Текст книги "Железные Лавры (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Дрожь не прошла, а сил вдруг прибавилось.

– Вода для Святого Крещения нужна, – сказал ему, тщась язык не прикусить. – Разве снега топленого взять.

Со страхом ночной кометы пронеслось в памяти кровавое Крещение графа Ротари – благо теперь день сиял всесветной белизною.

– А в реке разве мало воды? – удивился бард Турвар Си Неус. – Ярл ее вон как распахал, реку. Как вол. Я сойду там же, где нырял ты, а ты посвятишь. Посвятишь, Йохан?

Сил еще прибавилось – будто стала раздуваться моя душа, как мехи кузнечные, пред огнем кузницы поднимая тело. Сам пошел к реке. Одной придерживался за плечо барда.

– Куда оба? – без любопытства воспросил ярл, занимаясь нужным земным делом.

– Ответить нетрудно, – через плечо сказал бард. – Иди и смотри.

Где он только те слова слышал!

Ярл не пошел – его время еще не пришло.

Барду ледяная вода была нипочем, как и ярлу. Он только возгорался в ней, розовея.

Имя выбирали недолго. Бард захотел взять моё. Только попросил, чтобы оно оставалось тайным. Не стал ему перечить: бороться с лесными суевериями едва-едва оглашенного у меня не было лишних сил.

Свершил над бардом святой обряд Крещения. Радостно и точно повторял Иоанн Турвар Си Неус слова Символа Веры, отрёкся от дьявола, вышел из реки, дымясь и сияя краснотой тела – будто не из студеного речного ложа выходил, а из котла кипящего.

Ярл Рёрик тем временем уже разжег сухую кущу, занялась она большой свечою, пустив высокую дымную дорожку на другую сторону реки. По такой бы и пройти налегке в небо.

– Как там, на новом твоем небе, бард? – без зависти деловито вопросил ярл, когда мы вернулись к нему и к расправившему огненные плечи костру.

Охватил меня пред ярлом стыд, а челюсти даже разжать не смог – так в тот миг свело их.

– Сам увидишь, когда сподобишься, славный ярл! – прямо со звоном колокольным в голосе отвечал вместо меня бард.

Он до сих пор не окутался шкурой – так его празднично пекло.

– Мой час придет, не тороплю для большей радости, – в молчаливом спокойствии души отвечал ярл, поднимая со снега и вновь пристраивая к огню упавшую в сторону и задымившую ветку.

– Видно, сразу выше меня чаешь подняться, славный ярл! – весело блеснул черными своими зубами бард, новоиспеченный Иоанн.

Они вдвоем стали бережно вертеть меня у костра, отогревая, а я стал стоя мякнуть и засыпать.

Только и сил хватило, чтобы предупредить ярла: никаких не творить над мной заклинаний, только подпечь до хрустящей корочки – и довольно, а то впустую будут стараться.

Хребет мой растапливался, как воск, а глаза мои набухали, как весенние почки. Все бытие внешнее поплыло передо мною, превращаясь в теплый кисель.

Потом ярл ненадолго удалился, оставив меня в руках барда. А когда вернулся, сунул мне прямо ко рту свою плошку, в коей почти на дне колыхнулось что-то темное и густое.

– И не гляди, жрец, не отравишься. Ради жизни лучшее средство, не то огня не хватит отогреть тебя, – сказал он. – Выпей одним глотком – тотчас оживешь. И заешь сразу вот этим мясом. А лучше и его не жуй, глотай.

А барду бросил:

– Тебе незачем. Ты и так живее некуда.

Из ноздрей моих, распухших от тепла, уже текло прямо в плошку – и более не задумываясь, проглотил я густую жидкость, в выдохе после глотка отдавшую морскою солью и как будто железом. Невольно проглотил и сунутый мне в рот кусочек мяса, вспомнив о сбитом вчера рябчике.

Тотчас тело словно собралось всё в тугой жгут и – ожило не на шутку. Хребет затвердел, ноги уперлись в землю. Взор заострился, как ухоженное лезвие.

И вот узрел: ярл отходил с пустой плошкой в сторону, едва прихрамывая и свободной рукой плотно прижимая комок снега к бедру, – и на следах его кое-где оставались алые ягодки.

