Текст книги "Уроки переносятся на завтра (СИ)"

Автор книги: Сергей Боровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Толян пребывал слегка не в духе, потому что у него сорвалась, как он выразился, «крупная рыба».

– Забудь! Она не пара тебе! – доказывал Серега.

– Почему?

– Во-первых, она старше тебя лет на семьдесят.

– А во-вторых?

– Не всем женщинам нравятся общежития.

– Ерунда! Они любят военных.

– Тогда почему «рыба» сорвалась?

Этот никчемный бесконечный спор прервал Шнырь.

– Ну, студенты, – напомнил он. – Куда ехать?

– В студгрдк, – отчеканил Серега.

– Ясно. Сейчас устроим.

Он рванулся к проезжей части, чтобы поймать таксомотор, однако на поверку дело оказалось не таким уж простым. Едва на горизонте показывалась пара горящих автомобильных глаз, как её тут же перехватывал кто-то более шустрый, догадавшийся устроить засаду выше «по течению». Достопочтенные граждане, ещё недавно пребывавшие в тепле и сытости, теперь были вынуждены скакать по улице в поисках транспорта, окончательно превратившись в дикую толпу. Облака крепчающего мороза дрожали в воздухе, готовясь заживо проглотить отчаявшихся неудачников.

Серега озарился идеей поехать на трамвае, но даже и эти непрестижные экипажи не предлагали своих услуг в виду позднего времени. Один из них, с потушенным светом салона, зародил, было, надежду на счастливый исход, но тут же её и убил, остановившись, не доезжая развилки метров двадцать. Из вагона грузно выбралась вожатая, одетая во всё пролетарское, и стала ковырять ломом рельсы, чтобы перевести стрелку.

– В депо, – констатировал обледеневший Серега. – Здесь у них разворот.

– Хм, – откашлялся Атилла. – Не опробовать ли мне одну старую теорию?

Ни слова больше не говоря, он двинулся в направлении героической женщины, боровшейся с непослушным железом. Обрывки состоявшегося между ними разговора долетали до наших друзей.

– Извините, что отрываю вас...

Далее неразборчиво.

– Ты чо, слепой? Не видишь табличку: «в депо»!

– Я дико извиняюсь...

Неразборчиво.

– Куда санитары в вашем дурдоме смотрят? Это тебе не частная лавочка.

– Мне кажется, мы могли бы...

Опять неразборчиво.

– Сколько?!

Неразборчиво.

– Повтори, чтобы все слышали! И деньги вперёд!

– Ну, что мы, грабители какие? – обиделся Атилла, отслюнявив от толстой пачки оговоренную сумму, и замахал руками товарищам.

Вожатая не разочаровала. Она выжала из стального коня все шестьдесят километров в час, предусмотренные конструкцией, и даже включила в салоне отопление, чего не делала уже лет десять. Шутка ли – пятьдесят целковых. Третья часть зарплаты. Мелькали остановки со случайными силуэтами людей, шарахались в стороны частники.

Толян, продолжая начатую накануне тему, попытался с ней заигрывать в окошечко кассы, но потом отстал, когда женщина, видимо, воодушевлённая успехом, заломила цену.

– Дура какая-то! – резюмировал он, вернувшись к компании.

– Зато водитель первоклассный, – вступился за неё Атилла. – Я бы так не смог.

– За пятьдесят, – вставил Серега. – Я бы и задом доехал.

Шныря, которому понравилась идея, с трудом удалось отговорить от её осуществления. Вместо этого они дружно спели:

Белая акация расцвела под окнами,

распустила ветви, вся она в цвету.

У окна старушка-мать лет уже двенадцать

с Воркуты далёкой сына ждёт домой...

Они вышли на конечной, попрощались со счастливой вожатой, скатились с горки к зданию института и уже через пять минут бодрого шага стояли во дворе общаги, угрюмо мерцавшей тусклыми окнами. Тут их ждала первая за весь вечер неудача. Дверь в общагу оказалась запертой изнутри, и никакие стуки и крики о помощи не производили эффекта. Видать, сегодня дежурил кто-то из «правильных» вахтёров, любящих устав и порядок.

– У вас что, режим? – поинтересовался Шнырь.

