Текст книги "Железные Лавры (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Лучше бы и я сам не придумал, – сказал он, дав себе волю покатываться со смеху на каждом слове.

Так выяснилось для меня, что он во Дворце и был главным противником брака царицы христианского Востока и императора Запада.

– Хотя мы с логофетом отнюдь не в близкой дружбе, – сказал он, иссякнув смехом, – однако ж на благо государства у нас немало общих мыслей. Одна из них – видеть в тебе, Иоанн, сын Филиппа Феора, будущего силенциария.

Ему явно не приглянулось ответное выражение моего лица, усиленное молчанием, отнюдь не согласным.

– Тогда чего ты хочешь? – уже строго вопросил он.

– Во-первых, чтобы моего поросенка оставили в живых, кормили, поили и обеспечили пенсией до естественного скончания его жизни. – Таково было мое наглое требование.

Однако оно вновь растопило дух управляющего – и он снова посмеялся вволю.

– На это значительных казенных средств не уйдет, даже логофет не воспротивится, хотя и сам от дыма пострадал, – кивнул он, вытерев шелковым платочком слёзы и пот над слёзами, выдавленный смехом. – Готов, как волшебная рыба, выполнить еще два твоих желания, если они не обойдутся казне дороже первого.

– Напротив, даже сэкономят средства казны, отпущенные на содержание темницы, – отвечал ему.

И нарочно сделал паузу, дабы возбудить у главного начальника Дворца побольше любопытства, кое будет стоить обмена на исполнение моих желаний. После умеренной паузы продолжал:

– Второе: отпустить лесного певца, позволив ему повторить свою песню перед царицей в лучшей обстановке, если он сам того захочет. Третье желание: не казнить и отпустить подобру-поздорову данского чудо-великана, если только его удалось угомонить, задержать и упечь в темницу. Надеюсь, он не развалил все верха и роскошь Дворца, когда гонялся за виновником полезного конфуза?

– Сего Голиафа без пращи не остановишь, – сказал Аэций. – Тит Кеос так и сделал.

«Твой лоб, ярл, – и вправду твоя ахиллесова пята! – подумал. – Пора бы выковать тебе особый шлем с архимедовой рессорой внутри».

– Я заметил, Иоанн, что в двух твоих желаниях уже содержатся три, – изрёк Аэций, пока прищур серых глаз его полнился начинавшим шипеть щёлоком. – Подумай еще, даю довольно времени: ты создан для службы во Дворце. А пока тут все не уляжется, пока весь конфуз не превратится в легенду, – а на это слишком долгого срока не потребуется, – советую тебе скрыться и отсидеться подальше от стен. На чужой стороне легче будет принять верное решение… Впрочем, все уже продумано. На корабле, отплывающем на рассвете в Месембрию[2], тебе уже уготовано место. Хватит его – и для твоих дружков-подельников, если только сей северный верзила не опрокинет посудину сразу, как ступит на нее. В порту Феодосия спросишь смотрителя, где отходит корабль с амуницией для северного гарнизона. Он покажет.

Дождавшись моего задумчивого кивка, Аэций продолжил, уже утешающее:

– Согласись, Иоанн, Месембрия несколько ближе Томиса[3], а потому овидиевых «Скорбных элегий» вряд ли от тебя потребует. Да и пережидать, надеюсь, тебе придется не столь долго, сколько пришлось Овидию. Говоря меж нами, автократор римлян скорее тебя отблагодарит в свое время, нежели казнит. Времена Калигулы миновали. Вероятно, ты перед отъездом навестишь своего духовного отца?

Боже, что за сладкая страсть переживать, будто весь мир вертится уже укрощенным водоворотом вокруг твоей особы и судьбы!

Все уже знал обо мне и Аэций, будто читал некие тайные анналы, списанные со строк большой Книг Судеб: и про то, что я как раз и собирался укрыться где-нибудь на время, не близко, но и не далеко, и про мою любовь к «Скорбным элегиям» и «Письмам из ссылки» Овидия, и про невидимую нить, куда спасительней нити Ариадны, что тянулась от моего сердца, от моих уст к тёплым жилкам на благословляющей деснице геронды Феодора.

С искренней благодарностью совершил поклон перед Аэцием. Он сказал напоследок:

– У тебя не больше часа. Твои подельники будут ждать тебя уже на корабле. Оба, если певец пожелает покинуть Дворец. Верно ли я догадался, что он и мечтал стать придворным певчим?

Мне оставалось только кивнуть, хотя «придворным певчим» бард себя вряд ли видел, он брал куда выше.

– Хочешь, забирай поросенка с собой, – с удовольствием добавил Аэций. – Будет чем развлекать память в недолгой, надеюсь, ссылке. Подорожные будут выданы и тебе, и ему.

– Он более годен для службы во Дворце, чем я, – дерзко отвечал его управляющему, – да и заслужил больший почет, ибо рисковал куда больше моего.

