Текст книги "Уроки переносятся на завтра (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

* Песня группы «Альфа» на стихи Есенина – танцевальный хит начала 80-х.

Атилла взялся за дело, что называется, с места в карьер. Его неповторимый стиль, основой которого, вне всяких сомнений, служил гопак, просто завораживал наблюдателей. Шнырь вторил ему, демонстрируя чудеса гибкости и вдохновенную фантазию.

Едва Игорь объявлял медленный танец, Атилла откладывал в сторону магаданскую хореографию, прижимал к себе Юлю, и они, как все, покачивались в такт музыке, вызывая улыбки окружающих. До поцелуев дело не доходило, но только по причине того, что дежурные преподаватели находились тут же. Они внимательно следили за соблюдением регламента и этических норм

Толян же, едва войдя в помещение, хищно повел носом, наметил жертву и навис над ней в ожидании «белого танца», травя солдатские анекдоты и прикидывая на глаз размеры талии.

Дрожали стёкла, трясся пол, и луна заглядывала в окна и вздыхала, вспоминая молодость.

Глава 12. Всевидящее око

Где-то посередине между вчера и завтра, когда Игорь объявил пятнадцатиминутную паузу, чтобы проветрить помещение, Серега обнаружил в себе сразу два чувства: праздничное послевкусие и тоску по другу, которого он не видел с самого начала дискотеки. В отрывочных воспоминаниях часовой давности Толян не присутствовал вообще, а мысленное обращение к более ранним эпизодам вечера вызывало лишь головную боль.

Серега поднялся к себе в комнату, но и там никого не нашёл, не считая незнакомого существа, безмятежно спавшего на их с Толяном кровати, одетого в весёленькие семейные трусы горошком и крупные роговые очки. Вместо подушки оно подложило под голову ботинок, по всей видимости, не свой, потому что обе ноги его были обуты. Даже Лёха куда-то запропастился и, вопреки обыкновению, не нарушал храпом гармонии хаоса.

Серега вывалился обратно в коридор, обнял стену, размышляя, в какую сторону продолжить движение, но не успел принять никакого решения, как Толян сам появился из-за угла.

– Ты представляешь, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Она кинула меня!

– Бывает, – утешил его Серега, не вполне улавливая сути.

– Весь вечер убил на неё, – продолжал негодовать Толян. – У вас что, все такие?

Серега безмолвствовал.

– Ага, – сообразил Толян, выглядевший более свежим. – Пойдём проветримся.

Обнявшись, они спустились на первый этаж и вышли на улицу, закуривая по сигарете. Там по-прежнему трещал нешуточный мороз, норовя прижечь холодком оголённые части тела.

Толян продолжил жаловаться на судьбу и чёрствость местных дам, а Серега по доброте душевной посоветовал ему обратиться к Бабаклаве.

– Она и опытнее, и сговорчивей, – пояснил он.

– Да пошёл ты! – возмутился Толян, не видя повода для шуточек.

– А давай босиком побегаем по снегу! Я всегда так делаю, когда хреново.

Но довести этот полезный во всех отношениях разговор им не позволили. Из темноты к ним шагнули двое.

– Огоньку не найдётся? – спросил один из них.

– Держи, – ответил Серега, протягивая тлеющий бычок.

При этом он глазами скосил в сторону, чтобы убедиться, нет ли за ними группы поддержки. Вроде бы, никого.

– Бухаете? – спросил как бы между делом парень.

– Да вот. Отмечаем, – легко сознался Толян. – А что?

– Ничего.

Лицо парня показалось Сереге знакомым, но детали их возможной встречи в прошлом были размыты и не очевидны.

– Ладно, мужики. Нам пора, – объявил он и положил руку Толяну на плечо, намекая на отступление.

Но у того спонтанно образовались другие планы на вечер. Видимо, он рассудил так: раз уж не повезло в любви, то можно хотя бы избавиться от излишков адреналина.

– Нет, а в чём дело? – гнусавым голосом пропел он. – Ты на что-то намекаешь?

– Да ни на что, – спокойно отозвался парень.

– Проблемы у тебя какие?