– Периодически, – подтвердил Серега.

– Одобряю. Заднего крыльца нет?

– Есть, но мы пойдём другим путём.

Он подобрал приличный по размеру осколок ледяной глыбы и запустил в одно из светящихся окон на втором этаже. Камень разбился вдребезги о кирпичную стену возле форточки, слегка отклонившись от намеченного курса. Серега полез за вторым снарядом.

– Мне кажется, это слишком радикально, – засомневался Атилла.

– Всё пучком! – успокоил друзей Серега. – Это наша 226-ая комната. Лёха ещё не спит.

Второй камень улетел в том же направлении, но на этот раз врезался в жестяной подоконник, подняв фонтан снежной пыли.

Глава 5. Снайпер

Лёха родился в глухой сибирской деревне и прожил там безвылазно восемнадцать лет. Нет, это не значит, что он вообще не покидал пределы родного села. В девятом классе он три раза ходил с товарищами на танцы в соседнюю Макаровку, а однажды, будучи уже десятиклассником, ездил с матерью в район продавать излишки урожая.

Под присмотром отца он пользовался ружьём лет с пяти, а самостоятельно стал шататься с двустволкой по тайге, когда ему стукнуло двенадцать. В свободное от охоты время он посещал школу, удил рыбу и заготавливал на зиму дрова. Эти и многие другие занятия воспитали в нём характер, не подверженный влиянию внешних раздражителей.

Все обитатели их деревни выглядели на одно лицо, и тому имелось вполне научное объяснение: они приходились друг другу родственниками. В той или иной степени. Возможно, именно с целью вырваться из замкнутого генетического круга Лёхины родители и решили отправить сына в институт. Учился он не хуже других, поведение обнаруживал только примерное – а какие ещё критерии нужны для отбора будущих интеллигентов?

Сельскохозяйственное направление они отмели сразу и единогласно, чтобы уж наверняка отрезать возможные пути сына к возвращению. И Лёха, поощряемый морально и материально, поступил на специальность самую что ни на есть городскую. Слово «город» там присутствовало даже в названии.

За два года распутной областной жизни с ним произошли следующие события. Он записался в секцию стрельбы из пистолета и уже через пару месяцев выполнил норматив мастера спорта. Сдал четыре сессии, не провалив ни одного экзамена. На первом курсе, в канун Нового Года напился пьяным, разбил голыми руками окно, но был коварно остановлен дежурным преподавателем во время попытки совершить первый в истории человечества полет без помощи механических приспособлений. После этого к алкоголю он больше не прикасался, не взирая ни на какие угрозы, мольбы и хитрости товарищей.

Большую часть времени он проводил в своей комнате, стоя с литровой бутылкой из-под молока, наполненной водой, в вытянутой вперёд руке*. Левый его глаз закрывала зловещая чёрная повязка. Иногда его заставали за кульманом, и гораздо реже – за общением с другими жителями общаги. А ещё, когда темнело, он предавался сну – под рёв ли магнитофона, скрип ли половиц или драку с применением мебели. Оторвать его от какого-либо из занятий не удавалось никому.

* Есть такая технология тренировок по стрельбе. Унимает естественную дрожь в руках и укрепляет используемые при стрельбе мышцы.

Студенты соревновались в усилиях рассердить Лёху, но всегда с одним и тем же результатом – нулевым. Больше других усердствовал сосед из 228-ой по прозвищу ББМ*, но и его потуги завершались тем, что он попросту выходил из себя.

* ББМ – сокращённо от «боевая безмозглая машина».

– Лёха, а Лёха! – начинал он обычно противным писклявым голосом, едва Лёхина голова касалась подушки.

– М-м? – отзывался тот.

– Ты что, спать собрался?

– У-гу.

– А свет тебе не выключить?

– Не-а.

– А магнитофон не мешает?

– Не-а.

– Может, потише сделать?

Лёха оставлял фразу без ответа, и ББМ продолжал.

– Лёха, а Лёха!

– М-м?

– А у тебя женщины были?

– У?

– Я имею в виду по-настоящему?

– А?

– Так были или нет?

– М-м?