– Как знаешь, – охладел мёртвым смехом Аэций.

Всегда, стоило переступить порог Обители под благословляющую десницу геронды Феодора, геронда первым делом, благословив, понуждал меня перевести дух, остановить в теле душу, все время куда-то бежащую, окститься. Он усаживал меня на какую-нибудь лавочку и смотрел, как прихожу в себя. Но только не в тот пасмурный, но терпимо мокрый вечер. Впервые он гнал меня дальше, словно благословляя сильным попутным ветром.

И я вспомнил, что еще не исповедался ему в самом страшном своем грехе, ибо тот грех требовал предисловия, как бы смягчающего, хоть и не оправдывающего обстоятельства. Геронда потерпел.

– Та служанка потом вызывала у тебя разжжение о себе? – коротко и сухо спросил он.

– Никак! – с честной радостью признался.

– Она могла быть просто наваждением, что учинил для всех и каждого на том пиру лесной певец при поддержке его лесных бесов.

Вспомнил про иное наваждение – а именно, раздвоение Ротруды, дочери Карла.

– Вот еще улика, – кивнул геронда. – То могли быть выдавленные в явь сны. Прочти молитву от ночного осквернения, как обычно делаешь.

– Но ведь тогда на мне еще более страшный грех! – уразумел я, и словно острые иглы впились мне в виски и в затылок. – Певца я использовал в замысле с поросенком, и выходит – вместе с ним и всех бесов, вызываемых Турваром.

– Каешься? – тихо вопросил геронда.

– А что тут делать? – бесстыдно воскликнул. – Не знаю, как по-иному! Как еще можно было остановить франкское посольство злых ангелов.

Молчание геронды Феодора длилось одно неуловимое мгновение.

– «Бог сделал больше, чем если бы уничтожил зло. Он заставил само зло служить добру», – изрёк он. – Тебе ли не помнить, кто это написал.

– Аврелий Августин! – воскликнул радостно, прямо как малолетний ученик, удачно помнящий верный ответ.

– И это именно то, что воспрещено помнить самому, когда делаешь что-то сам по молитве… – добавил геронда. – Тогда, может быть, спасешься… Такой вот парадокс, такая вот антиномия в нашем грешном мире, где истину видишь сквозь тусклое стекло, как говаривал апостол Павел. Да еще и с преломлениями, что нагнетаются демонами. Надеюсь, это тебя не успокоило.

Можно было не говорить «да»: вся моя поза просителя, боящегося отворить дверь, подтверждала то.

– Довольно. Грехи отпущу, а причастишься уже в Месембрии, в Двенадцати Апостолов, у епископа Фотия, – так, легкой своей рукою положил мне благополучное плавание по Понту геронда Феодор.

Но стопы мои еще не решались тронуться, чего-то важного ждали напоследок. Геронда Феодор тотчас приметил, чего пугливо жду, раз примерз к камням Обители.

– Путешествие короткое, не дольше разбега ткацкого челнока по станку, – сказал он. – Святой образ будет ждать твоего короткого возвращения здесь, в Обители.

Вот и обратное путешествие уже было положено благополучным! Вздохнул было с облегчением, но не тут-то было!

– Провижу, что твоя ссылка в Месембрию станет передышкой перед хождением куда более дальним, – прозревал геронда. – Туда, где и суждено святому образу быть обретенным, если Господь благословит.

Итак, полагал, что от порога Обители начнется новая глава моего странствия, но ошибся. Меня покамест ждала временная тихая заводь. Вместо святого образа оставалось взять в дорогу книги Овидия, дабы с их помощью бороться со скукой, но в Обители их не держали, а заходить напоследок домой, вернее в бывший мой дом, не было уж ни времени, ни судьбы, ни желания.

Ночные убийцы не шастают по проулкам с мечами, осененными золотыми рукоятями. Между тем, я стремглав крался к порту Феодосия, именно как ночной убийца с невиданным мечом-подельником. Все те переулки-проулки были мне известны с короткого века детства, когда воевал со своими страхами.

Ярл Рёрик Сивые Глаза стоял прямо посреди судна, привалившись спиной к мачте – и так понудил меня вспомнить слова управляющего Дворцом Аэция: вправду ярл в узкий распор ногами держал равновесие корабля.

С поклоном подал ему Хлодура, поднимая рукоять как можно выше, будто кланялся не самому ярлу, а только – его мечу.

Первые слова ярла заставили меня оцепенеть в три погибели.

– Донёс – вот и будь ножнами Хлодура до грядущего берега, – ровной, сильной волной проговорил ярл. – Корабль не мой, твоей веры. Значит, так целее будет Хлодур. Держись за Хлодура. На дне легче его будет искать, если по буре ногами вверх над Хлодуром вехой болтаться будешь.