– Да нет проблем.

– Значит, будут, – пообещал Толян и тут же исполнил своё обещание.

Его дерзкий кулак приземлился где-то в районе подбородка незнакомца. Удар получился на твёрдую четвёрку, однако вместо того, чтобы упасть на колени с криками о прощении, потерпевший очень ловко оказался чуть сбоку от Толяна, нырнул и заломил ему за спину руку.

Память вернулась к Сереге в тот момент, но сила инерции превзошла доводы разума, и он воткнул твёрдый носок ботинка в незащищённый зад противника. От удара тот выпустил свою жертву из объятий, распрямился и обхватил руками седалище, издав крик боли и отчаяния.

Дальнейшие события развивались ещё более молниеносно.

Не известно откуда вдруг появились шустрые люди, которые стали вязать Серегу с Толяном. Но теперь уже без всяких заигрываний и скидок.

– ОКО! – прохрипел один из них, махнув в воздухе красной корочкой.

Цвет удостоверения возымел чудесное действие на Толяна – он перестал сопротивляться и только спросил у Сереги:

– Это кто? Менты?

– После расскажу, – уклонился от ответа друг.

Явление под коротким названием ОКО (с ударением на любом слоге по вкусу), хоть и умещалось по смыслу в «юный помощник милиции», несло в себе огромное количество нюансов и оттенков.

ОКО или «оперативный комсомольский отряд» служил опорой студенческого домотканого правопорядка. Милиции на всех не хватало, да и незачем было её по каждому поводу тревожить, если разобраться. С выпивохами, хулиганами и фарцовщиками студенты и сами могли справиться превосходно. И даже лучше милиции – ведь они видели ситуацию, что называется, изнутри.

«Окошников» набирали по рекомендациям факультетских комитетов комсомола. Денег им не платили, но давали красные корочки, похожие на милицейские, которыми они могли щеголять перед девочками и наводить ужас на соперников. Для многих «оперативников» такой компенсации за их труд вполне хватало.

Опорный пункт ОКО находился в соседнем здании, так что наши нарушители даже замёрзнуть не успели. Их посадили на длинную скамейку у входа и приставили персонального палача – с шариковой ручкой и стопкой бумаги.

– Фамилия? – спросил он.

– Иванов, – охотно сообщил ему Серега.

Парень хмыкнул.

– Группа?

– ЦЦЦ-82.

– С авиационного, что ли? – пошутил будущий следователь.

– Ага.

– Пашка, взгляни на этого типа. Учится у вас такой?

– Нет. Не наш.

– Отягчаете свою участь, гражданин. Ты? – обратился он к Толяну.

– Мы, – ответил тот.

– Фамилия?

– Иванов.

– Братья?

– Сёстры.

– Ну, всё ясно с ними. Будем передавать в отделение.

«Это не хорошо, – подумал Серега. – Ударить бы его чем-нибудь по умной голове».

Он попытался представить себе возникший план в деталях, но в этот момент в помещение с улицы вошло солнце, стряхивая с валенок снег.

– Привет! – сказало оно всем и, заметив Серегу, улыбнулось. – А ты что здесь делаешь?

Судя по тому, как вытянулись лица «окошников» и распрямились их позвоночники, Серега понял, что Славка... Ну да, тот самый, с кем они вместе жили на абитуре, уничтожая алкоголь и совращая невинных красавец... В общем, он здесь, вроде как, главный, и пусть они все заткнутся. Толяна он почему-то не узнал. Впрочем, взаимно.

Только слепой мог не заметить некоторой растерянности, повисшей в воздухе, и Славка не принадлежал к их числу. Он взял со стола незаконченный протокол и поднёс к глазам.

Сейчас он пригласит их к себе в кабинет (ведь у него есть кабинет?), и там они обсудят, как уладить это досадное недоразумение. Да, придётся слегка покаяться, взять часть вины на себя, возможно даже пойти на мировую с потерпевшим бойцом ОКО, так нелепо попавшимся под руку...

– Давно взяли? – поинтересовался Славка

– Только что.

– Пьяные?

– Еле на ногах стоят.

