Текст книги "Уроки переносятся на завтра (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Фара?! – удивилось оно.

А, ну да! Парень, который периодически таскал ему всякое ширпотребовское барахло. С алкоголиков, валяющихся на улицах, снимал он, наверное, эти побрякушки. Но сейчас не время разбираться с его поставщиками.

Фара замычал и задёргался, и нежданный гость распеленал ему рот.

А всё получилось до безобразия просто. Кастеляна Вову съедало любопытство. Он мучился догадками и порывался проникнуть в чужую тайну, что бы это ему ни стоило. И вот в один из таких приступов, он спустился на первый этаж, осмотрелся по сторонам, как будто не ему принадлежала эта комната, и зашёл внутрь.

Зрелище опутанного верёвками узника поразило его на столько, что он даже не сразу признал в нём известного в городе спекулянта, к которому он сам периодически обращался за помощью.

– Развяжи!

– Фара, кто тебя так?

– Потом расскажу.

Вова стал ослаблять хитрые узлы, но вдруг остановился.

– А это... Атилле я что скажу?

– А ты здесь причём?

– Ага. Понял.

По окончании спасательной операции, Фара размял опухшие руки и пощёлкал челюстью, проверяя её работоспособность. Похлопал себя по карманам и затем пошарил по ним, ничего не найдя. Осмотрелся вокруг, но кошелька так и не увидел. Возможно, враги обчистили его, пока он пребывал в забытьи.

– Три рубля есть? С процентами вечером отдам.

Вова достал из кармана трёшку.

– Посмотри, в коридоре никого?

Вова выполнил и эту несложную просьбу.

– Никого.

Фара метнулся к выходу, желая только одного – побыстрее вырваться из здания общаги. Однако он успел шепнуть на прощанье грустному от сомнений кастеляну:

– Я никогда не забываю ни плохого, ни хорошего. Держи язык за зубами.

– Само собой.

Глава 41. Ассорти

Чудесное избавление Фары состоялось ближе к вечеру, но до того момента произошли ещё некоторые события, просто-таки достойные передовицы. На первый взгляд, они никак не были связаны между собой. Но только на первый взгляд...

Не сказав никому ни слова, Аркаша поехал в аэропорт. Давку возле окошечка кассы он преодолел, размахивая в воздухе листком бумаги.

– Я по телеграмме! – кричал он, чтобы оправдать опасные движения острых локтей.

Кассирша приняла «телеграмму» из Аркашиных рук, которую он лично изготовил прошлой ночью при помощи клея, ножниц, и старой газеты. И выписала билет до Барнаула. Там у Аркаши проживала единственная, кроме матери, родная душа – мамина сестра, приходившаяся ему, стало быть, тёткой.

Однако поступил он с ценным билетом в высшей степени странно.

– До Барнаула желающие есть? – обратился он народу.

– Есть! – раздалось в ответ, и десяток измученных граждан посмотрели на него с неумирающей надеждой.

Счастливчиком стал паренёк, примерно одинакового с ним возраста и с похожими чертами лица.

– Держи. – Аркаша протянул билет, собственный паспорт и короткую записку. – Документ вернёшь по этому адресу, когда прилетишь.

– А деньги?

– Это подарок.

Пока обескураженный паренёк размышлял, нет ли здесь подвоха, Аркаша дотолкал его до калитки, где началась регистрация.

– Спасибо! – только и успел сказать парень, засасываемый человеческим потоком в амбразуру накопителя.

– Не за что!

Аркаша убедился, что клиент успешно миновал паспортный контроль, и быстрыми шагами вышел из здания.

Доехав на автобусе до вокзала, он сел на поезд, идущий во Владик, договорившись мимо кассы с проводником.

***

Лёха решил помыться в душе.

В общаге их имелось аж два: мужской и женский. Понять, какой из них какой, удавалось только после посещения. Обычно входящий осматривал висящую в предбаннике одежду и делал соответствующие выводы. Бывало, что ошибочные. Правда, моющихся отлично скрывал друг от друга густой пар, получаемый из смеси кипятка и холодного воздуха, сквозящего через разбитые окна.