Тотчас и вывернуло меня всего, выблевал на снег все лекарство, коим ярл уже успел оживить мое тело.

Он, ярл, так и рёк, едва обернувшись на мой утробный рёв:

– Уже впиталось. Ожил. Корить нечего.

И, вправду, впиталось – и оживило телесно! Ни капли крови не узрел я в своей блевотине – одну желчь. И кусочка мяса, что ярл отрезал от своего бедра, жертвуя моей жизни, тоже не увидел!

– Что мучаешься, Йохан? – сквозь свою радость изумился бард Трувар Си Неус, во Святом Крещении Иоанн. – Разве твой и теперь наш Бог не спасает Своей Плотью и Кровью?

Кислого и слюнявого хрипа, в который превратилось все мое существо, только и хватило, чтобы выдохнуть с брызгами пустой утробы:

– Совсем не так! Совсем не так!

– Придешь в себя – объяснишь как, Йохан, – пощадил меня бард. – А пока так живи, ярл не на убой тебя кормил. Предок Всех Бардов Кохлин летал на острова Блаженных на птице Сир – так тоже кормил ее своим мясом, чтобы долетела чудесная птица, не рухнула в бескрайние, стылые воды, не погибла вместе с человеком. Считай, что для ярла ты – птица Сир, Йохан. Раз он тебя взял с собой и так бережет. Я тебе сейчас спою немного песнь, коей ты меня сам учил – быстрее себя подберёшь с земли.

Пока он говорил, одевался. А одевшись, расчехлил арфу – удивительно тихо запели арфа и голос. Иоанн Турвар Си Неус запел девяностый псалом, который когда-то запомнил с одного повтора.

И едва вознеслись слова«Не убоишися от страха ночного, от стрелы летящие во дни…», как вдруг, откуда ни возьмись, подхватила меня мощная десница ярла Рёрика – и в мгновение ока оказались мы все трое за деревьями. Услыхал щелчок, поднял голову и увидел, что из ближайшего дерева лишней, чрезмерно прямой веточкой торчит стрела с гусиным оперением.

– Костёр-то из живительного вышел к тому оповещательным для стервятников, – усмехнулся за соседним деревом бард. – Дыму на все небо напустил.

Вместо арфы в его руке чудесным образом возник его охотничий лук. Струна тетивы пела под пальцами барда тем же чистым, а при случае смертоносным, гласом, что и струна арфы. Бард положил на нее стрелу.

– Не кидай зря, – сказал ему ярл, все прижимавший меня к толстому дереву, что теперь заступалось за нас обоих. – Они твои стрелы с собой заберут, назад не вытянешь. Таких стрел в лесу не сделаем. Сам их прихвачу. «С ближней руки», – так говорил отец.

Молча, двумя руками ярл поправил меня у дерева, указывая, как надо стоять, а сам без спешки отошел на десяток шагов к нашему шалашу, вынул из него свой щит, закинул за спину, потом разбудил из ножен Хлодура и пошел к реке, бросив барду:

– Бросай, только если кто из них с тыла плотно зайти сумеет…

С опаской высунул нос из-за дерева и насчитал на другом берегу восьмерых – весьма густых в своих мехах и шапках мужей брадатых, однако отнюдь не маститых. Самому старшему на вид было столько же, сколько и ярлу – лет двадцать от роду. Стояли в белом снегу темной волчьей дугою и наблюдали, как ярл Рёрик Сивоглазый открыто выходит к ним, а потом без колебания ступает на ствол дерева, превратившийся в узкий, но надежный мост, и подвигается на их сторону так же легко, словно идет по широкой тропе. Золотой шейный обруч сверкал на ярле искусительной приманкой.

Что-то крикнул барду тот, самый старший, что сразу показался мне вожаком: выше прочих, шире в плечах, но ярлу всё же никак не ровня. Нечто также кратко ответил ему ярл. Перекрикивались они не на данском наречии, а на более северном, более мягком, норманнском. Видно, не договорились – золотой обруч слепил тем северным скифам глаза. Уже когда ярлу оставалось два-три шага до их берега, только тогда скифы пустили в ярла пару стрел, чтобы не нырять за золотым обручем в стылую дальнюю глубину, под лёд, вроде меня. От одной ярл отклонил голову, от другой легко отмахнулся мечом. Изумленные скифы расставили ноги шире и присогнули колени.