Славка поднял на Серегу глаза, полные праведного гнева.

– Как же ты мог?

Листок опустился обратно на стол.

– Фамилия у него не Иванов.

– Знаем.

– Ну, тогда оформляйте.

– В вытрезвитель везти?

– Не надо. Ему драки для отчисления вполне хватит. А второй?

– С ним вместе был.

– Понятно. Заканчивайте с обоими. Не тяните. Сейчас по всему «студгородку» самое весёлое начнется.

– Есть!

До Сереги стало медленно доходить происходящее, единственным положительным моментом которого проглядывало то, что поход в отделении отменялся. Как-то даже обидно.

– Слава, – тихо позвал он. – Помощь не нужна?

«Окошники» напряглись, предположив, что клиент намеревается скандалить.

– Кровью готовы искупить. Полобщаги к тебе приведём. Или даже всю. А потом – выпьем за победу! Помнишь, как в старые добрые времена?

Но Славка оказался крепким орешком.

– Отвечать за свои поступки нужно уметь, – веско сказал он и вышел.

Глава 13. В ожидании казни

Два оставшихся выходных были дарованы народу, чтобы плавно выйти из штопора и подготовиться к продолжению трудовой жизни. Некоторые так и поступили. Уже с самого утра девятого числа в коридорах попадались отдельные студенты, бегущие с чистыми листками будущих рефератов. Снова появился спрос на ватман и готовальни. Особо ретивые листали учебники и делали на полях пометки.

Но попадались и такие, кто не мог или не хотел смириться с окончанием праздников. Они наивно полагали, что веселье будет длиться вечно, пока не оскудели закрома.

Атилла был нарасхват в обоих лагерях. Пробегая мимо комнат, где продолжались попойки, он не отказывался от приглашения пропустить стаканчик-другой, но буквально через несколько минут его уже видели склонённым над хитроумной задачей из учебника по высшей математике.

– Готово! – объявлял он, протягивая ошарашенному студенту решение.

Тот внимательно изучал его и восклицал:

– Ответ правильный. Но я ни хрена не понял.

– Что же здесь непонятного? Вот формула, вот значения, вот результат.

– Мне бы так научиться, – мечтал студент. – Посоветуй что-нибудь.

– Начни с азов, – уверенно говорил Атилла.

– Как это?

– Ну, допустим, квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

– И как это мне поможет?

– Морально, друг мой. Почувствуешь себя человеком.

Что тут скажешь? Только и приходилось разводить в недоумении руками. Видать, наш здоровяк и на нарах умудрился провести время с пользой.

Кастеляну* Коле он помог завершить замысловатый чертёж по теоретической механике, над которым тот безрезультатно трудился аж с сентября.

* Кастелян – это не армянская фамилия. Так в общаге назывался деятель, ответственный за приём и выдачу постельного белья.

– Ты гений! – возопил Коля. – Приходи ко мне в любое время. Подушки, матрацы, простыни, – соблазнительно перечислил он.

Обещание дорогого стоило. Смена белья в общаге проводилась строго по расписанию: по вторникам с десяти до двенадцати. Кто не успевал, ждал следующей недели, просыпаясь по ночам от скрежета простыней.

Атилла даже комендантше угодил: вынес на помойку мешки с извёсткой, которые лежали в коридоре с летнего ремонта и отравляли бедной женщине существование. Ни какими угрозами ей не удавалось привлечь для этого дела добровольцев. Даже согласившись помочь, они потом всё равно куда-то исчезали. А этот бык без разговоров взвалил их на плечи и вынес к чёртовой матери!

В перерывах между многочисленными подвигами Атилла читал «Малую землю»*, не известно зачем валявшуюся на подоконнике. За это и многое другое он снискал в общаговской среде авторитет. До такой степени огромный, что ни одна душа не смела интересоваться его прошлым, и тем более стучать на него как на нелегального постояльца в деканат.

* «Малая Земля» – художественное произведение Л.И. Брежнева о войне. Подлежало обязательному изучению в школьной и институтской программах.