Лёха удостоверился, что в душе никого нет, разделся и прошлёпал в моечную, ступая по щиколотку в воде, которая стояла здесь всегда благодаря засоренным стокам. Немного поиграл с кранами, чтобы добиться комфортной температуры, и встал под колючие струи – распарить тело.

Начал он классически – с головы. Хозяйственное мыло легко вспенилось в его курчавой шевелюре и потекло белыми потоками по спине. Лёха взбивал его ногтями и ухал, как молодой филин. Поэтому он не сразу обратил внимания на странный плюх, раздавшийся где-то сбоку.

Звук, к счастью, повторился ещё пару раз, и тогда Лёха спросил, будучи не в состоянии видеть глазами:

– Кто это?

Ему не ответили. И только снова: плюх, плюх.

Пришлось раньше намеченного времени удалить с лица пену. Вооружённый вновь обретённым зрением, Лёха повернулся в том направлении, откуда доносился звук и замер.

На полу, по горло в мутной воде, сидела жаба и плотоядно изучала Лёхины мускулы. Её не совсем обычный ярко-синий окрас был пугающе дерзок. Размером же она превосходила небольшую собаку, такую, как болонка, например. Приглядевшись к существу повнимательней, Лёха заметил два ряда острых белоснежных зубов, украшающих пасть.

Жаба слегка подпрыгнула, сделав маленький шажок в сторону окаменевшего студента, и он понял, кто являлся источником этих странных плюхов. Со всей отчётливостью он вдруг осознал, что от его дальнейших действий зависит не только его собственная судьба, но и, возможно, судьба всего человечества.

Он оглянулся вокруг и, не найдя ничего более подходящего, выдрал из стены железную сетку для мыла. Жаба нервно сглотнула.

«Пистолет бы мне сейчас!» – подумал Лёха и резко швырнул железяку в чудище.

Раздался пронзительный визг, переходящий в поскуливание – жаба бросилась наутёк.

Теперь настал Лёхин черед играть бицепсами и демонстрировать клыки. Издав воинственный клич, он ударил ногой по перегородке между кабинками, зная, что она едва держится на своём месте. Кусок крашеной жести обрушился на жабу всей своей мощью.

Минуту-другую Лёха не осмеливался предпринимать никаких новых действий. Затем осторожно подобрался к упавшему листу и приподнял его. Под ним ничего не оказалось, если не считать круглого сточного отверстия, в которое с шумом уходила вода.

Лёха вернулся под душ к прерванному жабой занятию и довершил его в привычном ритме.

О случившемся он решил никому не рассказывать.

***

Раис Киямович находился у себя в рабочем кабинете, когда раздалась трель телефона прямой правительственной связи. Он вздрогнул от неожиданности и с замирающим сердцем взял трубку.

– Беляев слушает, – произнёс он.

– Здравствуй, Раис! – сказала трубка.

– Доброго дня! – отозвался он, не узнав голоса.

– Как самочувствие?

– Спасибо, всё в порядке.

– Как семья?

– Все живы и здоровы.

– Рад за тебя.

«Да кто же это, чёрт побери, такой! – разозлился Раис Киямович. – Ещё минуту – и он меня раскусит!»

– Слушай, – продолжила трубка. – Дело к тебе государственной важности.

Далёкий собеседник сделал намеренную паузу. Для пущего эффекта. И он его достиг. Беляев выдвинул ящик стола и пошарил в нём рукой в поисках коробочки с валидолом.

– Ты любишь свой город?

– Конечно! Как не любить? Каждый день с утра до вечера прилагаю все усилия, чтобы...

– Это я знаю. А название его тебе нравится?

«Здесь какой-то подвох», – подумал шестой орган Раиса Киямовича, и он решил ответить уклончиво.

– Название очень хорошее, но бывает, что люди на почте жалуются: длинное слишком. Иногда на конверте не хватает места.

– Значит, тебе понравится новость.

«Да не тяни же ты! Палач!»

– Будем твой город переименовывать. Сегодня принято соответствующее решение Политбюро.

– Куда переименовывать?

– Не куда, а во что. Сам догадаешься или подсказать?

Раис Киямович, находясь в полуобморочном состоянии, попытался собрать в кулак остатки своей воли, но сознание неумолимо ускользало от него.