Ярл ступил на берег, пошел им навстречу. Скифы принялись стягивать дугу. Ярл не стал снимать щит со спины – здесь щиту полагалось защищать тыл, а не грудь.

Глаз стрижа или кобчика, верно, нужен был, чтобы уследить за движениями десницы ярла и махами его меча Хлодура.

Скифы сошлись с ним сначала на расстояние рогатины. Может, скифы предупреждали ярла просто не подходить ближе длины тех двух рогатин. Да только обе рогатины вмиг укоротились на оба мощных смертоносных жала. А когда дело дошло до боевых топоров и мечей, то увидел я, как в стороны полетели будто бы срубленные толстые ветви. То были руки нападавших, еще державшие мечи и топоры. Одни – отсеченные почти по локоть, другие – искуснее – по запястье. Вожак же в два, без промежутка, мгновения утратил и руку, и голову, упавшую затылком в снег, ликом в ясное небо. С головой рядом улеглось и тело навзничь.

Целее всех остался самый мелкий, трусливый и хитрый – вроде того, четвертого волка на берегу Тибра. Он, оставшийся дальше вытянутой руки ярла и острия Хлодура, кинул в снег перед ним свой меч, широко развел руки и, пока другие, скрючившись и уткнувши свои длинные обрубки в снег, выли от боли, стал что-то верещать без остановки на норманнском наречии. Ярл только кивнул раз-другой и третий и отступил на полдюжины шагов, однако не поворачиваясь к поверженным врагам тылом.

– Вот наёмник, о коем любому королю-императору мечтать, – проговорил за соседним деревом бард Турвар Си-Неус. – Не надо кормить целое войско, одного хватит.

Бард так и не поднял свой лук.

Вспомнилась мне сага о великом воине, разбойнике и пиите Севера, Эгиле. Самый значимый боевой подвиг того – шестеро или восьмеро убитых врагов, устроивших на него засаду. Чем меньше его ярл? А кто споет о нем, ярле Рёрике Сивоглазом, на веки вечные? Так думал тогда. Барду ведь для его завиральных песен-вис и вовсе баснословные подвиги нужны.

Тем временем, скорченное и обрубленное, за вычетом одного, скифское войско уже уносило к лесу кое-как на плечах своего вожака, а тому не повезло больше всех. Оставшийся двуруким обеими своими целыми руками и понес его голову.

– Надеюсь, не вернутся с пращами, – невольно вырвалось у меня, когда вспомнил об опасном конфузе, случившемся с ярлом напоследок битвы при Тибре с шайкой Уго Рукоруба, а потом – и во Дворце.

Тут-то искусным рукорубом показал себя сам ярл.

– Где нынче в лесу камней наберешь? А и откопаешь один-другой, от земли не оторвёшь, – обошелся вполне расчетливым ответом бард.

Ярл Рёрик вернулся и сообщил преспокойно, будто ходил на другую сторону лишь за тем, чтобы спросить у первого встречного дорогу:

– Ты не ошибся в прозрении, бард. Здесь неподалеку Ладог.

– Значит, как раз и есть твоя родина, где Железные Лавры? – осторожно заметил бард.

– Верно и так, – кивнул ярл.

– И как нас теперь в твоих родных землях встретят? – продолжал высказывать бард свои намеки, один тревожнее другого. – Поднесут те неведомые Железные Лавры с поклоном, лишь бы мы убрались отсюда поскорее?

– Придется переждать день-другой здесь, – просто ответил ярл. – Увидим степень их мести – тогда решим, как подступать к Железным Лаврам.

Едва не до самой темноты они оба вытаптывали в чащобе мудрёные узлы тропок, вызнавая, как и с какой стороны могут их обойти скифы, а заодно и загодя сбивая их с толку теми тропами, если все же осмелятся подступить.

Бард влезал – вернее сказать, взмывал – на самые высокие деревья, осматривался, но Ладога не увидел за гребнями леса. Но видел дальние дымы. Подытожив, оба решили оставаться там же где и стояли, у реки. Только измыслили мне ночное лежбище побезопасней, под двумя Андреевским крестом упавшими елями. Сами же от сна отказались. Ярл встал «стражем бродов» у древа-моста, а бард снова полез втроем с арфой и луком, а заодно с запасом еды на высокое дерево. Ночью он видел, как днем, а потому в любую стражу всякое воинство крадущееся, а не выступающее римской «черепахой» под прикрытием щитов, можно было только пожалеть. Да по такой чаще никакой «черепахой» не пройти!

