Текст книги "Уроки переносятся на завтра (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Ваши билеты!

Фара протянул контролёру приготовленный «двадцатик».

– Я говорю: билеты, а не деньги.

– Ты не кричи, – мягко попросил парня Фара, испугавшись его громкого голоса. – Возьми себе и разбежимся.

– Всё понятно, – резюмировал контролёр и повернулся к коллегам. – Эй! Зайца выводите!

– Зачем выводить? Чуть что, так сразу выводить.

Он вынул из кошелька трёшку.

– На! Хватит на штраф?

– Хватит. Только сначала прогуляемся до автобуса.

– Какого автобуса?

– Вон стоит, – парень показал рукой. – Там тебе квитанцию выпишут.

– Да не нужна мне квитанция!

– Тебе не нужна, а нам нужна. Вставай.

Фару окружили люди с серьёзными не по возрасту лицами. Любопытные пассажиры стали оборачиваться на них, предвкушая скандал.

– Ну, пойдём, раз вы такие несговорчивые.

Парни расступились, пропуская Фару вперёд. И это стало их роковой ошибкой. Едва заяц оказался на улице, он задал стрекача. Догонять его никто не собирался, они только прокричали что-то ему вслед для приличия.

Трамвай тронулся, и Фара побежал за ним по параллельной дороге, очень напоминающей заброшенный тротуар.

Следующие пять минут без преувеличения стали худшими в его жизни. Ноги его то и дело проваливались в какие-то ямы, он увязал в снегу и падал. Дыхание сбилось, шарф норовил затянуться вокруг шеи в тугой смертельный узел.

Нет, соревноваться в скорости с электрическим монстром он, конечно, не мог. Он рассчитывал на то, что парочка не успеет далеко уйти от конечной. И оказался прав. Он увидел их, переходивших улицу прямо напротив кольца трамвайных путей, предназначенных для разворота.

Атилла с Юлей всё так же неспешно спустились с пригорка, миновали здание института и двинулись в сторону общаг.

«Студенты, значит!» – обрадовался Фара, хорошо знакомый с местностью.

Пройдя ещё немного, они свернули во двор, явно нацеливаясь на дверь. Затем исчезли за ней, и Фара остановился, чтобы отдышаться после сумасшедшей гонки и выждать пару минут, для верности. Когда по его подсчётам время пришло, он тоже толкнул дверь внутрь, собираясь выведать у вахтёра (или кто там у них?) необходимую информацию.

Ему показалось, что он налетел головой на гирю. Да так неудачно, что сознание немедленно покинуло его.

– Атиллочка, кто это? – испуганно спросила Юля, склонившись над поверженным врагом.

– Фамилии его я не знаю, но думаю, что он имеет какое-то отношение к нашему будущему.

– Он следил за нами?

– От самого кинотеатра.

– Что теперь будет?

Атилла погладил её по плечу.

– То же, что и раньше. Ты кастеляна Вову знаешь?

– Да.

– Будь добра, сбегай за ним. А я покараулю этого непоседу.

– Сейчас!

Юля умчалась выполнять задание, и Атилла оттащил потерпевшего за ноги в сторону, чтобы он не мешал проходу, усадив спиной к батарее. Сойдёт за подгулявшего, если что.

Вова появился на зов минуты через две, встреченный Атиллой в коридоре – он решил не смущать товарища видом бесчувственного тела.

– Чего звал?

– Ты не одолжишь мне ключи от кастелянской на пару дней? Мне туда кое-что положить нужно.

– Одолжу, – отозвался Вова, изнемогая от любопытства, но также памятуя и о том, что является должником великана. – Только до послезавтра. Мне бельё из прачки принимать.

– Годится.

Когда Фара понемногу стал приходить в себя на полу в кастелянской, Атилла подбодрил его лёгкими похлопываниями по щекам.

– Чем больше я думаю над ситуацией, тем больше она мне не нравится, – сообщил первым делом он. – Отпустить тебя – ты в милицию побежишь. Так ведь? Другой вариант – сменить дислокацию. Но он ещё хуже. Мы здесь нашли столько друзей! Остаётся у нас что? Сделать так, чтобы ты никуда не побежал. Согласен?