Серёга поначалу ни к одному из течений не примкнул. Он выпал в рефлексию и лежал поэтому на кровати, уставившись в потолок, который служил ему своеобразным экраном, отражающим мысли. Толян пропадал то в 228-ой, которая пошла вразнос, то в любовных приключениях (по слухам, крайне неудачных), и поэтому утешать Серёгу никто не вызвался.

Анализируя шаг за шагом свою жизнь, Серёга пришёл к грустному выводу о том, что потратил время, отведённое ему на взросление, абсолютно бездарно.

Укрепиться в этой мысли ему помогла последняя новость: комсомольское собрание, посвящённое неспортивному поведению отдельных студентов, объявили назначенным на завтрашний вечер. В списке его фамилия стояла последней, несмотря на законы алфавита, что тоже ничего хорошего не сулило. На закуску, гады, оставили.

А ведь он обещал себе вырваться из круга проклятий, преследовавших его род.

Тюрьма в их семье являлась чем-то обычным. Его отец наведывался домой с зоны только для того, чтобы опять что-нибудь украсть и сделать мать беременной. Серёгин старший брат пошёл по отцовским стопам с четырнадцати лет. Брат отца провёл на зоне тридцать лет из пятидесяти. Дед сидел. Прадед сидел. Никакой мокрухи, но воровали они вдохновенно и неизменно попадались.

Двоюродный дядька, чудом оказавшийся в армии раньше тюрьмы, остался там на сверхсрочную и попал сторожить зэков. Но не надолго. Его поймали с какими-то продовольственными махинациями и перевели на другую сторону клетки.

Малолетним пацаном Серёга часто сопровождал мать, когда она носила передачи. Бывало, что сразу несколько пакетов – родственников-то уйма. Или они стояли на обочине, ожидая проезда зарешеченных бортовых машин, чтобы помахать руками отцу, когда того перевозили с одной стройки на другую.

Поступив в институт, Серёга ясно ощутил, что где-то свернул с протоптанной предками дороги. А теперь что? Получается, от генов не убежишь?

– Что мне теперь делать? – в отчаянии спросил вслух Серега.

Дверь в комнату распахнулась, и появившийся на пороге ББМ объявил:

– На «Чайку»* пиво завезли! На тебя брать?

Неужели это и есть ответ на вопрос?

* «Чайка» – кинотеатр, рядом с которым располагался пивной киоск.

– Бери!

Тот грустный день закончился ещё более бесславно. После пива кто-то притащил «дури», и под её воздействием Толян стал приставать к Деду Магдею, вероятно, приняв его за кого-то другого. Матрос, к чести его, на ласки не отвечал и на соблазны не вёлся. Они уснули, обнявшись, однако не сделали ничего предосудительного.

Глава 14. Беда

Борискин, лёжа на диване в гостиной, перелистывал «Капитал» Маркса. На лице его блуждал неподдельный интерес, и это казалось тем более удивительным, что за ним никто не наблюдал, и весёлых картинок данная книга не содержала принципиально. Причина же радости Борискина была проста: взятый им в библиотеке экземпляр содержал нечто большее, чем учение о прибавочной стоимости – на полях, почти на каждой странице, он обнаружил пометки карандашом. Вот они-то и поглотили его целиком.

Первое замечание выглядело тривиально: неизвестный читатель подчеркнул какую-то строку классика и написал: «Верно!!!» Но уже в следующем эпизоде он оказался не только поклонником таланта Маркса, но и бескомпромиссным оппонентом. «Сомнительно», – вывел он. А чуть ниже стояло: «Сравнить с аналогичным текстом у Плеханова». Иногда дерзкая рука позволяла себе и такие вольности: «Мысль, мягко скажем, не нова. К тому же, Аристотель выразился по этому поводу значительно ярче». Едва Борискину начинало казаться, что автор заметок всё-таки перегибает палку, как он спотыкался о такую фразу: «Гениально! Неоспоримо по содержанию и поэтично по форме».