– Не могу знать, – прошептал он.

– Эх, ты! – укорила его трубка. – Брежнев – вот новое название города. Смотри телевизор и готовь необходимые мероприятия. Если нужна какая-нибудь помощь, звони своему коллеге в Теучежск. Он знает, что делать.

И трубка дала отбой.

Вопрос, кто звонил ему, мучил Раиса Киямовича всю оставшуюся жизнь, героическую и полную приключений.

Глава 42. Вечно живой

Единственный на весь второй этаж телевизор стоял в 226-ой. Серега лично откопал этого дедушку советского приборостроения по кличке «Неман» на помойке и реанимировал, хотя годков ему стукнуло никак не меньше двадцати. Пришлось заменить почти все лампы и электролиты, перепаять кое-какие провода, почистить от грязи платы. И ящик ответил чёрно-белой благодарностью.

Он исправно показывал футбольные матчи и телевизионные премьеры мэтров отечественного кинематографа. Устами Сенкевича призывал к путешествиям и приключениям. Воспитывал посредством «Абэвэгэдэйки» и «Международной панорамы». Бодрил с помощью «Служу Советскому Союзу!»

Но сегодня в задачу многоопытного телека входило совсем другое. По обоим центральным каналам вместо сообщений о перевыполненных пятилетних планах, повышенных надоях и угрозах со стороны неугомонных империалистов, шёл репортаж прощания с Леонидом Ильичом на Красной Площади. Миллионы наполненных слезами глаз внимали зрелищу и причитали, как будто и не они вовсе при жизни генсека острили над его дикцией и манией к длинным речам. Рискнём даже предположить, что именно в этот день он находился на пике популярности и славы, а не тогда, когда руководил освоением Целины или защищал широкой грудью Новороссийск. К тому же, смерть совсем не испортила его – в гробу он выглядел даже несколько свежее.

Пронзительная музыка какого-то талантливого композитора бередила и без того кровоточившие души многочисленных иностранных делегаций. Тяжёлые слезы катились из глаз Индиры Ганди. Из последних сил крепился Эрик Хоникер. Вздыхал Тодор Живков. Близки были к обморокам и Янош Кадр, и Войцех Ярузельский. Ясер Арафат беззвучно шевелил губами, посылая проклятья израильским оккупантам. Коля Чаушеску держал наготове пилюлю валидола, как рыба, хватая губами воздух. Бледный Бабрак Кармаль облокотился на Густава Гусака, который и сам едва стоял на ногах. И только вице-президент США Буш держался молодцом и обменивался мнениями с Перцем Де Куэльяром.

226-ая не просто кишела народом, она трещала по швам от переполнения. В поисках прямой траектории до экрана студенты висели друг на друге, образуя какую-то невероятную пирамиду, напоминающую пчелиный рой, выпавший из улья.

Бесконечный людской поток струился мимо гроба: пролетариат, трудовое крестьянство и вездесущая интеллигенция, скорбно смяв в руках шапки, бросали прощальные взгляды на Ильича.

– А почему его не в Мавзолей? – раздался голос Деда Магдея.

– Да, кстати?!

– Не дотянул до уровня Ленина, – догадался ББМ.

– Нет, просто там места на двоих не хватило, – слукавил Атилла, будучи прекрасно осведомлённым, что это не так.

– А я думаю, это он сам так попросил, – изрекла Юля. – Из скромности.

– Воля умирающего – закон, – поддержал её Железный.

Все покивали, соглашаясь.

– А я вот ещё чего не понимаю, – продолжил интригующую тему Шнырь. – Почему гроб, а не урна с прахом?

– Так ясное же дело, – отозвался Серега. – Это гуманнее.

– Не скажи, – возразил Шнырь. – Покойнику уже все равно, а крематорий – это как бы более высокая степень почёта.

– Каким боком?

– А таким, что в урне бы его в стену положили, а там – и Крупская, и Гагарин, и...

– Завенягин, – перебил его Атилла.

– Кто?!! – вскричали студенты.