– Тебя всё равно разыщут и прикончат, как последнюю собаку. Ты понятия не имеешь, с кем связался.

– С этим трудно поспорить. Следовательно, вариант у нас один – твоя полная изоляция от общества.

Он очень умело, со знанием дела, скрутил Фаре руки за спиной.

– Посидишь пока здесь, а завтра я что-нибудь придумаю. Ужинал сегодня?

– Отвали, гнида!

– Это хорошо. Значит, до утра потерпишь. Кричать собираешься? Привлекать внимание?

Фара молчал.

– Ага. Вижу. Значит, придётся ещё и затычку поставить.

Он оторвал от валявшейся простыни приличный кусок и затолкал его пленнику в рот.

– Так нормально? Не жмёт?

Другим лоскутком он опоясал пленнику голову и завязал узелок на затылке, чтобы тот не смог вытолкнуть кляп языком.

Глава 38. Колымские рассказы

Шнырь размял пальцы рук и похрустел суставами, словно перед упражнениями на турнике. Огляделся. Настольная лампа выхватывала из темноты вдохновенные лица с блестящими от нетерпения зрачками.

– Атилла, ты помнишь Самогонщика? – спросил он.

– Как не помнить? Мы с ним столько леса повалили!

– У нас что, за это на Колыму отправляют? – возмутился Серега.

– О, нет! – Шнырь многозначительно поднял вверх палец. – Всё гораздо сложнее.

Предстоял интересный вечер, и студенты замерли в предвкушении.

– Звали нашего самогонщика Филипп, – начал издалека Шнырь. – Сам он не пил, не курил и был примерным семьянином. Пятеро детей – мал мала меньше. Жена красавица. А зарплаты – сто двадцать инженерных рублей. Ну, у вас это ещё впереди, – подтрунил он слегка над собравшимися. – А тут как-то помер его двоюродный дядя и оставил в наследство... Нет, не кота в сапогах, как подумали вы. А что?

– Самогонный аппарат, – подсказал Лёха.

– Правильно! Отходя в мир иной, он судорожно вцепился в руку Филиппа и прошептал на последнем издыхании: «Береги его, Филя! Он принесёт тебе счастье». И в тот же момент дал дуба. Ну, воля умирающего – закон. Взял Филипп аппарат и поставил дома в сенях, потому что пользоваться им не умел. Полгода, наверное, стоял агрегат без дела. Но тут случилось гостить у них одному дальнему родственнику... Или однокласснику? Уже не помню. Так вот. Увидел он аппарат и изумился: «Экое чудо техники у вас в сенях стоит, а вы впроголодь живёте». И научил он Филиппа нехитрому искусству приготовления зелья. Разные рецепты брашки подсказал: и просто на сахаре, и на картошке, и на свёкле. И объяснил, как из мутной бурды получить прозрачный и благородный напиток. Весь технологический цикл они прошли вместе, бок о бок. Филипп всё запомнил и для верности ещё в блокнот записал.

Уехал родственник, и стал Филлип приторговывать продуктом. Спрос на него оказался сумасшедшим. В магазинах за водкой очередь. На час позже открытия пришёл – полки пустые. А ночью так вообще все заведения закрыты, да и денег на них не напасёшься. Короче, поллитровочки улетали в миг по два рубля за штуку. Он уже стал подумывать о расширении производства, как вдруг – бац! – приходит милиция с обыском. А он, глупый, даже и спрятать-то машину не удосужился.

– Неопытность, – покивал головой Лёха, второй раз за вечер обнаруживая болтливость.

– Да, – согласился с ним Шнырь. – Зелёный он был, зеленее некуда. Хотели ему дать пятнадцать суток, но дети тут начали плакать и за портки его хватать – такой вой подняли! И не выдержало сердце милицейское. Протокол составили, как положено, аппарат реквизировали в пользу государства, а Филиппу объявили строгий выговор с занесением в книгу для предупреждений.