Кем бы ни был этот странный комментатор, он заслуживал однозначного уважения. Сам Борискин, сколько ни пытался, не мог отгрызть и двух абзацев от краеугольного камня научного коммунизма. Помнится, как-то загремев в больницу по случаю удаления мениска, он нарочно взял с собой треклятый том, уповая на то, что скука и громадное количество свободного времени продвинут его в области знаний предмета. Увы! Мозг отказывался впитывать информацию и предпочитал тупое созерцания крашеной стены. Пришлось признать очередное поражение и заменить неприступного немца на родного и понятного земляка Валентина Распутина.

К чести Борискина, попыток проникнуть в суть вещей он не бросал, возвращаясь периодически к Марксу, чтобы взять его измором. Хотя бы цитат набраться – и то хлеб.

Сегодня как раз случился один из таких дней. Дело в том, что наблюдательный Борискин как-то подметил, что наиболее эффективным для изучения «Капитала» являлось состояние похмелья. Возможно испаряющийся из организма алкоголь открывал доступ к каким-то потаённым сегментам серого вещества, раскрепощал его, что ли. Но пусть учёные объясняют этот феномен – он же только пользовался им. Как электробритвой.

Накануне он вместе со всей страной завершил чествование праздника Великого Октября. Сначала на неофициальном банкете в райкоме (официоз закончился двумя днями раньше) он принял водочки. Потом, в ещё более семейной обстановке – у «первого» на дому – отлакировал это дело пивком под омуля. И вот результат: диван, «Капитал», ополовиненная трёхлитровая банка с компотом в холодильнике.

Другого позволить себе он пока не мог, благодаря вечернему заседанию, на котором ему предстояло главенствовать. Сущая мука, а надо. Это только со стороны кажется, что работа комсомольского секретаря заключается лишь в надувании щёк да в доступе к привилегиям. В реальности же она отнимает несусветное количество умственных сил, нервов и, прямо скажем, жизни. Известный факт статистики – профессиональным заболеванием руководящего работника является инфаркт.

Это простым смертным легко подрёмывать на собраниях да механически поднимать для голосований руки. А вожакам приходится не спать ночами, выдумывая, как из обычных слов сложить такую конструкцию, которая бы отвечала интересам широких слоёв населения, искрила и звала на подвиги. И благодарности за это они не ожидают никакой. Вместо неё – упрёки в карьеризме, насмешки и даже проклятья в спину.

Да и заниматься проходится чем? Каждую неделю – разбор алкоголиков и «аморалка». Чуть реже – вопросы успеваемости. Кому и что причитается, приходит сверху: скажут строгача – влепим строгача, поставить на вид – пожалуйста. Иногда, крайне редко, спускают директиву об исключении из комсомола. В основном, для тех, кто попал в вытрезвитель или учинил серьёзную уголовщину. Это автоматически означает отчисление из института и волчий билет.

Кстати, сегодняшний экземпляр, похоже, из этой оперы. Напился, при задержании оказал сопротивление, устроил дебош в опорном пункте ОКО, нанёс ущерб казённому имуществу. Ну, что с такими делать? Предупреждают их, подвергают профилактике, но они почему-то упорно живут наперекор правилам и в ущерб себе.

Господи! Голова-то как разламывается! Даже Маркс не помогает.

Борискин встал, пробрался к холодильнику, приложился к банке и не отрывался от неё до тех пор, пока животворящая жидкость струйками не потекла из уголков рта.

– Я так тебе скажу, неизвестный студент-алкоголик: не попадайся! – погрозил самому себе в зеркале секретарь, массажируя лицо и разогревая мимику. – Напился – отправляйся баиньки. А молодую свою энергию иди расходовать в спортзал. Вот так!

В прихожей заверещал телефон.

– Алло? Да, это я. Уже собираюсь. Как не ходить? А что... Ясно. Всё сделаю.

Он положил трубку и уставился в пёстрый узор на обоях. Сидеть дома до особого распоряжения. Ждать. Никуда не отлучаться. Быть готовым в любую минуту выехать в райком.

Борискин снова плюхнулся на диван и воткнул в розетку шнур телевизора. На экране появилась испуганная балерина в белом, и её тут же принялся подбрасывать в воздух партнёр по танцу. По второму каналу симфонический оркестр играл что-то протяжное и неразборчивое. Они что, с ума посходили?

