. Вероятнее всего, именно поэтому дежурному обсерватории Пулково пришлось лишний раз протереть главную линзу, а нашим студентам привиделись диковинные сны.

Лёха куда-то летел на воздушном шаре. Мимо величественно проплывали лохматые облака и заснеженные горы. Хищные птицы тащили в клювах еду для своих голодных птенцов. Ветер потряхивал корзину, испытывая её на прочность, монотонно подвывал и заставлял слезиться глаза.

«Ещё перевернусь, чего доброго», – подумал Лёха, но тут ему посчастливилось ухватиться рукой за свисающий канат.

Он примотал его к корзине, а сам перевалился через борт, оказавшись на ровной каменистой площадке. Подняв голову, он с удивлением обнаружил неподалёку компанию девчонок, сидящих вокруг костра. Совершенно голых, но почему-то не стесняющихся своего неприличного вида.

– Давай к нам! – позвали они.

Лёха подошёл к ним поближе и присел на корточки, протянув руки к огню и стараясь не смотреть в их сторону. Но амазонки, видимо, ждали от него более активных действий. Они обступили его со всех сторон и принялись без разрешения стаскивать с него одежду.

Он честно пытался сопротивляться, но всем прекрасно известно, как трудно порой во сне осуществить задуманное. Брюки в мгновение ока слетели с него и – о, ужас! – под ними оказались ещё одни, точно такие же, как и первые. Девушки тоже слегка удивились, но это не помешало им произвести насилие над парнем повторно. И что бы вы думали? С тем же результатом! Лёху облепили бесконечные штаны, как листья капусту.

ББМ, между тем, слонялся по сказочному лесу, раскрашенному в ласковые шизофренические цвета. Кругом бушевала весна, парили мохнатые мотыльки, мельтешили в воздухе полногрудые феи. Он даже пожалел, что не взял с собой сачка. Был у него такой в детстве. Зелёный, рваный.

На поляне, в тени огромного мухомора шло собрание лесного народа. Обворожительная эльфица докладывала об успехах и раздавала подарки отличившимся. ББМ с удивлением услышал и свою фамилию. Правда, он толком не понял, за что ему полагалась награда. Но разве же это важно?

– Проси, что хочешь, – сказала фея. – Исполнится любое желание.

Настал момент, к которому ББМ тщательно готовил себя с самого детства, поэтому список свой он выверил до мелочей. Его-то он и собирался огласить перед собравшимся. Однако, как он ни тужился, не мог произнести ни слова. Рот его совсем не открывался, словно кто-то зашил его нитками. ББМ поднес к губам ладонь и ощутил, холодея, суровые стежки, беспощадно притянувшие челюсти друг к другу.

Дед Магдей сидел на стуле возле стены в каком-то полутёмном коридоре, уходившем в бесконечность. Сколько хватало глаз, он видел лишь таких же, как он, людей, смиренно опустивших головы, словно ожидавших чего-то. Тусклость освещения не позволяла Деду разглядеть их лица, но он почему-то заключил, что знакомых среди них нет – иначе бы они давно обратили на него внимание и поприветствовали.

Матрос внутренним чутьём понял, что ждать придётся долго. Похлопав себя по карманам в поисках курева, он достал из найденной пачки папиросу, размял её и замер с раскрытым ртом – возникший неизвестно откуда человек навис над ним и произнёс сиплым басом:

– На вскрытие кто последний?

От неожиданности Дед Магдей выронил папиросу.

– Чего? – не понял он и в тот же самый момент увидел, как вся очередь обратила к нему свои недружелюбные взоры.

В одном из них, сидевшем от него через два стула, он вдруг различил самого Брежнева. Тот, правда, очень сильно изменился: помолодел, что ли, волосы его стали длинными и белокурыми, но не признать в нём бывшего генерального секретаря смог бы только кто-то совершенно невменяемый. Постойте! А кто там дальше? Да это же Суслов Михаил Андреевич! А рядом с ним – Косыгин!