Ушли они, и Филипп задумался, как дальше быть. Только они, можно сказать, стали подниматься на ноги – купили малолетним по велосипеду, жене справили сарафан из ситца – и вот тебе на! Два дня он бродил по комнатам, сам не свой, а на третий день заперся в сарае и сделал новый аппарат. Без всяких чертежей и подсказок. Принцип он давно ухватил – не даром инженер. И к организации процесса он теперь решил подойти со всей серьёзностью. Поставил он цех в огороде, возле забора, в зарослях дикой малины и лопухов. А чтобы дым подозрительный не коптил, провел электричество.

Дела снова пошли в гору. Торговал он осторожно: в руки давал только тем, кого знал лично, или по хорошей рекомендации. Для отвода глаз каждый день ходил на работу, взял там на себя какую-то общественную нагрузку – вроде, распространителя билетов лотереи ДОСААФ – и записался в хор местного дома культуры. Но все эти ухищрения не помогли ему.

Вернулся он как-то домой, а там уже полно милиции и понятых. Вспарывают матрацы, подушки, вёдрами в сенях гремят, обнюхивают кастрюли и бидоны. Жена, понятно, в слезах, но на неё никто внимания не обращает. Закончили они в доме и перешли в огород. Перекопали картошку, хотя ей ещё две недели положено сидеть в земле было, обломали яблони, из сортира даже вычерпали жижу. А потом какой-то умник догадался вдоль забора пройтись. Там-то лабораторию Филиппа и накрыли.

– Эх! Филя, Филя! – сказал ему участковый. – Мы к нему, как к человеку. А он?

Был народный суд. Куча свидетелей, пострадавших. Приехал сам директор трикотажной фабрики, где подсудимый работал – положительные характеристики привёз. Ну, конечно, всех детей жена притащила, теща нарядилась в траур и рваное. Два часа они заседали и постановили дать Филиппу год условно с конфискацией всей алюминиевой и оцинкованной посуды.

– Но он не собирался сдаваться на милость врагу, – предположил Серега.

– Ни за что! – согласился Шнырь. – Он только сделал небольшую паузу. Притормозил. Во-первых, чтобы волны успокоились, во-вторых, чтобы вывести мысли на простор. На новый уровень. В библиотеке целыми днями пропадал, читал классиков...

– Самогоноварения? – не поверил Дед Магдей.

– Ну, что ты! Мы их знаем совсем с другой стороны. Но умный человек, на то он и умный, что сумеет найти то, что ищет. И даже там, где другим кажется, ничего нет.

– Гадом буду, у Тургенева он идею слямзил! – выскочил ББМ.

Серега недоверчиво посмотрел на него:

– Где именно?

– Точно не помню. Но у него же вечно все эти мужики, деревня. Значит, и самогонка.

– Тогда уж, скорее, Гоголь. Или Некрасов.

– Поэт?

– А что ты имеешь против поэзии?

– Ну, не знаю... В стихах про самогон как-то не очень.

– Почему нет? Рифмуется отлично. Самогон – вагон. Помнишь, ехали отец с сыном в поезде? «А по бокам-то всё косточки русские...»

– Иди ты! – ББМ начал сомневаться.

– Или: самогонка – девчонка. «Спрячь за высоким забором девчонку, стырю её с самогонкой!»

– Не спорьте, – вмешался Атилла. – Дайте дорассказать.

– Да. Заткнитесь, – поддержал его народ.

И Шнырь вернулся к тому месту, где его так бесцеремонно оборвали.

– Литературный труд назывался: «В августе сорок четвёртого».

– А! Про разведчиков! – обрадовался ББМ.

– Не столько про разведчиков, сколько про контр-разведчиков, – поправил его Шнырь. – В книге немецкие диверсанты уходили от преследования, постоянно меняя дислокацию. Каждый раз их рация выходила в эфир в новом месте и вела сеанс не более пяти минут. Казалось бы, что общего между самогонным аппаратом и рацией? Но Филипп сумел ухватить из произведения главное: сделать точку передвижной.

На последние сбережения он купил мотоцикл с коляской и оборудовал его для своих целей. Аппарата, как такового, не было и в помине. Он заливал брашку в самодельный радиатор, который нагревался от двигателя, пары выходили через выхлопную трубу, смешиваясь с отработанным бензином, а конденсат капал в специальный пластмассовый контейнер, расположенный в люльке.