– Авраамий Павлович, – пояснил тот. – В наших широтах уважаемым человеком считался. До сих пор о нём легенды ходят. Рассказывают, на медведя с голыми руками ходил. Крепость, а не мужик.

– И что, за это его в Кремль? – не поверил Серега. – Тогда Железному там место точно обеспечено.

Раздался неприличный гогот, и Деду Магдею пришлось вмешаться, чтобы восстановить атмосферу, подобающую моменту.

– Тише, вы! Самое интересное пропустим.

Он, как всегда, оказался прав. На экране произошло кардинальное изменение сюжета. Поток скорбящих прекратился, а вместо него появились, если можно так выразиться, профессионалы, которые очень ловко вынесли гроб на улицу и установили на артиллерийский лафет, по случаю оказавшийся рядом. Мощный БТР потянул за собой его и всю процессию.

Поражало количество венков, но ещё больше – награды. Эти бесчисленные алые подушечки, утыканные орденами и медалями, которые Леонид Ильич с таким трудом собирал по белому свету. Их несли генералы и адмиралы, призванные на помощь со всех концов страны. Говорят, что их даже не хватило, поэтому срочно пришлось повысить в званиях человек двадцать. А то и тридцать.

Чеканный шаг офицеров, нёсших гроб, звучал в унисон с пульсом зрителей. Студенты, как никогда прежде, осознавали себя частицей истории, ощущая её воспалённое дыхание на собственных затылках.

– Да! – вздохнул ББМ. – Таких людей теряем!

– Прорвёмся, – успокоил его Серега. – Мать говорила, что когда Сталин умер, тоже все думали – каюк.

– Ну, ты сравнил!

Процессия остановилась у Мавзолея, и члены Политбюро взошли на трибуну, чтобы выслушать поминальную речь Юрия Владимировича.

Он вкратце напомнил слушателям о заслугах Леонида Ильича перед народом планеты и призвал ещё сильнее сплотиться вокруг КПСС и её Центрального Комитета. А потом, по завершении траурного митинга, они приступили к тому, зачем, собственно, сюда и пришли.

Студенты ревностно следили за каждым шагом погребальной команды и делали критические замечания по её адресу.

– Что за прикид? – заметил Серега, ткнув пальцем в двух типов, возившихся около ямы. – Одеты, как зэки.

– Что-то такое есть, – согласился с ним Шнырь. – Знакомая форма.

Наметилась новая ветвь обсуждения, но тут эти безрукие уроды уронили Леонида Ильича в яму, выпустив полотенца. Раздался грохот*.

* Историки утверждают, что на самом деле ничего такого не было. Просто в момент опускания гроба раздались залпы орудий.

– Они что там, совсем обалдели?! – выругался Дед Магдей.

Но его праведному гневу не дали развиться. Родственники и близкие бросили по горстке земли, заиграл гимн, а заводы и фабрики по всей стране включили тоскливые протяжные гудки. Всепроникающий звук доносился из телевизора и, казалось, даже нёсся из космоса.

Кто-то догадался открыть форточку, и с улицы в комнату, со скоростью триста шестьдесят метров в секунду, полились волны. Студенты по очереди высовывались наружу, чтобы убедиться – никакой подделки, гудят по-настоящему.

Последняя щепоть земли легла на холмик, и в наступившей тишине заиграл гимн Советского Союза. А со стены за своими собственными похоронами наблюдал Леонид Ильич, изрядно потрёпанный, но обрамлённый свежей чёрной рамкой.

Затем смолкла и музыка.

– И чо теперь? – озадачил присутствующих Дед Магдей.

Глава 43. Социалистическое соревнование

Серый «жигуленок» остановился на подъездной дороге, чуть поодаль от тропинки, прорубленной дворником, которая вела прямо к дверям общаги. Над сиденьями возвышались пять мужских голов, непокрытых шапками. Выходить никто не спешил, работающий двигатель продолжал монотонно потрескивать на холостых оборотах. Через пару минут к ним подкатила ещё одна машина, как две капли воды похожая на первую, и вслед за этим откуда-то из-за угла выбежал человек, призывно размахивая руками. Только после этого они решились, наконец, выбраться наружу.