– Здесь какая-то ошибка! – закричал Дед Магдей, когда весь ужасный смысл происходящего раскрылся перед ним. – Я не умер!

И отчаянный крик его наполнил 228-ую.

Сон Железного раскрывал ту же инфернальную тему, но несколько в другом ракурсе. Он шёл во главе похоронной процессии. Кого провожали в последний путь, он не знал, равно как и почему ему поручили нести хоругвь с изображением маршала Жукова. Чуть сзади плелись безутешные родные и близкие неизвестного усопшего, а за ними медленно катила поливальная машина. И что странно – гроба нигде по близости он не замечал. Многочисленные гости, бредущие за «поливалкой», скользили на свежеприготовленном льду и падали, беспомощно хватаясь руками друг за друга.

«Нужно идти быстрее, – сказал сам себе Железный. – А то так и конечности отморозить недолго».

Он прибавил шаг, но потом и этого ему показалось мало, и, в конце концов, он побежал. Толпа устремилась за ним. Хоругвь пришлось позорно бросить.

Серега стоял у школьной доски, соображая, как ему правильно ответить на поставленный учителем вопрос:

– Зачем ты избил Селёдкина?

Ответа ждали сидевшие за партами ученики и какие-то подозрительные тени по углам. Серега испытывал адские муки, вспоминая, кто такой Селёдкин и почему этому парню так не повезло.

«Что я здесь делаю? – вопрошал он себя. – За что? Ведь я же окончил школу и, помнится, даже поступил в институт».

Потом услужливый мозг давал ему подсказку:

«Ты просто спишь, – говорил он. – И тебе это снится».

Ну, конечно! Вот в чём дело!

Серега тут же расслаблялся и начинал хамить учителю – всё равно он ненастоящий. И сон тут же отступал. Серега просыпался, потягивался на кровати, вставал и шёл на занятия в школу, с ужасом осознавая, что на этот раз всё происходит на самом деле. Разорвать бредовую петлю сновидения ему никак не удавалось.

Толяну тоже пришлось несладко. Он вдруг обнаружил, что всё его тело заросло какими-то перьями, наподобие птичьих. Мало того, что они торчали из самых неподходящих мест, так ещё и оказались разноцветными. Допустить, чтобы кто-либо из знакомых увидел его в таком неподобающем оперении, он не мог. Оглядевшись по сторонам, он украдкой стал выдёргивать перья, на месте которых тут же вырастали новые.

Ужас! Ужас!

И только Шнырь с Атиллой не спали в эту ночь. Они готовили список отряда. Шнырь, вооружившись линейкой, расчерчивал на столбцы и строки белые листки, а Атилла подавал ему остро заточенные карандаши. Горела настольная лампа, деликатно повёрнутая к стене. Поскрипывали зубы, раздавалось невнятное мычание.

Около трёх часов ночи, выполнив до конца эту нелёгкую работу, приятели вышли из комнаты и двинулись по коридору, приступив к осуществлению второго этапа замысла.

Они заходили без стука в двери, не запертые на замки, и барабанили пальцами в остальные, изобретая по ходу какой-нибудь сложный ритм. Давно замечено, что на обычный стук люди реагируют подозрительно, но стоит только подойти к этому делу творчески, как перед вами раскрываются самые невероятные тайники.

– Что? Где? Кто? – реагировали спросонья студенты.

– Тут расписаться надо, – говорил Шнырь.

И большинство не задавало никаких дополнительных вопросов, ставя закорючку напротив своей фамилии, на которую услужливо указывал им Атилла. Но попадались и такие, которые умудрялись спросить:

– Зачем?

– Родина в опасности, – отвечал Шнырь, и тут уж сомнений ни у кого не возникало.

Попался лишь один уникум, который внимательно прочитал бумажку и сказал:

– Отказываюсь.

– Почему? – спросили Аркашу друзья.