Бард сказал перед тем, как взлетать вороном на засадное седалище:

– Надеюсь, их будет не больше, чем есть у меня стрел.

Стоило забыться в подспудной древесной тьме – а провалился в нее, спасаясь душой от мраза, скоро, – как вновь подхватил меня тугим языком и понес речной поток.

Мне казалось, будто вращаюсь в нем, кувыркаюсь, однако тело мое становилось все легче и легче, точно оно растворялось льдинкой в стремительно теплевшей воде. И вот пропало оно, тело, растворились, распахнулись его последние связи. Различил впереди яркую точку света – и вдруг тот луч, видимый точкой, вонзился мне во взор острием. Вздрогнул от короткой, сквозной до самого крестца боли – и проснулся.

И уже чрез одно мгновение показалось мне, что разбудил меня обратно в земную жизнь не укол света, строго предупредивший душу, что рано оставлять тело, а – пение неслыханной птицы.

То был недалекий девичий голос, звонко и торопливо щебетавший на норманнском наречии. Уж не прелесть ли земная! Нужно было проверить с молитвой.

Собрал все живые конечности, какие нашел своими, выпростался из шкур. Ухватился за толстую ветку, чтобы подняться – и как обжегся, хоть был в рукавицах, какие бард некогда заботливо приобрел в последнем перед «черными лесами» селении. Кожа с ладоней оказалась содранной дерябым исподом речного льда, когда меня волок под ним языкастый поток, а я по сей час того не заметил!

Наконец, выбрался из-под валежника обессилевшим лесным зверем – и обомлел.

Если Афродита слепилась из трепетной пены морской, то сие Божие и человеческое создание – не иначе, как из северного облачка в чистых небесах, из здешних снежинок, чьё узорочье посрамит и восточные шелка, из стремительных дымов-родников, кои ветер здесь широко несет зимою по слепящим взор белым лугам.

Кругом – и небо, и лес, и земля вкупе с рекою под снегом – все еще синело, прокаленное ночным холодом, а окоём над лесом за рекой начинал розоветь, как человечья кожа на лике в не смертельный мороз. А она, эта скифская девица, вся с головы до ног уже полуденно ярко белела, окутанная мехами здешних белых зверей.

Она стояла на древе – над скованным потоком, перед ярлом Рёриком. Они оба стояли прямо на середине невольного моста через реку, друг перед другом.

Бард Иоанн Турвар Си Неус слетел вниз с верхов, стоял у берега, в полдюжине шагов от того моста и людей на нем.

Неведомо откуда возникшая та скифская девица замолкла, взмахнула свободной рукой, а другой протянула ярлу большой, но со стороны показавшийся легким мешок. И снова взмахнула рукой.

Бард повернулся и посмотрел в мою сторону. Только по этому его движению догадался я, что девица указывает на меня. Рассудок мой так и не отогрелся с ночи и никаких предположений не ископал. Зато тело мое – оно предположило верно, ибо стало предчувствовать приближение чудесного незимнего тепла.

Ярл Рёрик развернулся на древе, безбоязненно обращая к гостье свой не прикрытый боевым щитом хребет, и двинулся на нашу сторону.

Вскоре все трое подошли ко мне короткой дугой, сошлись.

Не в силах описать я лика девицы – и по сию пору не в силах. Тогда стала литься в мою душу и из моей души радость – и сам лик девицы лился в меня. Лишь о цвете ее глаз могу сказать: таково тихое рассветное море за несколько шагов до прибоя – там, где оно над чистым песком глубиною всего в локоть, не более. Иных слов нет. Истиславой назвалась она и протянула мне мешок.

Принял с тягучим поклоном, отдавшимся всем телом боли.

Девица вдруг потянула маленьким своим, округлым носом – и глаза ее расширились, а во мне будто жилка сердца надорвалась, едва не выронил мешок, издали да на глаз показавшийся совсем не тяжелым, а тут уж, в руке, – во все три таланта весом.