– Вот дубина! – заводился ББМ и, чтобы снять стресс, шёл рушить ногами выключатели на стенах в коридоре.

Лёха стойко сносил любые жизненные неурядицы и не ругал судьбу. Он не выяснял отношений, но предпочитал обходить конфликты стороной.

Так однажды на втором курсе, найдя себя в списке не прошедших флюорографию*, он очень удивился, потому что точно помнил – посещал кабинет, раздевался, становился голым торсом под всепроникающие лучи. Но спорить ни с кем не стал, а пошёл и ещё раз просветился. На следующий день проверил новый список, вывешенный деканатом, с угрозами недопущения к занятиям, и опять обнаружил в нём свою фамилию.

* Прохождение флюорографии один раз в год – обязательная процедура для советского человека. Отлынивание строго каралось.

– Иди к руководству и объясни, что произошла ошибка, – посоветовали ему.

Лёха вздохнул, делая вид, что согласился с доводами товарищей, а сам помчался на флюорографию по третьему разу.

– Угробят они тебя своими просвечиваниями, – пожалел его Серега.

– Ничего, – ответил Лёха. – Справлюсь как-нибудь.

Серегу Лёхино соседство по комнате вполне устраивало, потому что выгод оно сулило гораздо больше, чем неудобств. Во-первых, его можно было совершенно безболезненно заставить сделать в комнате уборку или сварить обед. Для этого требовалось только сказать, что сегодня его очередь – он всё равно с календарем свериться не догадается. Во-вторых, ему в невероятных количествах слали из деревни деликатесы: колбасы из диких козлов, домашние сыры, запечённых в русской печи перепелов и глухарей, а картошку так вообще везли с оказией грузовиками. В-третьих, он посещал все без исключения лекции и записывал их в свои конспекты слово в слово. Понятно, что в условиях зачётной недели или сессии его тетрадь ценилась на вес золота.

Недостатков проживания на одной территории со столь неординарным существом мы коснемся чуть позже.

В тот вечер Лёха немного задержался со сном. Ему никак не удавалось нарисовать график, похожий на признанный наукой образец. Данные, полученные во время лабораторной работы, не ложились в нужные точки. Оставалось два варианта: записаться завтра на переделку лабораторной или же применить другую технику вычисления. Поразмыслив, Лёха склонился ко второму.

Он внимательно изучил листок с цифрами, скреплёнными подписью преподавателя, и аккуратно стал делать в них исправления, пользуясь старым лезвием «Нева» и резинкой. Прилетевший в окно комок мёрзлой земли застал его врасплох. Но не отвлёк. Сереге, командовавшему артобстрелом, понадобилось ещё, по крайней мере, три точных попадания, чтобы Лёха встал и выглянул на улицу.

Пьяная компания из четырёх незнакомых человек что-то орала ему и размахивала руками. Впрочем, зоркий глаз его разглядел в одном из хулиганов соседа по комнате Серегу. Зачем они кричат? Почему не зайдут внутрь, как все нормальные люди?

– Дверь нам открой! – надрывался Серега, складывая рупором начинающие коченеть руки.

Но слова его не долетали до Лёхиных ушей, фильтруемые двойным стеклом. Сереге пришлось сыграть маленькую пантомиму с участием пальцев. Указательным и средним он изобразил бредущего человечка, который в конце своего пути резко потянул за воображаемую ручку. Но и это талантливое произведение искусства оставило Лёху равнодушным.

– В форточку высунься! – решил Серега сменить тактику.

На то, чтобы добиться от Лёхи понимания и выполнения этой простой просьбы, потребовалось ещё минут пять. Для этого компании пришлось пустить в ход все свои артистические способности и даже некоторый гипноз.

– Чо? – спросил Лёха, высунувшись, наконец, наружу.

– Общага закрыта, чо! – даже не попытался сердиться Серега. – Спустись на вахту и отопри засов!

– Ага, – сказал Лёха.

Они радостно бросились к двери и стали с нетерпением ждать. С той стороны послышались какие-то постукивания и возня, но потом всё снова затихло.

– Случилось чего? – предположил Шнырь, но Серега отрицательно помотал головой и запустил очередной булыжник в окно.