– У меня личные объективные причины, – признался тот.

Примерно к половине пятого утра обход завершился. Друзья просто валились с ног от усталости, но Атилла не поленился и вручил драгоценный документ лично Ване Жилкину, отыскав комнату, где тот остался ночевать.

– Вот список, – торжественно поведал Атилла плохо соображающему командиру. – Береги его. Спрячь куда-нибудь подальше. Лучше всего – у себя дома. А то тут мало ли что, в общаге-то.

Ваня машинально засунул бумагу под подушку и снова вернулся ко сну. Но последние слова Атиллы не растворились в глубинах Космоса – они прочно осели в Ванином подсознании, так что за судьбу документа переживать не стоило.

Точно так же, как и за остальных бойцов.

– Что это было? – спрашивали студенты поутру, вспоминая неясные силуэты у своих кроватей.

Узнав правду, некоторые из них впадали в панику, некоторые не верили, но и те, и другие смирились с неизбежным. Информация о стихийном отряде, на удивление, не просочилась за пределы здания.

Глава 19. Перекупщик

Очкарика с мутным взглядом, который так удачно попался тогда на пути нашей авантюрной парочке, звали Фарой. Погоняло это он получил за одноглазие, прикрытое линзами, и яркий импортный фонарик, который неизменно носил с собой, чтобы даже темнота не могла помешать осуществлению его сомнительной деятельности.

В городе его знали абсолютно все. И не удивительно, ведь он каждый день торчал у дверей ювелирного, предлагая населению альтернативные услуги в сфере покупки и продажи побрякушек. Несмотря на единственный глаз, он безошибочно определял в подошедшем клиента, и мог рассказать ему прошлое, будущее и настоящее не хуже самой отпетой цыганки. К нему обращались те, кто хотел продать свои ценности подороже, если государственный прейскурант на скупку драгметаллов не отвечал их запросам. А Фара мог накинуть на товар десятку-другую с ходу, и с деньгами никогда не жульничал.

Находились, правда, такие, что недовольно ворчали при виде коммерсанта и норовили испортить ему биографию.

– Развелось спекулянтов! – говорили они и звонили в милицию.

Иногда вслед за этим приезжал наряд и забирал Фару в отделение. Но на следующий день он, как ни в чем не бывало, снова стоял на своём посту и обихаживал нуждающихся.

Секрет успеха его предприятия заключался в отсутствии конкуренции и правильной организации тылов. Во-первых, он ещё до того, как ушёл на заслуженную инвалидность, официально работал кочегаром в котельной. Так что статья за тунеядство ему не грозила. Во-вторых, начальник районного отделения милиции регулярно получал от него плотные конверты с отчётами о проделанной работе.

Не обручальными кольцами едиными промышлял Фара. Ему приносили и полуфабрикаты в виде золотого песочка, и с валютой баловаться доводилось. Не брезговал он и ростовщичеством, заменяя собой и банк, и ломбард одновременно. В общем, хватало всем, кто с этого кормился и прилагал усилия, чтобы оно и дальше процветало.

Ни денег, ни товара он никогда сам не носил, а поручал это дело своему напарнику – лилипуту Жоре, с отличием закончившему цирковое училище. Жора появлялся только в финальной сцене, после тщательной проверки чистоты поля, всегда готовый к какому-нибудь фокусу. Если бы и нашёлся желающий, то вряд ли бы ему удалось поймать таких талантливых артистов с поличным.

Поэтому недоумение и гнев Фары по случаю дерзкого налёта не поддавались описанию простыми словами. С наглостью необычайной его раздели в собственном логове, охраняемом уважаемыми людьми. Сбили их с толку огнями этими бенгальскими. Видать, психологи, мать их! И надо же, как назло, в тот раз предполагалась крупная сделка, отчего Жора загрузился наличными по самый воротник.

Едва они с партнром выбрались из сугроба и убедились, что нападавшие бесследно исчезли, Фара помчался звонить.