Для пущей конспирации он поменял работу и устроился курьером в газету. Он мог теперь безнаказанно разъезжать целыми днями по городу, вырабатывая самогон и не вызывая подозрений. Другим преимуществом нового подхода стало то, что он мог доставлять зелье прямо на дом алкашам, за что брал дополнительные пятьдесят копеек с бутылки. Пустяк, скажете, но вы умножьте цифру на объёмы.

Парковал он мотоцикл во дворе, не стесняясь, а контейнер с жидкостью оставлял в тайнике. В лесу. На-ка, поймай его! Менты с ног сбились, разыскивая аппарат. Раза четыре обыск у них проводили – всё впустую. А коли улик нет, то и суда нет. Показания алкашей не в счёт.

– И как же он попался? – спросил Железный.

– Вот. Тут мы подходим к самой грустной части нашей истории. Погубила его женщина.

– И карты! – пошутил Серега, но получил за это подзатыльник от Юли.

– У парня появились бабки, и не нам его винить за то, что он не сумел ими правильно распорядиться. Он ведь с детства больше десяти рублей в руках не держал. А тут приоделся, расправил крылья, так сказать, похорошел. Ну и, ясное дело, его сразу приметила одна особа. Разрушительница семей. Вот и стал он после работы задерживаться, в рестораны её водить. Дома говорил, что хочет побольше выработать продукции.

Сначала жена ему верила. Да и как не верить: в доме достаток – только что птичьего молока нет, дети сыты-обуты, мебель румынскую купили опять же. Но потом какая-то сволочь про мужа ей всё доложила. Убедиться в том, что это правда, не составило труда. Как увидела она своего суженого на мотоцикле с чужой бабой на заднем сиденье, так и проплакала всю ночь.

А девушка она была гордая, дворянских кровей. Другая бы на её месте в милицию мужа заложила или в местком – за аморальное поведение. Но она задумала их погубить. Выследила маршрут, по которому они каждый день катались, и перед самым их появлением растянула через дорогу прочный канат. Вот они со всей дури на него и налетели.

Кровища кругом, самогонные пары, аж глаза режет. Девица та подлая – сразу насмерть. Как головой в столб вписалась, так душу и отдала. А Филипп живой. Ногу сломал, пару рёбер, а так – хоть завтра снова на свадьбу. И милиция тут как тут. Что, мол, такое здесь произошло?

А супруга подходит к Филиппу и говорит: «Это тебе за твою верность».

Понял он всё, и тут же раскаялся. «Вяжите меня, – говорит он милиционерам. – Я один во всём виноват. Напился пьяный, за руль сел, скорость превысил. Чуете, как разит от меня?»

Не стали они подробно разбираться в этом деле, раз человек сам с повинной к ним в руки лезет. И намотали Филиппу десяток лет строгача. Припомнили ему и условный срок, и первый инцидент с прощением.

Шнырь замолчал, изучая реакцию публики.

– Он до сих пор сидит? – спросил участливо Серега.

– Да. Годков пять ему осталось. Если амнистия не случится. Или наоборот – не вляпается во что-нибудь ещё.

– А семья?

– А что семья? Развелись они. Говорят, бывшая его снова замуж вышла.

– Вот что бывает, – глубокомысленно произнес Атилла. – Когда личная жизнь мешает производственной.

– Что ты имеешь в виду? – напряглась Юля.

И великан засмущался.

Глава 39. Тропою Гамлета

Человек, лишённый душевного фундамента, подобен упавшему с дерева листу, гоняемому ветром. Любое, даже самое лёгкое дуновение, приводит его в смятенный трепет. Кратковременный порыв – и вот его уже несёт в неведомую сторону, безжалостно переворачивая и трепля. Едва он завалится в какую-нибудь укромную щель, как уже в следующую секунду катится по мостовой, отчаянно бросаясь в ноги прохожим.

Ваню Жилкина болтало вторую неделю. Спонтанно возглавив перспективную, как ему показалось, организацию, он тут же стал сомневаться в верности принятого решения. Нет, идея за всем этим стояла неплохая, но он чувствовал, что лодку всё время кренит на бок, заставляя её отклоняться от выбранного курса. В конце концов, её занесло куда-то уж совсем не по адресу.