На этот раз обошлось без переговоров. Лёха сам появился в форточке, готовый извергать и переваривать информацию.

– Ты ходил на вахту?

– Ну.

– И что?

– Закрыто.

– Понятно, что закрыто. Ты открывать пробовал?

– Ну.

– И?

– Замок там висит.

– А ключ на гвоздике видел?

– Нет.

– Пойди и проверь.

– Ага.

На это задание у Лёхи ушло ещё минут десять.

– На гвоздике ключа нет, – доложил он из форточки, проявляя инициативу.

– А вокруг не смотрел?

– Не-а.

– Может, он на пол упал?

– Посмотрю.

Они снова припали к двери, согреваемые надеждами, которых, чего греха таить, становилось всё меньше и меньше. Но в этот момент изнутри раздались звуки, говорившие о том, что Лёха взялся за дело не на шутку. Сереге даже показалось, что он орудует топором. И, судя по лицам товарищей, он был не одинок в своих предположениях.

– Давно бы так! – похвалил Атилла.

Они увидели, как жестяная обивка выгнулась наружу пузырем, который становился всё больше с каждым новым ударом. И вот он предсказуемо не выдержал давления и лопнул. В образовавшуюся рваную дыру хлынули щепки и гвозди. А потом на пороге изнасилованной двери возник ББМ, усталый, но удовлетворённый.

– Ха! – поздоровался он.

Из-за спины его выглядывал Лёха с большим ржавым ключом в руках. Скорее всего, его поиски увенчались-таки успехом.

Глава 6. Ночные бдения

Кроме Сереги и Лёхи, в комнате официально жили ещё двое: монгол Атхуяк* и первокурсник Федя. Первый показывался дома редко, потому что ему не давали ключей, а второй вообще являлся классической «мёртвой душой». То есть он числился проживающим только на бумаге, а на самом деле снимал где-то в городе квартиру и носа сюда не казал. Его ложе выполняло роль запасного аэродрома с единственным недостатком – никогда не меняющимися простынями.

* Автор готов принести клятву на каком угодно святом документе, что имя монгола не вымышлено.

Четыре кровати с железными сетками, образующие уютный квадрат, были отгорожены от входа занавеской в цветочек и баррикадой, сколоченной мощными гвоздями из стандартных тумбочек. В пространство посередине едва втиснулся учебный стол. Недостаток места в «спальне» с лихвой компенсировался просторной «прихожей», где стояли обеденный стол и шифоньер. На стенах «спальни» покоились многочисленные книжные полки, обожаемые клопами, а над тумбочкой с магнитофоном висел цветной потрет Леонида Ильича Брежнева. Полупрозрачный тюль на широком, во всю стену, окне служил отличным буфером между хозяевами и коварным внешним миром. На полу красовались домотканые дорожки, скрывавшие грязь и огрехи строителей.

– Неплохая конура! – восторженно отнёсся к обстановке Шнырь.

– А фантазии сколько! – поразился Атилла, разглядывая казенную мебель, изуродованную ножовкой и молотком.

Шнырь покивал и полез за пазуху.

– Вот за это… – начал он, вытягивая на свет поллитровку, прихваченную в ресторане.

Но дальновидный Серега не дал ему договорить. Пока вечер не перешёл в заключительную фазу, он распределил койко-места. Атилле досталась кровать монгола, а Шнырю – Федина. С Толяном они решили лечь на Серегиной валетом. Лёха, понятное дело, остался на своей.

Часа в три утра, когда была выпита последняя капля и съедена последняя крошка, Атилла первым повалился на отведённое ему место и тут же захрапел. Шнырь поступил ещё загадочнее: он застыл на табурете в позе «лотос», словно медитировал, однако при ближайшем рассмотрении тоже оказался спящим. Лёха не в счёт – он, как обычно, отошёл почивать при первых звуках чокающихся стаканов.

Серега с Толяном, наконец-то, остались вдвоём, чтобы в полной мере насладиться диалогом. Захватив с собой гитару и пачку сигарет, они вышли из комнаты.

Все коридоры в общаге заканчивались окном и неизменной стеклянной банкой под пепел. Здесь было очень удобно, присев на корточки и упёршись спиной в стену, обсудить насущные дела, пуская к потолку извилистый дымок. Этому не могли помешать ни постоянно хлопающие двери уборной, ни ледяной воздух, струившийся из потрескавшейся форточки.