Его рука потянулась к выключателю, но симфония неожиданно прервалась, и вместо дирижёра появилась сначала заставка «Интервидения», означающая, что сейчас будет сделано объявление государственной важности, а затем – взволнованный диктор.

– Товарищи! – произнёс он. – Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с большим прискорбием сообщают, что утром 10-го ноября 1982-го года внезапно скончался Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, председатель Президиума Верховного Совета.

Борискин вернулся на кухню, откупорил зубами початую бутылку коньку и основательно приложился к горлышку. Теперь он имел на это полное право.

Примерно в то же время, или чуть позже, Серёга стоял у дверей аудитории, где предполагалось свершиться заседанию комитета комсомола, и ждал начала экзекуции. Он решил прийти загодя, чтобы обдумать линию поведения и защиты. Хотя, по правде говоря, он и сам не находил достаточного количества аргументов в своё оправдание.

Его грустные мысли прервал парень, снявший объявление с дверей.

– Комитета не будет, – пояснил он свои действия. – Иди домой.

– Кто сказал? – не поверил Серёга, хотя он и знал паренька с самой честной его стороны.

– Не до тебя теперь, – ответил, едва не плача, тот.

– А что случилось?

– Брежнев умер.

Невероятная весть всколыхнула человеческие массы от Калининграда до Камчатки. По всей огромной стране люди замерли у телевизоров, слушая те же самые простые слова, что и Борискин, но смысл их, трагический и ясный, не доходил до большинства из них. И не удивительно – ведь выросло целое поколение, не помнящее никого другого, кроме Леонида Ильича. Когда снимали Хрущёва, Серёга, например, находился в том блаженном возрасте, когда ему позволялось безнаказанно портить полезные предметы.

Волна горя покатилась дальше, пересекла границу и затопила загнивающий Запад, повергнув его население в шок. В Южной Америке объявили часовой мораторий на производство героина. В Африке проснулся вулкан на озере Титикака. В странах социалистического лагеря слышались стоны и скрежет зубов.

Убитая катастрофой пионерка Зина из далекого Кучково написала такие стихи:

У меня перед глазами

зал Кремлевского дворца.

Возлегает перед нами

человек с душой бойца.

Человек партийной чести,

он не раз бывал в бою

и вошёл со мною вместе

в биографию мою.

Мы дышали каждым словом.

Был доклад его таков,

что слетались, словно совы,

люди всех материков,

люди разных поколений,

всех народов, наций, рас...

Был бы жив товарищ Ленин,

он бы плакал вместо нас!

Общага напоминала муравейник во время нашествия юннатов. Студенты метались по коридорам и взахлёб пересказывали друг другу содержание последних новостей – наверное, рассчитывали найти кого-нибудь, кто только что выбрался из бомбоубежища. В затхлом воздухе коридоров висела откровенная паника, заставляя учащённо биться сердца и делая потными ладони.

Молодёжь сбивалась в кучи, строила предположения и порождала слухи. Кому-то казалось, что нужно написать коллективное письмо в ЦК с соболезнованиями, кто-то видел выход в немедленном общем собрании в «красном уголке». Практически настроенные люди заперли на ключ свои чемоданы и надели по двое джинсов, что бы их ненароком не упёрли, пользуясь возникшим хаосом.

По небу бродили хмурые тучи, готовые в любую минуты извергнуть из себя осадки, а может, и огонь.

– Что теперь будет?! – в отчаянье воскликнула Юля.

– Война!!! – отчетливо сказал кто-то.

Все, как по команде, повернули головы в направлении голоса и увидели тёмный силуэт, стоявший в проёме входной двери.

Глава 15. Оракул

Аркаша являлся, в некотором роде, достопримечательностью общаги. Серой молчаливой тенью он бесконечно слонялся по комнатам – из одной в другую. Так что уже никто и не помнил, откуда он взялся, где сам живёт и на каком курсе учится. Заходя в гости, он обычно приземлялся на краешек стула и сообщал:

– Я у вас тут посижу.