Путём многотрудных рассуждений Ваня вплотную подобрался к выводу, что руководимое им предприятие в его сегодняшнем виде не имеет ничего общего с оригиналом, под которым он, собственно, и подписывался. Да что там говорить! Оно является опасным. Как для общества в целом, так и для него персонально. Причём, второе беспокоило его намного сильнее, чем первое.

Он вдруг стал замечать вокруг себя странные, если не сказать, подозрительные вещи. В их подъезде, ни с того ни с сего, прорвало трубу отопления, и вот уже несколько дней с ней возились люди в телогрейках. Они много курили и каждый раз, когда Иван проходил мимо них, замолкали, бросая на него косые взгляды. Пахло то ацетиленом, то гарью.

Соседка по площадке врезала себе в дверь новый глазок, крупнее предыдущего раза в два. Судя по всему, она теперь сутками напролет стояла, прильнув к нему. Наблюдала за происходящим. А по ночам строчила отчеты об увиденном. Иначе, как объяснить доносившийся из её квартиры характерный звук печатной машинки?

Отправляясь за хлебом в магазин, Иван часто останавливался по пути и наклонялся, чтобы завязать шнурки – старый испытанный приём разведчика. И один раз ему даже повезло, если это можно назвать удачей – он обнаружил за собой слежку! Какой-то гражданин в драповом пальто попытался спрятаться за угол дома, но подскользнулся и съехал прямо к ногам Ивана.

– Извините! – пробормотал он и тут же торопливо убежал.

Всплески панической энергии то и дело пробегали по дну Ваниного сознания, держа его в постоянном напряжении. Вполне логично поэтому, что оно стало произвольно генерировать разнообразные схемы ухода от ответственности. Скажем прямо, не все они базировались на Христианских принципах.

Лежащий на поверхности вариант чистосердечного раскаяния с одновременной сдачей товарищей всплывал на поверхность чаще других, но Ваня, отдадим ему должное, гнал прочь предательские мысли. Прежде всего потому, что этот подход не гарантировал ему собственной невиновности. Как минимум, его ждали отчисление или исключение. А может, и то, и другое вместе.

Сладкая мысль о бегстве в далёкую страну, где нет органов, будоражила не меньше, но Ваня не был уверен, что она, во-первых, существует, а, во-вторых, что до неё можно добраться доступными видами транспорта. Переход границы с надёжным проводником тоже казался ему весьма утопичным. Разве что записаться в какую-нибудь заполярную экспедицию, где, по слухам, не требуют даже паспортов.

Получалось, что самым благоприятным выходом из сложившейся ситуации была, как ни крути, ядерная война. Она, конечно, несла в себе массу других неудобств, но хотя бы не ставила его перед этим постыдным и мучительным выбором.

«Бред! Какой бред!» – ругал себя Иван последними словами за глупые фантазии и неспособность решать жизненно важные задачи.

«Рассказать всё родителям? Посоветоваться со старыми друзьями? Попасть в больницу?» – лихорадочно перебирал он самые идиотские идеи.

Так продолжалось, пока он окончательно не выдохся. Опустившись в бессилии на диван, он произнёс вслух:

– Ну, и чёрт с ним! Отсижу своё и начну новую жизнь.

Он стал представлять себе, как мать упаковывает ему вещи: тёплые носки, нижнее бельё, шарф... Глаза его моментально затуманились слезами, и сквозь мутную водянистую пелену он увидел образ барака, дымящееся ведро с чефиром, себя, лежащего на нарах. Почему-то с гитарой в руках. Неужели вы не видите, товарищи народные заседатели (или как вас там), что человек полон раскаяния? Он готов искупить, отработать. Чем угодно. Как угодно. Дайте ему шанс! Не губите молодую, перспективную личность! Он не виноват! Это всё они...

Ваня покосился на своё отражение в зеркале и замер. Постойте! Ведь совсем не обязательно доносить до их сведения голую правду. Важно предпринять этот шаг первым. И на правах, так сказать, инициатора попытаться подать всю эту неприятную историю в несколько ином свете. Что если его заставили? Угрожали, пугали?

Так, уже теплее. А что если...