Лик скифской девицы вдруг заалел, она стремглав поклонилась – и вдруг горностаем стремительно понеслась обратно – к берегу реки, на поваленное через нее древо, пронеслась по древу, не споткнувшись – и вот уж потекла белым облачком по заречному склону вверх, к лесу.

– Переходить не станем, – сказал ярл, будто никого тут, кроме нас троих, и не было, никаких чудес. – Здесь дождёмся. Ты, Турвар, – ткнул он перстом в барда, – ты расскажешь, ты языкастей.

И снова, как ни в чем не бывало, ярл двинулся к берегу сторожить мост.

– Его час еще не пришел, – непонятно усмехнулся бард, проводив взором ничем не возмутимого северного воина, и повернулся ко мне: – Даже не спрашивай, пока не посмотришь, что в мешке.

Стянул зубами я со свободной руки рукавицу – и выудил из мешка, едва обхватив за край пальцами, круглый и большой, как солнце в полдень, хлеб.

Бард с таким шипением втянул ноздрями стылый эфир, будто закаливал в них, в ноздрях раскаленное ковкой железо.

– Хлеб! С вечера печён! – восхитился он.

– Смотри, не отравлен ли, – откликнулся издали всевидящий ярл.

– Такой хлеб не к смерти, а жизни до долгой старости! – крикнул ярлу бард. – Отраву я за милю чую!

Еще в мешке обнаружились тщательно завернутые в кору местного белого дерева соты, полные мёда.

Вспомнил, как некогда выжигал мне голодный желудок мёд, дареный бардом, и сразу протянул тот скифский дар ему – бард ведь мог жить на одном мёде.

– Мне теперь нельзя, – удивил он меня своим ответом. – Я отрёкся от этого колдовства. Отведай на пару с ярлом – его не закачает.

– Откуда она? – наконец, не сдержал вопроса.

Вопрос тот, закипев в душе, уже лез не только из уст моих, но из ноздрей, ушей и глаз.

– Не зря, не зря взял тебя с собою в невнятный свой путь ярл, – покачал головой бард. – Не зря он пахал реку, вылавливал тебя среди битого льда.

– Сказать «ответить нетрудно» не мог? – укорил я его. – Прямо ответить.

– А прямо не ответишь – то как песню-вису с конца запевать, с последнего ее слова: ни слуха не усладишь, ни славы не увяжешь, – чернёной своей ухмылкой вывернулся бард. – Вот и слушай, Йохан. Наш ярл не чаял найти свой Ладгол или Ладог, где – как то привиделось ему – затаились под спудом с его младенчества те невиданные Железные Лавры. А жители Ладога, что сидят на его Железных Лаврах, а сами того не ведают, не чаяли, когда же он, славный ярл их самих найдет и явится к ним миротворцем и властителем. Вообрази, Йохан!

Умел бард Турвар Си Неус раздувать мехи чужого любопытства.

И увидев, как пузато раздулись мехи моего любопытства, бард продолжил.

Из его рассказа следовало, что у местных скифов некогда, но, однако, недавно, начались большие нестроения. Поначалу – среди старших, а когда старшие угомонились – огонь перекинулся на подлесок. И стали старшие вспоминать, как некогда навел здесь стройный порядок пришелец – данский ярл Амлет. Он погасил распрю, возникшую между скифами и норманнами, но больше досталось тогда норманнам-«нурманам», коих и полдюжины берсерков не выручили. Не любил ярл Амлет северян. А кто из данов их любит?

Большое уважение возымел тогда, два десятка лет назад, данский ярл Амлет среди лесных скифов-гипербореев. А теперь только и стали жалеть скифы Ладгола, что изгнали ярла за грех – пусть и большой. Можно было поступить умнее. Ибо теперь тот данский ярл весьма пригодился бы.

Доходили до скифов Ладгола слухи, что уже покинул живой свет ярл Амлет. Но слыхали издалека о баснословных подвигах его возросшего сына, как-никак в Ладголе рожденного матерью доброго рода и чистой крови – иным словом, наполовину своего. Слышали даже, будто он одним наскоком завоевал Город Константина, да только не понравился он ему – слишком тесен и весь в норах. И сын ярла Амлета покинул его стены.

Таковая басня меня вдвойне изумила. Кто мог ее пустить по свету? Разве только сам бард Турвар Си Неус, когда еще не стал Иоанном!