Оказавшись на свободе, Фара со всех ног помчался к автобусной остановке. Но не затем, чтобы навсегда скрыться от тяжёлых рук Атиллы, как на его месте поступил бы любой благоразумный человек. Нет, он нашёл исправный телефон-автомат и набрал заветный номер. Михалычу потребовалось менее получаса на комплектацию оперативной группы, ещё пятнадцать минут заняла дорога.

Милиционеры облачились в разнообразные гражданские одежды – как вы понимаете, для отвода глаз, чтобы не поднимать раньше времени панику. Её и так будет предостаточно, когда начнётся. Михалыч тоже замаскировался, но только наполовину – он одел финскую тёплую куртку поверх форменного кителя.

– Где? – сразу принялся он выполнять обязанности командира группы.

– На втором этаже.

– Чёрный ход есть?

– Есть, но он заколочен гвоздями.

– Лестниц две?

– Да.

– Значит, так, – решил Михалыч. – Как зайдём внутрь, разделимся на две группы. – Он рубанул рукой, показывая, как. – Вы – налево по лестнице, мы – направо.

Действия милиционеров были продуманы и выверены до мелочей. Помешать осуществлению правосудия могло только землетрясение или падение метеорита. Но они и представить себе не могли, что ровно в ту же самую минуту, хотя и с противоположной стороны, к общаге грозно шагала многочисленная ватага уроженцев Тбилиси и его окрестностей. Возбуждённые предстоящим боем, они уже сами по себе являлись и огнестрельным оружием, и боеприпасами к нему. Поэтому грозные окрики переодетой милиции с требованием пропустить их вперёд вызвали бурю негодования.

– Слушай, ты сам козёл! – сказал кому-то Морис в ответ на грубость, и эта фраза послужила сигналом к кулачному бою.

Как и следовало ожидать, техническое превосходство оказалось на стороне милиции. Горные братья брали числом и характером. Ни те, ни другие не спешили пока доставать более весомые аргументы. То ли в пылу борьбы, то ли боясь спугнуть добычу, за которой пришли.

Зрелищность поединка потрясала – это вам не драка малолетних шалопаев с помощью реек, вырванных из штакетника. К стёклам прилипли любопытные студенческие лица.

– Как бы наши птенцы не улетели раньше времени, товарищ майор, – сказал плотный мужчина, сидящий за рулем черной «Волги», незаметно припаркованной под заснеженным тополем.

– Есть такая опасность, – ответил тот.

– Что будем делать? Милицию вызывать?

Но майор не успел дать рекомендации своему подчиненному. Один из дерущихся вдруг повалился на спину, сбитый с ног чьим-то беспощадным кулаком. Молния его куртки с треском разошлась, а под тёплым финским мехом обнаружились полковничьи погоны.

– Мент?! – удивился Морис.

– Мент?! – ещё более удивился майор КГБ в «Волге».

– Мент?! – совсем уж удивился Атилла, которому даже со второго этажа удалось разглядеть детали экипировки Михалыча.

– Ноги делать нужно, – мгновенно сообразил Шнырь.

Атилла кивнул и рванулся прочь из комнаты. Правда, действия его выглядели несколько странными, если рассматривать их с точки зрения спасения собственной шкуры. Он ворвался в 228-ую, жильцы которой мирно посапывали на кроватях, схватил знамя отряда, стоявшее в углу, и всучил его обалдевшему Деду Магдею.

– На крышу! Водрузить! – приказал он. – Нас предали!

Старый моряк не заставил повторять распоряжение дважды. Как был, в тельняшке и трико, он впрыгнул в валенки и устремился на пятый этаж, к лестнице с люком, ведущим на чердак.

– А мне что делать?! – подоспел ББМ.

– Предупреди наших!

Без промедления ББМ вылетел в коридор и закричал:

– Облава!

Затем он устремился вдоль дверей, барабаня в них кулаками и сея панику. В большинстве случаев это ему удавалось, но попадались и такие, кто соображал очень туго. ББМ приводил их в чувство пинками, пока не изобрёл способ получше.