Иван едва не свалился с дивана. Ну, конечно же! Под натиском врага он согласился на эту отвратительную роль, но, будучи верным ленинцем, решил обратить заведомо проигрышную ситуацию к общей пользе. Да! Он внедрился в преступную организацию с тем, чтобы заручиться их доверием и авторитетом, а затем вывести на чистую воду. Он – тайный агент, о котором не знали даже самые компетентные органы. До поры до времени. И вот теперь он созрел. Явился. И не с пустыми руками. Он ждёт инструкций и готов пожертвовать собой ради великой цели.

Иван в возбуждении вскочил на ноги и несколько раз пересёк пространство комнаты.

Действовать! Немедленно! Пока до того же самого не додумались конкуренты.

Одевался он минут двадцать, так как дрожавшие руки не попадали в рукава, отказывались застегивать пуговицы и не могли совладать со шнурками на ботинках. Потом ещё пришлось писать записку для родителей, которая получилась лаконичной и нервной:

«Дорогие мама и папа! В связи с последними трагическими событиями в стране меня вызвали в Комитет. Когда вернусь, не знаю. Не волнуйтесь. Так надо. Ваш сын Иван».

Выйдя на улицу, он сначала попытался схватить такси – дело-то всё-таки государственной важности. И трёшки не жалко. Но постояв с протянутой рукой минут десять, он немного остыл и повернул к троллейбусной остановке.

Там его опять поджидала дилемма. Можно было поехать по кратчайшему пути, через вокзал, но существовал и другой вариант – объездной, через плотину, что занимало минут на двадцать дольше. Подумав, Ваня склонился ко второму. Нет, он не смалодушничал. Просто более продолжительная дорога даст ему возможность лучше подготовить вступительную речь.

Троллейбус подкатил быстро и, о чудо, оказался почти совершенно пуст. Впрочем, чему удивляться? Разгар дня, народ на посту. С другой стороны, очевидные улучшения работы транспорта. Ваня плюхнулся на сиденье в последнем ряду, отскрёб пальцами намёрзший лёд со стекла и растопил получившийся просвет дыханьем, чтобы лицезреть мелькающие столбы, деревья и чёрные сугробы.

Водитель троллейбуса проявил себя настоящим гонщиком. Он трогался с места так, что Ивана вдавливали с сиденье космические перегрузки. А тормозил до того лихо, что зад этой многотонной железной дуры заносило, и колёса ударялись о бордюры. Такая езда несколько отвлекала Ивана от его раздумий. Он даже вознамерился пройти к кабине и сделать замечание. Но водитель опередил его.

– Депо. Конечная, – объявил он через динамики, объясняя тем самым и манеру вождения, и пустой салон.

Иван чертыхнулся про себя, что не заметил стандартной таблички на лобовом стекле: «в депо». Талон зря пробил! Теперь придется раскошелиться на новый.

Выйдя у театра музкомедии, куда его доставил следующий экипаж, он решительно двинулся по улице в сторону пункта назначения – всего предстояло пройти квартала четыре.

У самых дверей он потопал ногами, стряхивая снег, и оказался у знакомого окошечка.

– Добрый день! – произнёс он заранее приготовленную фразу.

И обомлел.

За стеклом, словно в витрине роскошного магазина, сидела Нина – девушка его давней мечты, от которой он сходил с ума в восьмом классе. Предмет его первой любви, бесконечных воздыханий и сладострастных мечтаний.

Она тоже узнала его.

– Ты что здесь делаешь? – даже как-то немного грубовато спросил Иван.

– Работаю. А ты?

– Я?

«Иностранный шпион!» – ехидно крякнул кто-то в Ванином мозгу.

– Да так. Погреться зашёл. – Он дунул на руки, изображая окоченение пальцев.

Теперь настала очередь Нины открывать от удивления рот.

– Здесь не положено, – наконец, сообразила она.

Иван сделал испуганное лицо.

– Правда? Я не знал.

Пока они молчали, через турникет проследовала делегация серьёзных мужчин в ондатровых шапках, махнув в воздухе корочками.

– Попадёт мне, – призналась Нина.

– Понимаю, – отозвался Иван, но с места не сдвинулся и посмотрел ей прямо в глаза. – Что ты делаешь сегодня вечером?