Однако бард лишь руками развел: «Сам удивляюсь, Йохан! В одном и другом селениях спел, как ярл прошел сквозь стены Второго Рима великим змеем-кротом Индриком, а вот уж какие птицы ли, волки ли донесли не басню, а правду до Ладгола вперед меня, то истинно чудо. Но ты дослушай».

И вот вдруг прибегает в Ладгол обрубленное войско молодых отщепенцев с телом предводителя на раменах – и в великом страхе наперебой описывает точь-в-точь самого ярла Амлета, каким его запечатлели в лесной своей памяти старики. Старики и воспрянули – пусть и не отец, а сын, о коем баснословные песни тянутся по свету, домой на нерест идет. Но и тотчас, по липкой старческой мудрости, засомневались: не обознаться бы себе на голову.

– И вдруг случилось что! – по-враньи встряхнул своими тёмными и по-зимнему тяжелыми воскрилиями бард. – Догадайся, Йохан!

Простительно было не догадываться даже нарочно, ведь радость ко мне, как и к лесным скифам, подкралась великая, потому подспудная!

– Разводили старцы сомнения, сыпали в них мудрые мысли, смотрели, не закрепит ли то варево, – снова отступив на полстрофы, запел бард. – И вдруг, следом за первыми, прибегают в город зимние рыбаки. Целые и даже с прибытком. Припозднились – по течению ниже стояли. С каким прибытком в руках прибегают? Думай, жрец Йохан!

Весь изнемог: неужели!

Конечно, поспешил бард вперед моей замерзшей пытливости:

– С твоим и нашим Богом в руках, жрец Йохан! Выловили из реки!

Так и есть: вот и явлен святой образ скифам, как прозревал геронда Феодор!

А до Ладгола уже успел ранее дойти слух и вовсе поразивший меня: будто сын ярла Амлета, сам ярл Рёрик Сивые Глаза, пройдя сквозь стены Второго Рима вдоль и поперёк, ничего с собой не взял, ни золото, ни царицу, а только – веру и посвящение в нового Бога Второго Рима, Спасителя мира, некогда распятого на древе.

Судьба бежала впереди меня!

Вот и пришло старикам указание, что вправду нашел Ладгол-родину молодой ярл, сын ярла Амлета. Так решили старцы Ладгола – и стали готовить посольство к молодому ярлу.

Откуда же взялась тут бесстрашная дева Истислава? А она, не испугавшись пришельца и даже ночи, а более из любопытства и опаски, прибежала просить чаемого ярла не рубить сразу с плеча собиравшее силы и дары посольство, ибо возглавит то посольство ее отец.

– Кто же ее выпустил в ночь из города? Как же дошла она? – испугался более за невиданную скифскую деву, нежели удивился самим ее подвигам.

Бард так прищурился, будто даже звонко щелкнул, как пальцами, тем своим особым прищуром:

– А сам ее и расспросишь скоро, – сказал он и пустил пар из ноздрей прямо в разные стороны. – Такие тут девы! Сквозь стены проходят живее нашего ярла и даже не руша их, а зимние ночи в густом лесу им нипочем – расступаются перед ними деревья и волки. Понравилась ведь она тебе, верно, Йохан? Страх ей так же служит, как и тебе, жрец. Таких, как вы двое на свете, более не сыскать.

Сердце мое то падало навзничь, то поднималось. Сердце было единой и единственной моей плотью в тот час. Иной плоти будто не имел вовсе. Такого со мной еще не бывало.

– И ты ей приглянулся, жрец Йохан. Вот так, навскидку, Йохан. Ей, видно, по вкусу, Йохан, – толкал мне сердце, качал его, как мех, неугомонный бард Иоанн Турвар Си Неус. – Да что глаз – нюх у нее пристальней волчьего, а нежнее кошачьего. Потянула она носом издали: откуда весенним цветом зимой тянет? что за чудо? И верно определила направление, Йохан.

Могут ли старые меха чудом обратиться в новые? И со мной одним ли такое чудо случилось? Стало мое сердце, истрёпанное исповедями в одних и тех же грехах, новыми мехами. Те меха полнились не новым вином, не эфиром для раздувания огня жизни во всем теле, а самим огнем. В теле тогда был или же вне тела? Некого спросить, не было рядом геронды Феодора.