На глаза ему очень удачно попался огнетушитель, прикреплённый к стене. Призывно-красный, он манил к себе ББМ уже давно, но всё как-то случая подходящего не представлялось. А тут такое удачное стечение обстоятельств. Выдрав его из стены с многочисленными нарушениями техники безопасности, ББМ откинул рычаг, перевернул цилиндр и ударил белоснежной пеной по разявам, скопившимся в коридоре. Теперь начнут соображать быстрее.

Железный же готовился к осаде. Для этих целей он повалил на бок шифоньер, баррикадируя входную дверь, и наскоро прибил его длинными гвоздями к полу, используя детали от тумбочек. Затем поверх получившейся конструкции он сложил кровати. Не все, правда, а только три. На четвёртую он улёгся сам и стал ждать штурма.

Серега с Лехой мыли на кухне посуду, изображая по замыслу режиссёра, пославшего их туда, невинных овечек, не ведающих о разворачивающихся вокруг событиях.

Окончательным штрихом к картине безумия стал Шнырь, открывший настежь окно и вставший на подоконник с зажженным бенгальским огнем в руке – дань фирменному стилю.

– Живым я не сдамся! – прокричал он, и страстное эхо покатилось по студгородку.

Юля прижалась к груди любимого, всё ещё не веря происходящему.

– Эх! – произнес Атилла. – Мне бы подходящую одежду. Я бы в женщину переоделся. И ушёл. Как Керенский.

В этот самый момент дверь широко распахнулась, и на пороге возникли суровые вооружённые люди в гражданском. Надо сказать, что они успели к тому времени разнять потасовку между милицией и бандой Мориса, и теперь перешли к выполнению собственно плана операции.

– Всем оставаться на своих местах! – предупредили они. – Стреляем на поражение.

– Ну, пора прощаться, – сказал Атилла, награждая Юлю глубоким поцелуем.

И очень вовремя, потому что в следующую секунду на него набросились несколько человек, скручивая руки. Видимо, у них имелись сведения о чудовищной силе здоровяка.

– Что вы делаете, изверги? – заорал Атилла. – Кость сломаете!

Сопротивлялся он, однако, как-то вяло, поэтому нападавшим удалось упаковать великана без лишних хлопот.

Шнырь же почему-то передумал прыгать из окна, и его так же профессионально повязали.

– Так нельзя, чтобы без ордера! – возмутился он.

– Это зависит от ситуации, – возразили ему. – Увести!

Связанных урок подтолкнули к двери, и Юля закричала:

– Не пущу!

Один из оперативников придержал её за плечи, рискуя получить ногтями по глазам. Но она, видимо, смирившись с поражением, села устало на кровать и закрыла лицо ладонями.

Атилла плыл по коридору спокойно, с достоинством, словно гружёная баржа, а Шнырь щедро сыпал ругательствами из «Фени», вырывался и всё норовил убежать. Куда там! Затем, наверное, от бессилия, он затянул грустную песню о том, как по этапу ехали в Сибирь украинские зэки. С ней он и проплыл мимо остолбеневшей Бабаклавы, напоследок успев-таки крикнуть:

– Смотри, Клавка, расколешься – мы тебя из-под земли достанем!

Арестованных на кухне лже-посудомоек – Серегу с Лехой – вернули в комнату. Хитрость не удалась. На них составили какой-то протокол и взяли подписку о не выезде. 226-ая превратилась в импровизированный штаб, куда поочерёдно приводили новых задержанных, обыскивали, протоколили и отпускали восвояси. Исключение составил лишь ББМ, который оказал серьёзное сопротивление противнику, значительно превосходящему его в количестве, и поэтому его отправили вслед за урками, почистив предварительно от излишков пены.

– Больно дерётся, гад! – сообщил один из оперативников, прикладывая к глазу смоченный в воде платок.

Дед Магдей задачу свою выполнил – флаг красовался на крыше минуты три, а то и больше, после чего их обоих сняли. Причём, отодрать друг от друга не смогли. То ли примёрз к флагштоку Дед, то ли высоты испугался, и от того свело его мышцы судорогой.

Да! Железного не сразу удалось выковырять из логова. Прочно он там засел. Дверь искрошили в щепки, потом с шифоньером долго возились – на совесть делала советская промышленность мебель. Железный всё так же лежал на кровати, не шелохнувшись. Читал книжку, позёвывая, перелистывал страницу наслюнявленным пальцем.