– Как служилось, солдат?

– Нормалёк! Как ты тут без меня обходился?

– По-всякому. – Серега счастливо вздохнул, как бы говоря, что с этой минуты все неприятности навсегда перекочевали в прошлое. – Следующей осенью поступишь к нам. Мы тут с тобой такое замутим!

– Посмотрим. Дожить ещё надо.

Рассудительнее стал Толян, спокойнее. Едва заметный шрам у виска, татуировка на тыльной стороне ладони. На гимнастёрке – какой-то значок в виде средневекового щита.

– У погранцов выменял, – пояснил он, заметив Серегино любопытство. – В поезде.

Он взял гитару, погладил её и тронул бережно струны:

Уезжают в родные края

дембеля, дембеля, дембеля…

И куда ни взгляни,

в эти майские дни

всюду пьяные ходят они…

Голос его слегка огрубел, но в нём по-прежнему узнавался тот самый жалостливый тембр, который сводил с ума десятиклассниц. Серега подпевал там, где помнил слова. Вместе у них получалось, как всегда, неплохо.

– А про десантников слышал? – спросил Толян, когда закончил первую песню и, не дожидаясь ответа, приступил к исполнению второй.

Композиция оказалась для Сереги новинкой. Сюжет её сводился к тому, что голубые береты, летевшие куда-то на самолёте, получили приказ прыгать с парашютами. И всё бы хорошо, но у одного бедолаги он не раскрылся – то ли по недосмотру, то ли враги стропы подпилили. В общем, встретился он с землёй на полной скорости и от этого мгновенно погиб. Сослуживцы похоронили его и поклялись на могиле, что отомстят.

– А про цинковые гробы знаешь? – продолжал Толян.

Они спели ещё и эту. Там вообще были мраки. Такое ощущение, что автор вёл репортаж из морга с петлёй на шее. Матери рыдали, невесты умирали от безысходности. Чудом выжившие персонажи песни покрывались сединой в двадцать неполных лет.

«Пусть выговорится, – подумал Серега. – Он за эти два года натерпелся».

Толян прикурил новую сигарету от предыдущей и протянул гитару другу, передавая эстафету.

Не простая задача предстояла Сереге. Затянуть, что ли, «по полю танки грохотали»? Но идея пришла получше, как ему показалось.

«Рискну, – решил он. – Все равно другана, рано или поздно, придётся выводить из этого сумеречного состояния».

Пребывала принцесса прекрасная

в затяжном летаргическом сне…

И решил я, что дело тут ясное,

и помчался на белом коне

в дали дальние, страны заморские,

гондурасские и эквадорские.

Так скакал я, не зная усталости,

мимо топких унылых болот,

не пугаясь, не ведая жалости,

может, месяц, а может быть, год.

Как оно предначертано повестью,

в соответствии с долгом и совестью.

Отыскал я то место заветное,

где в прозрачном хрустальном гробу

почивала она, безответная,

до крови закусивши губу.

Вот она, поцелуем разбужена,

согласилась моею быть суженой.

Расписались с принцессой мы вскорости,

как собрали с полей урожай.

Стал я в поле овец и коров пасти,

а она мне детишек рожать.

Жили долго, пока не состарились,

и в могилу вдвоём не отправились.

Где мораль у творения этого?

А мораль у него такова:

коль родился в деревне поэтом я,

буду мучить гармонь и слова.

Ну, а если кому-то не нравится,

пусть идёт за своею красавицей.

– Лажа какая-то, – отозвался Толян. – Это чьё?

– Моё, – признался Серега.

Толян опешил. И непонятно, почему. То ли от самого факта сочинительства, то ли от сомнительного содержания.

– Ну, ты даёшь!

Осечка вышла. Нужно попробовать зайти с другого бока. И Серега спел про мальчика, читающего стихи, который сжал стрелки часов руками и в результате порезался. По крайней мере, автор текста значился в творческих авторитетах – не то, что некоторые доморощенные поэты, плодившиеся на просторах России-матушки с пугающей быстротой.