– Михалыч? – сказал он в трубку. – Нужно встретиться. Беда.

В детском кафе «Лакомка» он занял отдельный столик и стал ждать.

Мужчина, пришедший на стрелку, был представительного вида, хотя и без формы, потому как старался свои отношения с известным городским спекулянтом не афишировать. По той же причине воротник пальто он держал поднятым, а лицо как бы невзначай прикрывал рукой.

– Что там у тебя стряслось? – недовольно поинтересовался он.

– ЧП, – ответил Фара и пересказал в красках уже известную нам печальную историю.

Михалыч, однако, повёл себя несколько чёрство по отношению к товарищу.

– Занятно, – отозвался он. – Только я никак в толк не возьму, какого хрена ты меня сюда вытащил.

– Да ты что! – опешил Фара. – Хочешь сказать, что на жаловании у меня не сидишь?

– Э, нет. – Михалыч погрозил ему пальцем. – Такого уговора у нас не было. Я тебя от милиции защищать должен. От прокуратуры. А не от таких же преступников, как ты сам. Дело закрыть, притормозить. Позвонить, кому нужно. А это – чисто ваши разборки, и меня ты в них не впутывай.

Фару такой ход мыслей партнёра нисколько не вдохновил.

«Торгуется, старый козёл, – подумал он. – Не иначе, тарифы повысить собрался».

Официантка принесла мороженое, и Фара принялся его нервно уничтожать, не обращая внимания на неубедительные вкусовые качества. Словно лопатой орудовал, а не ложкой.

– А много взяли-то? – вкрадчиво осведомился Михалыч.

– Много, – вздохнул Фара. – Боюсь, в этом месяце гонорары кое-кому придется урезать.

Михалыч осклабился.

– Это ты себе урезай, юноша. Меньше клювом щёлкать будешь. У тебя – сдельщина, а я – на окладе. И так будет всегда.

Обидные слова говорил он, но Фара старался душить в себе рвущиеся наружу эмоции. Они помолчали минуту-другую, после чего Михалыч немного смягчился, видимо, произведя кое-какие расчёты в голове.

– Ладно, – сказал он. – Сердце у меня доброе. Посмотрю, что можно сделать. Запрошу данные о побегах. Проверю, не откинулся ли кто из отмороженных. Но, сам понимаешь, только после праздников. У нас сейчас такая круговерть.

– По горячим следам бы, – сразу заныл Фара. – Уйдут.

– Никуда они не денутся, – возразил Михалыч. – Помяни моё слово: засядут голубчики на дно и переждут. Я вашу породу знаю. А как решат они, что пора, тут мы их и накроем.

– Так-то оно так, но если пропьют они бабки, что потом?

– Если их так много, как ты говоришь, то не успеют.

Михалыч поднялся со своего места, закутываясь обратно в пальто, и положил на стол пятрку.

– На вот, – съязвил он. – Рассчитаешься за мороженое. У тебя ведь теперь денежные затруднения.

Пришлось стерпеть и эту пакостную выходку. Ради высокой цели.

А по окончании выходных, как мы уже знаем, грянул гром. Фара на всякий случай звякнул Михалычу с вежливыми напоминаниями о долге, но был послан в самой резкой форме.

– Да ты что, не видишь?! – наорали на него. – Тут такое творится! Сижу, как на вулкане!

Фара разумом-то понимал, что к чему, но душа его ныла и беспокоилась: «Уйдут! Уйдут черти проклятые! А всё из-за него, из-за этого чудовища с бровями!»

Он не любил Брежнева, и нелюбовь эта уходила корнями глубоко в прошлое.

Ещё будучи несмышлёным карапузом, Фара подавился клочком газеты «Правда». Если бы не расторопность родной бабки, доставшей пальцами бумажку чуть ли не из желудка, лежать бы ему сейчас на кладбище имени Макаренко. На злополучном листке содержалось решение Пленума ЦК КПСС, который объявил Брежнева новым Генеральным Секретарём взамен волюнтариста Хрущёва.