– Не знаю, – растерялась девушка. – Я так далеко свою жизнь не планирую.

– Может, сходим в кино? – продолжал наглеть Иван. – Или в кафе?

Нина кивнула, согласная на приглашение, однако было не понятно, на которое именно.

– Встретимся на Урицкого в семь часов. Возле «Дома одежды». Идёт?

– Хорошо.

– Тогда до встречи!

Иван вылетел на улицу и зачерпнул ладонью снега, чтобы обтереть лицо.

Неожиданный поворот событий спровоцировал его на череду дальнейших нестандартных шагов. Вместо того, чтобы отправиться домой и привести себя в надлежащий вид перед свиданием, он помчался в общагу, разыскал там Шныря и сообщил ему прямо в лоб:

– Снимаю с себя полномочия! Не справился! Не оправдал доверия!

Урка, мирно швыркавший в одиночестве чаёк, ободряюще похлопал его по плечу.

– Что ж. И не такие глыбы крошились в труху под грузом ответственности. Завтра же проведём собрание и рассмотрим другую кандидатуру.

– Завтра?

– А что? Активистов предупредить нужно. Повестку набросать. А то как же.

Шнырь поманил Ивана пальцем.

– Всё прекрасно понимаю. Сам бывал в подобных ситуациях. Но ты не дрейфь. Мы тебе вилки в колёса вставлять не будем.

На том они и расстались, и Ваня вернулся домой, едва успев скомкать и порвать оставленную записку перед приходом матери.

Глава 40. Побег

Ночь, проведённую в кастелянской, Фара квалифицировал для себя как ужасную. Лишённый свободы слова и передвижения, обдуваемый сквозняками через многочисленные щели, он пролежал с открытыми глазами в обществе одеял и простыней целую вечность, разрабатывая план мести.

Воображение рисовало ему центральную городскую площадь возле облисполкома, заполненную возбуждённым народом, в середине которой возвышался помост с установленной на нём плахой. Рослый палач в красном колпаке с прорезями для глаз чинно прохаживался по краю сооружения, поигрывая топором. Его то и дело освещали фотовспышки журналистов местных газет и телевидения, для которых он с явным удовольствием позировал, становясь на колено и обнажая бицепсы.

В партере сидели представители общественности, партийные и хозяйственные работники, заслуженные деятели искусств. Фара находился в их рядах со свежеприколотым орденом на лацкане пиджака, торжественный и невозмутимый. К его уху поминутно склонялся помощник, докладывая о развитии событий.

Наконец, толпа с протяжным охом расступилась, и в образовавшийся живой коридор ступил конвой, ведущий закованного в кандалы Атиллу. Кровоподтёки на его лице свидетельствовали о том, что с ним не церемонились, а рваные лохмотья, заменявшие одежду, едва прикрывали измождённое тело. Ну, да уж не обессудь, голубчик. Преступлениями своими ты породил такое к себе отношение.

Перед самым входом на помост произошла одна безобразная сцена. Атилла резко бросился в сторону, повалив двоих конвоиров, но не для того, чтобы убежать – какое там! Он плюхнулся в ноги к Фаре, вцепившись в ботинок, и принялся покрывать лакированную поверхность поцелуями.

– Умоляю пощадить! – закричал он. – Семья! Дети!

– Нет у тебя никаких детей.

Фара брезгливо оттолкнул его, не вставая с места, и приговорённого тут же подхватили под руки и поволокли обратно.

Палач оживился, стал похрустывать шейными позвонками, разогревая тело, разминать гибкие наманикюренные пальцы. Атиллу силой уложили на разделочный стол...

– А где его сообщница? – вдруг спохватился Фара. – Их ведь должны вместе...

– По закону – не больше одной казни в день, – с готовностью сообщил помощник.

– По какому закону? Где этот закон? Кто его принимал? – начал сердиться Фара. – Михалыч! Скажи им!

Замелькала позолоченная кокарда, но вдруг расплылась, помутнела, и Фара увидел прямо над собой радостное лицо Атиллы.

– Кошмары смотришь, – удовлетворённо констатировал он. – Извини, что прервал. Но у нас неотложные дела.