– Это тоже твоё?

– Нет. Это БГ.

– Кто?

– Гребенщиков.

– Да вы тут с ума посходили! – захохотал Толян. – На два года нельзя оставить.

Он выдернул гитару из Серегиных рук и довольно подмигнул.

– Ладно. Давай что-нибудь из старого.

И полились знакомые аккорды. Насобачился он в армии, на гитаре-то.

Что вы улыбаетесь?

Вас бы так позвать бы…

Серега не пел и не слышал этой песни как раз класса с десятого. Если разобраться, нормальный такой городской романс.

Потом настал черёд «Колоколов», где «она опять сегодня не пришла». А он, понимаете ли, «надеялся и верил». Сойдёт. Всё ж лучше, чем эти бесконечные покойники. Но Толян не позволил Сереге расслабиться и затянул следующую песню, тоже из раннего детства. Там девушка утопилась в пруду из-за неразделённой любви. Её тело выловили рыбаки, а тот мудаковатый юноша, который не оценил тонких порывов девичьей души и не ответил ей взаимностью, теперь жестоко раскаивался и готовился учинить над собой самосуд.

На последнем аккорде из комнаты выглянуло что-то заспанное и лохматое.

– Мужики! – сказало оно. – Это потрясающе! Первый раз в жизни сталкиваюсь с запущенной формой инфантилизма. Удовольствие получил колоссальное! Завтра ещё приходите. А сейчас п...йте спать!

Дверь захлопнулась, и глаза Толяна мгновенно налились кровью.

– Да ты…

– Бесполезно. Он пятикурсник.

Глава 7. Неклассический многоугольник

Все девушки похожи друг на друга тем, что ищут большой и чистой любви. Отличают их лишь способы достижения цели.

Юля избрала для себя метод проб и ошибок, потому что родилась с характером исследователя. За первый год обучения в институте она передружила последовательно со всем вторым этажом общежития и теперь строила планы перехода на третий. Мысли о том, что этажей меньше, чем курсов (первый целиком отдали под хозяйственные и досуговые нужды), пока не тревожили её.

Сессии она сдавала без троек, экономя силы и посещая только обязательные занятия и лекции. В общественной и культурной жизни факультета не участвовала. Не курила и пила только водку, да и то – по большим праздникам. В общем, как могла, берегла себя к будущей супружеской жизни.

Её ценили за кроткий нрав и бесконфликтность. За умение слушать и не лезть везде, куда надо и не надо, со своим мнением. А ещё она была просто красивой: светловатые вьющиеся волосы, стройная фигура, мягкие черты лица...

В то утро она решила зайти перед школой к Сереге и напомнить ему, что первой парой у него – «машины и механизмы». Пропуск этого занятия означал насильственную смерть, потому что преподаватель дисциплины не просто выглядел внешне, как матёрая бульдожка, но во многом и являлся ею. Он заставлял студентов бродить вдоль бесконечных стеллажей, уставленных диковинными агрегатами, брать их в руки и называть научными именами. То есть не «хреновина» или «штуковина», а так, как в учебнике. В случае неправильного ответа в нерадивого студента летели эти самые механизмы, сопровождаемые не всегда приличными подсказками и эпитетами.

Да, Юля слышала, что к Сереге вчера вернулся из армии друг, что легли они поздно, что безобразно много выпили, а сил израсходовали ещё больше. Она догадывалась о том душевном состоянии, в котором он мог находиться в эту минуту, но цель спасения человека оправдывала подобное вмешательство. У самой Юли никаких «механизмов» с утра в расписании не значилось, поскольку училась она курсом младше, а забота её о ближнем объяснялась легко – Серега ей приглянулся. Предстоящий поступок виделся ей первым кирпичиком в прекрасном здании их будущих отношений.

Подойдя к двери 226-ой, она машинально поправила причёску и осторожно постучала. Ответом ей стало презрительное молчание, и тогда она толкнула дверь ладонью и сделала шаг вперёд. Запираться в комнате на замок у студентов не было необходимости, за исключением тех редких случаев, когда она была.