С тех пор их отношения претерпевали изменения только в худшую сторону. В начале семидесятых Брежнев торжественно разрезал почётную ленточку на пуске автозавода в Тольятти, а отцу Фары, как передовику производства, вручили талон на вожделенные «Жигули». Собрав все сбережения и заняв недостающую сумму у знакомых и родственников, они совершили заветную покупку. Но радость их длилась недолго. Поехав в лес за грибами, они застряли в гигантской луже, просидев без еды и бани целых два дня, пока болото не высохло. На обратной дороге Фара прищемил в дверях палец, и уставшее семейство поехало в больницу вместо дома – зашивать какой-то разрыв. На полдороги в авто заклинило двигатель, и они окончательно запутались в долгах, пытаясь реанимировать этот металлолом.

Но мерзкий старикашка и на этом не успокоился. Он объявил новую ударную комсомольскую стройку – БАМ, куда отец немедленно отправился зализывать финансовые раны. Сначала он присылал переводы и писал, что живёт в палатке и потому не может пока забрать семью с собой. Потом вся почтовая корреспонденция разом прекратилась, и в один прекрасный день мать получила телеграмму – вызов на телефонные переговоры. Отец сообщил ей лично, что нашел другую – молодую и озорную – и что намерен искать развода. Фара видел его ещё только один раз, когда тот приезжал на суд.

После этого поворотного события достаток в семье испарился окончательно. Не помогали ни скудные алименты, ни кража булочек в магазинах самообслуживания. Фаре приходилось донашивать одежду старшего брата, что вызывало насмешки одноклассников и причиняло жгучие раны самолюбивой натуре. Тогда-то и зародились в его душе первые идеи личного материального обогащения.

Он стал мыть подъезды жилых домов, собирая в конце месяца по рублю с каждой квартиры. Начав с одного подъезда, он быстро довёл их количество до десяти, пока его не осенило, что главным в этом бизнесе является вовсе не процесс уборки, а обладание прибылью. Тогда он запер ведро и швабру в чулане, а вместо них завёл толстую тетрадку и карандаш. С этим простейшим реквизитом он обошёл целый микрорайон и пощипал доверчивых граждан. Люди охотно расставались с рубликами «на уборку», как правило, не зная в лицо настоящего исполнителя. Только пару раз ему надавали по шее, разоблачив обман, но за такие деньги он соглашался получать тумаки и дальше.

А Брежнев, тем временем, продолжал зверствовать, вынеся на всеобщее обсуждение проект новой Конституции. Процесс коснулся и класса, где учился Фара. На невинный вопрос учительницы, что бы он хотел привнести в документ, Фара произнёс речь о свободном предпринимательстве и пользе прибавочной стоимости, за что его вызвали на педсовет. Идеологические их разногласия оказались настолько велики, что Фара бросил школу и устроился кочегаром, вынашивая замыслы противоборства беспощадной системе и её тупому руководителю.

И, наконец, самое последнее преступление Брежнева перед Фарой заключалось в лишении его зрения. Едва загремели залпы в Афганистане, Фаре стукнуло восемнадцать лет. Для себя он давно решил, что не пригоден для строевой службы, но у Советского государства имелось другое мнение на этот счёт. Началась массированная бомбардировка повестками, и умные люди посоветовали Фаре стать инвалидом.

Изучив все возможные варианты откоса, он остановил свой выбор на отсечении указательного пальца правой руки, ответственного за спусковой крючок. Операцию наметили провести в кочегарке. В качестве анабиоза ему дали выпить два стакана спирта. Хирурги тоже не отставали от пациента, поэтому ничего удивительного – когда Фара стал сопротивляться, осознав весь ужас принятого по трезвости решения, товарищи совершенно случайно лишили его глаза. Тем же самым инструментом, которым собирались пилить палец. Палец, кстати, удалось спасти.