На него не обязательно было обращать внимания. Частенько о нём забывали и вспоминали лишь тогда, когда, собираясь спать, подходили к выключателю погасить свет. Будучи обнаруженным, Аркаша молча вставал и удалялся восвояси.

Если за время его присутствия в комнате случался ужин, он подсаживался к столу, брал ложку и принимался меланхолично работать этим миниатюрным экскаватором, производя обвалы в горе жареного картофеля или сверля дыры в куче склеившихся макарон. Содержимое сковороды заканчивалось, и Аркаша так же молча и грустно покидал комнату до следующего раза.

Иногда, впрочем, он разнообразил свой репертуар.

– Я на гитаре поиграю, – говорил он и принимался мучить струны хозяйского инструмента.

Мелодии у него выходили тихие и неразборчивые, как степной ветерок в разгаре лета. Под них хорошо штудировались конспекты и вычислялись формулы. Казалось, в такие минуты Аркаша не замечал происходящего вокруг. Опрокинь на него кастрюлю с кипятком – головы не повернёт.

Но самое интересное его свойство заключалось в том, что он умел предсказывать будущее. Причём, не какое-нибудь отдаленное, на миллион лет вперёд, а такое, в которое можно было буквально уткнуться носом.

– Завалишь завтра физику, – мог неожиданно произнести он, слизывая масло с ножа. – Лучше и не ходи.

И точно. Что бы после этого ни делал бедный студент, на результате его действия никак не отражались.

– Письмо тебе скоро будет, – говорил он другому, соскребая остатки сгущёнки с жестяной консервной стенки. – Из дома.

И уже на следующий день счастливцу приносили долгожданный конверт.

Он безошибочно, с точностью до минуты, угадывал, когда по комнатам пойдёт «сантройка», а что касается деканатовских проверок, то он чуял их приближение, едва эта мысль закрадывалась какому-нибудь преподавателю в голову. Рассказывали, что однажды он предостерёг товарищей от пьянки и тем самым спас их от неминуемого отчисления – в тот вечер в общаге состоялась настоящая облава по случаю месячника трезвости. С натасканными на алкоголь собаками и передовиками производства из лучшего в городе вытрезвителя.

– Мать у него цыганка, – по секрету сообщали одни.

– Нет, – возражали другие. – Он телепат невиданной силы.

Но все стороны единогласно испытывали высочайшее доверие к его словам. Поэтому, едва Аркаша объявил во всеуслышание войну, как не осталось ни одного человека, не согласного с этой точкой зрения. Разнились лишь эмоции и практические выводы.

– Эх! – вздохнул Атилла. – Только мирно жить начали!

Юлины глаза увлажнились и заблестели, а Дед Магдей огорошил всех таким откровением:

– Я вам вот что скажу, – громыхнул он. – Если начнут бомбить, то наш город – один из первых.

Успокоил, что называется. Народ ждал мотивировки, и она последовала незамедлительно.

– У нас машиностроительный завод – раз. Авиационный – два.

– Мясокомбинат! – подсказал кто-то.

– Заткнись!

– Мы – крупный транспортный узел. Через нас идут все основные грузовые потоки с Запада на Восток.

– И обратно!

– Ну и что? Москва хуже что ли?

– Не хуже, но начнут с нас.

Поднялся галдёж, где каждый хотел высказаться и не желал слушать ближнего своего.

– Студенты! – одёрнул спорящих Толян. – Мне нельзя разглашать, но в данной ситуации не вижу другого выхода. Знаете ли вы, что в этом городе есть ещё два секретных объекта?

– Каких?!

– Во-первых, защитный купол. На случай ядерного удара. Мы строили фундамент для такого же на Дальнем Востоке, – добавил он, чтобы снять возможные ехидные вопросы, ставящие под сомнение его осведомлённость.

– Получается, нам боятся нечего, – ободрился Шнырь. – Раз купол.

– Не совсем так, – покачал головой Толян. – Здесь находится только генерирующий элемент, а сам купол разворачивается над Уралом. Так что бомбить начнут именно такие зоны. Сколько их по стране, даже я не могу сказать.

– Силовое поле? – предположил ББМ.

– Да кто его знает.

– А второй?

– Что второй?