И кому теперь нужно было то скифское посольство больше – ярлу Рёрику Сивоглазому или мне, нерадивому послушнику Иоанну Феору?

– У тебя есть достойный подарок на сватовство, – продолжал томить во мне дух и пламя бард Иоанн, будто некогда тайно следовал по темным улицам Города за герондой Феодором и мною от Обители до самой пристани (неровен час, так и было!) и слушавший вдогон все наставления геронды. – Он в поясе твоем.

И про подарок ярла – увесистое золотое кольцо – знал прозорливый бард. Никак не могла быть та прозорливость от лукавого в глазу новокрещеного!

– Покажи мне его, – просил бард так же повелительно, как некогда просил у ярла его сокровенный кинжал.

Негнущимися пальцами выковырял кольцо из пояса, как перл из неподдающейся раковины. И с трудом слепил сомнение, ибо ни чем иным не в силах был противостоять сладким пророчествам барда:

– Оно скорее ей браслетом впору придется, если расширить, нежели перстнем.

Бард принялся обнажать арфу. За сим попросил у меня кольцо и подставил левую ладонь.

С трудом разжал коченевшие пальцы, а бард принял ту медлительность за опаску:

– Знаю, знаю, Йохан, твой и наш Бог чародейство не жалует. Так превращение меди и олова в бронзу чародейство или нет?

Мое немое бессилие было ответом.

– В старину иудеи вокруг вражеского города ходили, – продолжил Турвар, – в трубы дудели. От их гула рухнули стены, на коих две повозки разъехаться могли. То чародейство?

– Никак, – обрел силу ответить.

– И то, что увидишь, – не чародейство, а лишь тонкое ремесло, – твердо рёк бард.

Он крепко сжал кольцо в левом кулаке, а пальцами правой стал поочередно перебирать струны. На нас с темных деревьев посыпались иголки, и по снегу во все стороны побежала рябь, как от утреннего ветерка на море.

Голосом, не открывая, однако рта, через ноздри бард стал повторять тоны нездешних звуков. Продолжалось тонкое ремесло недолго.

– Пожалуй, довольно, – удивительно высоким голосом изрек бард и разжал кулак.

О, чудо! На его ладони лежало два кольца. Дарованное ярлом на берегу Тибра расслоилось надвое. Одно внутри – одно отделившееся от внутренней его стороны, а другое – шире, но тоньше – охватывало первое снаружи. То, что меньше, было по размеру на тонкий девичий палец!

– О! Даже с прибытком вышло! – будто изумился и сам бард раздвоению кольца, ибо хотел просто уменьшить, сжать изначальное. – Бери, Йохан. Не страшись. Видит твой и наш Бог: всякое чародейство истекает из корысти, корысть и есть воплощенная темным духом. А у меня здесь какая корысть? Я же тебе деву легко уступаю, без противоборства.

Еще в сопротивление судьбе невольно задал барду вопрос с начинкой сомнения:

– Ты ничего не прибавил от себя, Иоанн? Скажи честно. Неужто так много успела она рассказать там, на дереве.

– Девичий щебет тороплив, издалека слышен, – ответил бард. – Она еще с того берега начала, когда ярл запер телом брод. Он удивился, как и я, как и ты. А раз удивился – значит, поверил.

Много позже, уже в Ладголе когда я ожил всерьез, вник в глубокие корни того ожидавшегося посольства.

У здешних лесных скифов, что ставят по рекам свои древесные города, ни королей, ни ярлов нет: все дела решают на площадях богатством и криком. Есть роды, разбогатевшие сыновьями, мехами, янтарем, который так арабы любят, серебром и торговлей. Вот таковые, не желая мериться между собою ни богатством, ни силой меча – что уже куда как мудро! – собирают всех жителей на площадях и, кто как, убеждают, какой принять закон или же какое решение по уже остывшему после ковки закону. Правит голос, а зычные голоса можно с умом подкупить. Кто кого перекричит – того и закон. Выходит прямо афинская демократия, лишь без эллинского витийства и хитроумного пересчета утихших голосов, ибо утробная хоровая сила глоток сразу слышна и явлена без пересчета. Иными словами, правит она же, сила, но без единоличного самодурства, раз уж помазанников тут никаких нет. Живут, плодятся, творят из древа и железа предметы не только нужные, но и в обилии ненужные, развлечения ради – значит, хоть и варварский, но развитой народ.