Обескураженные студенты наблюдали из окон, как грузят связанных людей в казённый транспорт, неизвестно откуда взявшийся во дворе общаги. Кроме упомянутых уже рецидивистов и ББМ, там оказались все без разбора участники уличной драки, включая Фару и даже Михалыча, который тщетно размахивал в воздухе корочками и грозился неприятностями, пока у него не отобрали удостоверение и не ткнули чем-то твёрдым под дых.

Но вскоре интерес студентов к пейзажу искусственно погас, потому что по комнатам прокатился великий шмон.

– Где оружие? – задавался всем один и тот же вопрос.

Только вы не подумайте, что Серега с Лёхой геройски смолчали под пытками про арсенал. Наоборот, они подсознательно желали поскорее избавиться от него. Но случилось невероятное – на месте железок не оказалось. Куда они могли деться – уму не постижимо!

Перерыли буквально всё: и буфет, и прачечную, и подвал. На чердаке подняли слой стекловаты, кое-где вскрыли полы. Нет оружия! Как в воду кануло!

Выехали на дом к Ване Жилкину, где застали командира за ужином в кругу семьи.

– Да-да, – закивал он гостям. – Я сам собирался к вам ещё вчера. Но мне угрожали. Я могу доказать...

– Разберёмся, – пообещали ему. – Неси улики!

Под взглядами онемевших родителей Ваня вытащил из наспех сооружённого тайника за книгами сложенный вчетверо листок.

– Вот, – еле слышно произнёс Иван и протянул бумажку крупному мужчине, стоявшему к нему ближе всех.

– Что это? – опешил тот

– Список.

– Какой список?

– Отряда.

– Отягчаете, гражданин. Оружие где?

– В общаге.

Чекист строго посмотрел Ване в глаза и обнаружил в них лишь готовность к сотрудничеству. Тогда он деловито развернул бумажку и быстро пробежал глазами по списку сверху вниз. Лицо его потемнело.

– Что ты мне суёшь?

Сквозь выступившие не кстати слёзы Ваня всё-таки смог разглядеть аккуратно разлинованный лист, содержавший в том числе и его подпись. Документ начинался словами:

«Мы, нижеподписавшиеся, перед лицом своих товарищей, Партией и народом, со всей решительностью заявляем, что являемся засранцами, оболтусами и тупыми ничтожествами».

– Товарищи органы! – закричал Ваня. – Это не я! Это Атилла со Шнырем! Они проживают незаконно в общежитии, в 226-ой комнате.

То, что Иван говорил чистую правду, понял бы и ребенок.

Глава 44. Монгол

В нашей правдивой истории настал тот неизбежный час, когда, наконец, должно выстрелить ружьё, всё это время скромно висевшее на стене. Или лучше сказать, загадочно исчезнувшее из шифоньера. На момент обыска в общаге оно, кстати, лежало на багажной полке скорого поезда «Москва-Улан-Батор». Но давайте обо всём по порядку.

После того, как деканат объявил, что в каждой комнате поселится свой монгол, Серега с Лёхой торжественно поклялись, что не будут проявлять к навязанному сверху жильцу враждебных чувств. Чем он, собственно, им навредил?

– Монгольский выучим за так, – предположил Серега. – Потом по распределению за границу можно будет рвануть.

Но на практике оно оказалось гораздо сложнее.

– Как тебя зовут? – спросили новичка.

– Атхуяк! – бодро ответил монгол, ни мало не смущаясь.

Серега нахмурился, но сдержал себя.

– У нас в комнате не матерятся, – пояснил он. – За каждое ругательное слово – десять копеек.

Он показал рукой на стоявшую у входа пол-литровую кефирную бутылку, полную мелочи. Они действительно, хотя и с переменным успехом, боролись с этим отвратительным явлением, косившим ряды будущей интеллигенции. Молодости свойственно ставить высокие цели.

– В общем, мы тебя предупредили. Так как твоё имя?

– Атхуяк! – опять сказал монгол, и Серега слегка позеленел.

– Десятерик сюда клади! – протянул он новобранцу бутылку.