– Ну, ты сказал «два объекта».

Толян спохватился.

– Да. Второй – завод по производству лазерного оружия.

– Для разрушения купола, – сострил Серега, но Толян мастерски проигнорировал его реплику.

– Об этом даже в «Науке и технике» писали. Думаете, что тогда произошло на Даманском?*

– Что?

– Испытания! Два дня с китайцами насмерть бились, пока из генштаба приказ не пришел. Один выстрел – и три тысячи трупов. Они сразу сдались.

* Пограничный конфликт между СССР и Китаем в 1969 году.

После таких откровений только дураку могло показаться, что этот мир кто-то сможет спасти.

Глава 16. Поминки

Согласно древнего русского обычая 226-ая затеяла совершить тризну. По-взрослому, со всеми положенными атрибутами мероприятия. 228-ая вызвалась участвовать. Посередине стола поставили накрытый ломтем чёрного хлеба стакан водки, щедро наполненный до краёв. Пятилитровая кастрюля киселя с воткнутой в неё поварёшкой покоилась чуть с краю. Юля напекла блинов, а Лёха собственноручно приготовил кутью. Правда, без изюма. Где же его взять зимой в Сибири-то?

– Не чокаясь! – предупредил Дед Магдей и первым опорожнил свой сосуд.

Вслед за ним выпили и все остальные, и даже Лёха влил в себя грамм десять. А со стены на них смотрел обтрёпанный, в дырках от гвоздей, портрет Леонида Ильича, и навевал ностальгию.

Получив свою первую стипендию в размере сорока рублей, Серега с товарищами основательно задумался над тем, как её истратить. Нежный юношеский жирок, накопленный в родительском доме, ещё не растаял, и потому мысли о будущем не наполняли его «свинцовой заботой»*. Похоже, с теми же проблемами столкнулись и его тогдашние соседи по комнате – Лёха (тот самый), а так же Костя и Артур, впоследствии сошедшие с марафонской дистанции получения высшего образования. Таким образом, участь денежных средств, выделенных им государством на пропитание, была решена.

* Строки из Саши Черного.

Дождавшись окончания занятий, они вчетвером отправились в центральный универмаг, чтобы купить магнитофон. В сто шестьдесят рублей они легко уложились, и даже осталось ещё два целковых. Спрятать их в общую копилку на чёрный день почему-то никому не пришло в голову, и они битый час слонялись по городу с тяжёлой коробкой на плечах в поисках надёжной инвестиции этой баснословной суммы.

Задача перед ними стояла не из лёгких.

Канцелярские товары они сразу отмели – их и так хватало. Из одеколона продавался только «тройной», но зачем им двадцать бутылок? Разве что пару килограммов гвоздей. Или метр клеенки – застелить стол. А может, набор гранёных стаканов? Вещь в хозяйстве крайне нужная. Жаль, на тот момент они перешли в разряд дефицита. Фарфорового поросёнка?

Наконец, судьба привела их в книжный магазин. Наряду с гениальными произведениями Франческо Ибаррури и «Выращиванием картофеля в северных условиях», там продавались: полное собрание сочинений В.И. Ленина в пятидесяти томах, материалы съездов КПСС, начиная с двадцать второго, а также многочисленные попытки советских прозаиков правдиво описать окружающую действительность, не вступая в противоречия с логикой и совестью, и не скатываясь при этом в поэзию. Здесь же, за пуленепробиваемым стеклом лежали томики Гюго и Бальзака, реализуемые по талонам, которые, в свою очередь, давались в обмен на макулатуру.

Всё шло к тому, чтобы злополучные два рубля так и сгнили в кармане, но тут ребята увидели его.

Увешанный до самых бровей орденами и медалями, он взирал на них по-отечески тепло, а его мудрая, располагающая к себе улыбка проникала, казалось, в самые сокровенные уголки души, погребённые под толстым слоем патриотизма. Талантливый художник смог донести до зрителя и его неустанную заботу о советском народе, и интеллектуальную мощь, и неисчерпаемую харизму, и закалённую в боях с врагами волю. Джоконда с ним рядом не лежала.