– Что делать со мной будешь? – только и нашёл, что спросить Фара.

– Ещё не решил, – успокоил его Атилла и любезно развязал руки – чего ему бояться, горилле этакой?

Затем сводил пленника в уборную и накормил в буфете варёным яйцом со стаканом сметаны. Фара жадно проглотил и то, и другое – очнувшийся желудок отодвинул на второй план грустные мысли. Но сытое благодушие не успело распространиться по всему телу.

В дверях буфета показался Шнырь, одарив завтракающих плотоядной улыбкой.

– Зря ты с ним волынкаешься, – упрекнул мягкотелого друга он. – Бритвой по горлу – и концы в воду.

Фара начал икать, и Атилле пришлось купить ему дополнительно компоту.

– Не слушай его. Хотя он и жёсткий мужик, но сердце у него отходчивое. Вот увидишь, к обеду он попросит у тебя прощения и пригласит в ресторан.

– Была охота по кабакам шляться со всяким отребьем! – отозвался Шнырь. – Денег у него взаймы попроси лучше. А то поиздержались мы.

– Я дам, – засуетился Фара, нащупав спасительный лейтмотив. – У меня дома есть.

Шнырь засиял и потрепал его по холке.

– А он неплохой парень!

– Я всегда тебе говорил, – поддакнул Атилла. – В людей нужно верить. – И, обратившись непосредственно к Фаре, добавил: – Мы рассмотрим твоё предложение до вечера, а пока потерпи.

Фару вернули на место и заперли на ключ. Однако на этот раз ему не удалось вдоволь насладиться одиночеством – снова заскрежетал замок, и в комнату зашла давешняя спутница громилы.

«Так вот ты где!» – удивился Фара, вспоминая сон.

Девушка аккуратно закрыла за собой дверь и присела рядом с ним на корточки. Её острые блестящие коленки, торчащие из-под халата, оказались у него перед самым носом. Он даже почувствовал запах мыла, которое ещё совсем недавно снежными хлопьями лежало на них.

– Ты кто такой? – спросила она, освободив рот пленника.

Фара задумался. В любой другой ситуации он без промедления назвал бы фамилию, имя и отчество, но его теперешнее положение к разряду стандартных никак не относилось.

– У меня много денег, – признался он. – Гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Юля нахмурилась.

– У нас чисто финансовые отношения с твоим другом. Поверь. А всё, что здесь произошло – ошибка и досадное недоразумение, – затараторил Фара, боясь, что ещё одного шанса высказаться у него не будет. – Ты объясни ему, что я сожалею о содеянном и прошу прощения. Готов искупить вину. Загладить.

– И даже ценою крови? – уточнила Юля, неожиданно доставая из кармашка халата маленькие ножнички.

По тому, как блестели её глаза, Фара понял, что размер инструмента в данном случае значения не имеет – быть ему слепым попрошайкой на вокзале до конца своих дней.

– Какую пакость ты ему приготовил? – продолжила допрос она, поднося ножницы к его лицу. – Считаю до трёх. Раз!

– Я сам не знаю! – заплакал Фара. – Я увидел вас в кино и пошёл за вами. Машинально. У меня не было намерений причинять вам зло. Я буду хорошим! Я никому ничего не скажу!

Юля промакнула его щеку кусочком простыни.

– Убедительно говоришь, – похвалила она. – А теперь послушай меня.

Фара немедленно напрягся, всем своим видом показывая, что готов внимать и выполнять.

– Если с ним что-нибудь случится, я тебя найду и... Ты не хочешь этого знать, что я с тобой тогда сделаю!

Они немного помолчали. А что ещё можно добавить к уже сказанному? Юля вставила кляп обратно, поднялась и вышла, оставив Фару наедине с новой волной безутешных мыслей.

Сколько времени он пролежал вот так, в полузабытьи, неизвестно. В следующий раз, когда послышался звук открываемого замка, Фара даже не посмотрел в сторону двери – пусть убивают. Пусть делают, что хотят – лишь бы закончилась эта выматывающая душу неизвестность.

– Эй! – раздался какой-то новый голос. – Ты что здесь делаешь?

Фара вяло скосил глаза и увидел какое-то смутно-знакомое лицо.