Да и в иных знаниях лесные скифы не дикие вовсе – разные языки знают сызмальства, поскольку сидят здесь на торговом средоточии севера. С юга до их мехов и приходят эллины, а больше арабы, с севера и запада – норманны, коих они зовут «нурманами». Те привозят янтарь, а ниже не идут пока, войска их женщины нарожали еще маловато, чтобы идти посуху далеко. Знают скифы верные цены и денариям, и дирхемам, многое знают и про мир до самого Понта.

И вот в минувшие полвека выросли здесь, в Ладголе, раскинули широко свои кровные ветви два рода. Разделили дела мудро, не бились за доли в торговле и ремеслах. Но десяток лет назад отселился в Ладгол из другого скифского города, так и именуемого Новым Городом, некий младший отпрыск тамошнего небедного рода, отселился со своей частью наследства: В Новом Городе показалось ему тесно. По меркам Ладгола та часть наследства выходила большим богатством. И взялся за дело тот выходец-отщепенец умело и ретиво. Коротко говоря, в его сосуде стало быстро прибавляться, а в двух других, старых, пошло на убыль, ближе ко дну, ибо всякий город – один большой сосуд.

Стали договариваться заново о разделах, утвержденных прошлыми договорами. Однако пришелец оказался хватким и умнее коренных, мог против двух старых и крепких уроженцев устоять и еще кивал за спину, на Новый Город и тамошнюю свою жилистую родню.

Нестроение стало зреть, как гниль под твердой корой тыквы: со стороны не заметно, пока от нажима не провалится с утробным охом вся плоть. Пришло дурное время, когда новая поросль тех, других и третьих, принялась по лесам шалить всерьёз: подлавливать иноземных торговцев на дальних подступах, у иных брать товар под угрозой, но едва ли не честно, а иных и вовсе разбивать. Та поросль развернулась как раз в последние два года перед нашим приходом. Да так развернулась на воле, что в Город перестала возвращаться, подозревая трёпку от отцов и уже брезгуя жмущей плечи и ноздри теснотою улиц. И между собой разные, по большей части младшие, сыновья всех трех семейств стали сшибаться в лесах не на шутку. Вышел былой порядок из берегов, подтопил и разумение, и договора, и стал затапливать былой достаток, как весенняя зябкая вода – подвалы.

Подобное нестроение уже случалось давно, когда два рода еще утверждались, мерились силами. Тогда и норманны, осевшие здесь, вмешались. Вышла путаная и большая распря с убытками и кровопролитием. И кто же в ту пору пресёк распрю? То был пришелец – данский ярл Амлет, приплывший со своим малым воинством в поисках богатых грёз.

Он растолкал локтями норманнов-«нурманов», а потом и поубивал многих в схватках, показав, что и берсерк против него, что бычок против рожна. Все притихли – свои и чужие, – узрев новую, невиданную мощь. Навел на здешней земле ненадолго ярл Амлет мир и в человецех благоволение. А потом и изгнали его всем миром, всеми концами города, когда согрешил он, сойдясь с женой одного из глав рода Ставрова, а многие люди ярла Амлета вдруг скончались от мора-наказания (хотя поговаривали, что отраву тихо занесли в его запас нурманы, а самого ярла Амлета отрава не взяла насмерть, а только поколебала силы).

Кто-то здесь недавно вспомнил и выронил из уст его имя – и в городе оба старых рода, старшие в них, вспомнили данского ярла, подхватили его имя. Стали жалеть, что тогда, двадцать с лишним лет назад, изгнали его. Тот глава Ставрова рода, кого жестоко обидел ярл, уже умер, а старший его сын, теперь уже вошедший в отцову седину, – он тоже стал жалеть. Его самый младший брат, родившийся за год до кончины отца, теперь грозил из лесов самому старшему, гордился перед ним вольной звериной удалью. Вот его-то и укоротил на голову и руку ярл. Старший узнал, вздохнул тяжко – и воспрянул. Он-то и предложил посольство, а к тому же прилюдно поклялся не тащить полуиноземца на суд, не брать с него виры за смерть непутёвого брата, чью судьбу решили боги или пришлый Бог.