Из опочивальни доносилось щенячье поскуливание. Стоял крепкий солдатский дух. Обеденный стол был усыпан ровным слоем сырой вермишели, придавленной чёрным от сажи алюминиевым чайником с вмятиной, очень похожей на отпечаток человеческой головы. Натюрморт дополняла недорезанная буханка ржаного хлеба, покрытая нежным зелёным пушком. Прижатый к самой стене, здесь же покоился стандартный стакан со «сливками»*. Таким образом, следы вчерашнего застолья были тщательно заметены.

* Когда кухня находится в минуте ходьбы, сопряжённой с приключениями и опасностями, мытье посуды отодвигается в самый низ списка приоритетов. Поэтому в грязный стакан из чайника нужно плеснуть немного кипятку, взболтать и слить содержимое в другой стакан. После нескольких подобных операций он наполняется до краев жидкостью, которая и называется – «сливки».

– Мальчики! – игриво позвала Юля, как бы предупреждая свои дальнейшие действия, и отдёрнула занавеску.

Она не успела, как следует, насладиться зрелищем.

– Что тебе, милая? – раздалось за спиной в районе уха.

Повернувшись, она упёрлась глазами в волосатую, синюю от татуировок грудь, подняла вверх голову и в тот же миг лишилась чувств. Атилла успел подхватить хрупкий девичий стан, спасая от неминуемого падения.

Он только что вернулся из умывальника, с голым торсом и полотенцем на плече, взбодрённый ледяной водой и ветром, струящимся из разбитых окон.

– Ну, вот. Опять, – удрученно произнёс он.

– Женщина? – отозвался, зевая, с кровати Шнырь.

– Ага.

– Дай ей нашатырю.

– Ну что ты! – возмутился Атилла. – Такой прелестный носик этого совсем не заслужил.

– Пульс прощупывается?

– Я ощущаю его всем своим телом.

Шнырь по-военному подскочил со своего ложа, обнаруживая на теле лишь чёрные семейные трусы. В отличие от Атиллы, кожу его, белую и чистую, портила только одна наколка – пятиконечная звезда на правом плече. Его фигура, без малейших признаков мускулатуры, тем не менее, принадлежала к тому типу, про который говорят, что она двужильная.

– Исключительно вчера отдохнули! – подытожил Шнырь, рассматривая Серегу с Толяном, которые продолжали нежиться в обнимку со ступнями друг друга. – А этот где? – кивнул он на кровать Лёхи.

– Убежал в «школу», – ответил Атилла. – Дисциплинированный парень.

– Ты тоже заметил?

– Характер – кремень.

– Как там умывальник? – без всякого перехода спросил Шнырь.

– Ты знаешь, он мне показался странным.

– В смысле?

– Краны с горячей и холодной водой разнесены на полметра. Пришлось смешивать воду в ладонях.

– Это же неудобно.

– Конечно. Поэтому я свел парочку вместе. На будущее. Ты их сразу увидишь – крайняя лохань у окна слева.

– Трубу не поломал?

– За кого ты меня принимаешь?

В этот момент Юля принялась шевелиться.

– Не будем смущать девушку, – поспешил удалиться Шнырь, ловко натянув брюки. – Она мне кажется слишком впечатлительной.

Юля раскрыла глаза, и они увидели ровно то же самое, что и до нечаянного обморока.

– Кто ты?

– Атилла.

– Царь Гуннов? – уточнила она, обнаруживая эрудицию.

– Нет. Уголовник-рецидивист.

– Я перепутала комнаты?

– Возможно. Я же не знаю, куда ты шла.

Юля повернула голову и только сейчас заметила спящего Серегу. А потом она поняла, что продолжает лежать на коленях великана, бережно придерживаемая его рукой. Но первоначальный страх её куда-то улетучился, и прикосновения его не казались ей такими уж неприятными. Поэтому она решила пока не делать резких движений.

– Кто это? – ткнула она в один из многочисленных портретов на его груди.

– Первый секретарь Магаданского обкома Партии, – с готовностью отозвался Атилла. – Николай Иванович.

– Вы знакомы?

– Да, только в одностороннем порядке.

– Как это?

– Это значит, я его знаю, а он меня – нет.

– Как интересно, – воскликнула девушка. – Получается, что я тоже являюсь знакомой многих известных людей.