Тот сопротивляться не стал, видя численное преимущество противника и принимая во внимание игру на чужом поле. Монетка дзынькнула о дно.

Трудно сказать, сколько бы ещё длилось это издевательство, если бы в тот момент в комнату деликатно не постучали. Открывший дверь Лёха пропустил внутрь свежую парочку граждан дружественной Монголии.

– Атхуяк здесь? – спросил один из них по-русски, но с сильным акцентом.

«Это же золотое дно!» – подумал Серега, сообразив, в чём дело, но вслух он сказал следующее, обращаясь к носителю диковинного имени:

– Значит, так. В этой комнате мы тебя будем называть... Чингисханом. И чтобы я не слышал всяких там... Ну, ты, короче, понял. А если эти, – он показал рукой на вошедших друзей. – Хотят называть тебя, как они привыкли, то пусть без денег сюда не заходят. Усёк?

– Усёк, – радостно подтвердил их новый сосед по комнате.

Согласно официальной пропаганды монголы приходились советским людям братьями по идеологии. Но братьями исключительно младшими. Деканат не уставал повторять, что они приехали в СССР за передовым опытом, который применят впоследствии, вернувшись домой. Серега с Лёхой честно отрабатывали свою часть общей программы.

– Под кроватью сырое мясо хранить нельзя, – монотонно поучал монгола Лёха. – Для этого существует сетка за форточкой. Или холодильник.

– Стаканы нужно мыть горячей водой, – вкрадчиво подключался Серега. – А то видишь, тут у тебя застывшее сало по стенкам размазано.

– Ага, – кивал ученик.

Удовлетворённый Серега отходил от него на два шага, но потом вдруг резко разворачивался и орал:

– И перестань складывать свои грязные носки ко мне в тумбочку! Ты понял?!

Список дружеских наставлений был обширен. В него входили и вопросы личной гигиены, и студенческий этикет, и особенности быта. Монгол схватывал всё на лету, а если случалось, что притормаживал, его штрафовали внеочередным дежурством по комнате.

В конце концов, приучили его и к европейским стандартам чистоты, и к порядку. И лишь одного сделать не удавалось – объяснить ему, что коммунизм ещё не наступил, и личная собственность всё ещё уважается законами. Из комнаты пропадали тарелки, ложки и прочая посуда, а также карандаши, линейки, резинки... Вместо исчезнувших вещей, правда, иногда появлялись другие, но не всегда они могли заменить собой потерю.

Всё-таки прав Ленин. Народы должны пройти все стадии развития: от каменного топора – до стиральной машинки «Вятка». А Монголия, как писали в учебниках, проскочила этап капитализма. И совершенно напрасно – годков бы, эдак, сто им ещё на мануфактурах попахать, в забастовках поучаствовать, поупражняться на биржах, проникнуться чувством обладания материальными благами.

Как бы то ни было, наши высокосознательные студенты мирились с недостатками товарища, надеясь, что их усилия не пропадут даром и, рано или поздно, им удастся наверстать упущенное историей. Но тут у Сереги пропала его любимая гитара.

На вопросы о сгинувшем бесследно инструменте Атхуяк не отвечал и косил под идиота, чем навлёк на себя дополнительный гнев. Серега словесно облегчился рубля на четыре, выдохся и объявил своё справедливое решение.

– Ключ сюда давай! – скомандовал он. – Будешь приходить только тогда, когда мы здесь. Понял? Нас нет – ты отдыхаешь в коридоре. Мы пришли – постучался, зашёл, сел. Как мышка. Слово лишнее сказал – на десять штрафных минут снова в коридор.

На деле приговор оказался ещё более суровым. Если монгол задерживался вечером чуть дольше положенного, дверь перед ним не раскрывалась вообще. Он стучал и плакал, но бессердечные его соседи по комнате дрыхли и не реагировали на шум. В конце концов, он и вовсе перестал появляться. Так, иногда забегал помыть полы.

Лёд, неожиданно сковавший их отношения, не могли растопить ни страх перед деканатом за самоуправство, ни по случайности найденная гитара, которую вырвали с боем, слегка постаревшую, но всё такую же благозвучную.