– Безусловно так, – согласился с её выводами Атилла.

Юля внимательно посмотрела на своего собеседника.

– Расскажи мне о себе, – попросила вдруг она.

– С самого начала?

Она кивнула, и Атилла бодро приступил к повествованию:

– Родился я в одна тысяча девятьсот сорок девятом году в семье профессионального стрелочника и депутатки райсовета. Рос озорным и здоровым мальчишкой. Но потом, когда началась война...

– Какая война?

– В Корее. Так вот, они ушли на фронт и оставили меня на попечение государства. Там я...

Юля закрыла ему ладонью рот.

– Не надо. Ты бежал?

– Из детдома?

– Из тюрьмы.

– Нет. – Атилла на секунду задумался. – По крайней мере, не в этот раз.

– Голодный?

– Было бы не искренно с моей стороны отрицать это.

И только теперь, когда у неё появилась по-настоящему уважительная причина, Юля позволила себе встать.

– Пойдём к нам, – решительно заявила она, словно медсестра раненому на поле боя. – У нас есть борщ.

– А?! – Атилла показал руками на спящих друзей.

– Их тоже накормим.

Глава 8. Накануне

«Машины и механизмы» накрылись медным тазом. Серега смог продрать глаза только к обеду, да и то – смотреть на мир, не искажая его, они категорически отказывались. А вокруг происходили забавные вещи.

Соседка по этажу второкурсница Юля, которая всю прошлую неделю делала ему невнятные намёки, мыла шваброй полы и вытирала пыль с насиженных мест. Лёха с Атиллой играли в шахматы, обмениваясь короткими репликами типа «пошёл». Толян лущил вяленую воблу, запивая её пивом, и внушал Шнырю прописные дембельские истины:

– Армия – это школа жизни, – настаивал он. – Уклоняться от неё – вредить самому себе. Ты сам посуди. Автоматом меня пользоваться научили? Научили. Могу водить хоть машину, хоть трактор.

– Пуговицы пришивать, – подсказал Шнырь.

– И это тоже. Я до армии даже портянки наматывать не умел. А сейчас, брось меня в пустыне – выживу. Голыми зубами горло, кому хочешь, перегрызу. А в тюрьме что?

– А что в тюрьме? И там убийц хватает.

Но Толян не сдавался.

– Армия сделала меня человеком! – загорячился он, брызгая во все стороны чешуей. – Кем я раньше был? И кто я сейчас?

– Всё это так, студент, – развязно процедил Шнырь. – Но ты не учитываешь один маленький нюанс.

– Какой?

– Свободу выбора.

– Причём здесь свобода?

– Я по своей воле парился на нарах, а тебя забрили, как овцу.

– Я долг Родине отдавал!

– Отдал?

Толян запыхтел от злости, заливая пожар пивом.

– Ты не прав, Шнырь, – вмешался Атилла, пользуясь передышкой. – В сложной системе человеческих отношений долг выступает не только в качестве денежного эквивалента, но может принимать и другие формы, в том числе не доступные твоему пониманию.

– Ты намекаешь на мою умственную отсталость?

– Никоим образом! Но ты сознательно упрощаешь картину мира, причём, с одной-единственной сомнительной целью – одержать верх в споре над своим же товарищем, который ещё только вчера шагал с песнями строем и вышибал из «духов» мозги.

– Не понял, – замотал головой Толян, обращаясь к Атилле. – Ты за армию или против?

– Я за баланс сил и взвешенность суждений.

По лицам присутствующих расплылось недоумение.

– Вы не представляете, – пожаловался Шнырь, – какая это пытка жить с ним в одном бараке. С утра до вечера – одни философствования. Плешь мне всю проел.

Атилла сделал очередной ход на шахматной доске, и тут Серега заметил, что они гоняют двух ферзей по абсолютно пустому полю.

– Э! – не выдержал он. – Вы куда королей дели?

– Съели, – беспечно откликнулся Лёха.

– Разве их едят?

– Под пиво сойдёт, – поддержал соперника Атилла. – Кстати, оно у вас в городе – совершенная дрянь. В Древней Германии за такой напиток пивовара живьём сажали в кипящее сусло.