Ярл сам своей мощной десницей распрямил мой хребет без отковки – подтвердил, что не шутит и нагружает меня священной обузой неспроста. Все, на ком ныне держалась моя судьба, верили, что в том путешествии не утону без вести. Геронда – что живой, а ярл – в любом виде.

Бард Турвар Си Неус напомнил о себе рябью на поверхности одной из родных стихий – тьмы. Даже глаза его не блеснули, а я, в свою очередь, ни на миг не задумался о веских причинах, понудивших его не остаться в золотой клетке.

– Корабль твоей веры, Йохан, – ракушечным эхом слов ярла откликнулся он. – Молись своему Богу о тихой воде. Не люблю большую воду. Меня на ней мутит.

И впрямь – верно, по молитвам геронды Феодора, а вовсе не моим, немощным – море в нашем плавании было столь же ровным, хоть и сильным, как дыхание ярла Рёрика.

Столь же ровно тянулась целый год моя тайная и, порой казалось мне, неудобовразумительная ссылка в Месембрии, от коей до Томиса, где некогда томился в ссылке Овидий Назон, было рукой подать. Но овидиева тоска, на удивление, не одолевала. Месембрия была городком провинциальным, но не захолустным – и не столь варварским, как могла показаться издалека. Жизнь не угасала даже зимою, храмов и маленьких обителей было немало, во всех знали геронду Феодора, везде меня принимали с радостью.

Время шло странно: день казался долгим, ночь – короче дня, неделя – короче ночи. Странным мне казалось и то, что ни ярл, ни бард с течением времени не выказывали никаких предвестий чаемой воли, как будто вовсе не стремились покинуть Месембрию, а гордыня подсказывала – меня самого. Все мы чего-то ожидали, скорее – не предсказанного, нежели непредсказуемого.

Нас поселили в гостинице при монастыре Двенадцати Апостолов – там, где я и причастился, по наказу геронды Феодора, в первый же шаг и день, как сошел на берег.

Ярл забрал Хлодура и наметил с ним спячку, пока войны и баснословного подвига не поднесет ему судьба.

Разочаровался ли он в своем сонном видении, что как чаша стенобойного онагра, запустила его из северной мглы на камни обоих Римов, – судить было нелегко. Повторю, мы все втроем чего-то стали ждать, будто оставили в Городе на огне котел с вкусной похлёбкой и теперь ожидали вестей о том, что он, наконец, закипел. И то ожидание, ослепившее всю силу прорицаний хотя бы в барде, как бы запрещало нам умно празднословить о будущем.

Лишь однажды ярл Рёрик приоткрыл глаза пошире и приподнял свое большое тело ради малого подвига – когда по соседству с обителью загорелся постоялый двор с таверной. Ярл бочкой вычерпал едва ли не треть Понта, выплескивая море на огонь. Пламя утопил, но нанес еще больший урон: затопил и все подвалы постоялого двора – так, что всплыли наверх запасы соленой рыбы. Часть, на радость чайкам и морским гадам, трапезующим мертвечиной, вернулось с потоками в море, а иные косяки растеклись по близлежащим улицам на радость малоимущим. Едва не унесло в море и хозяйского кота, выцеплявшего из потоков сардин покрупнее.

Хозяин постоялого двора с тупым, неблагодарным ужасом глядел на ярла, пока тот делал страшное дело, а потом долгое время сидел перед воротами в буридановой думе: от чего убытка стало б меньше – от пожара, дай ему еще полакомиться добром, или от потопа… Его, к тому страдавшего и чирьями, в тот же день злорадные горожане прозвали Иовом и принялись ходить в его таверну чаще.

Где бывал в то вязкое время бард Турвар Си Неус, мне было не любопытно.

Он сам просил меня не ходить с ним, потому знать, что он делал, не требовало никакой прозорливости. Верно, он смущался передо мной тем, что распевается не во дворцах перед императорами, а – по тавернам перед городским плебсом, и получает от этого истинное удовольствие. Не слышал, что бы где-нибудь чудесным образом растворялись стены и плавали в чадном эфире кружки с вином и пивом, стукаясь между собою и об головы гуляк. Да и особо хмельным барда не видел – значит, он довольствовался в нашем тихом затоне лишь настоящим хмелем, вином и пивом, а не сырьём, и пел в треть, а, может, и в десятую часть силы. Увидев как-то в моих глазах все простые и ясные выводы о нём, он, черно ухмыльнувшись, поставил на них печать утверждения:

– Навыки нужно чистить, как оружие. Не то горло мхом зарастёт.

Однажды он купил черной матери и мягкой кожи отличной выделки. Потом куда-то все то делось, и уж забыл о его приобретении, пока в один и ясных дней пришедшей весны не узрел его в роскошной обнове – в новой накидке-палатке со всеми надлежащими, замысловатыми обережными узорами.

– Нашлись в этом городишке искусные женские руки, – только и сказал он, и его руна на лбу стала растекаться, нежась на солнце.

А старую накидку он где-то за пределами города сжег со всеми надлежащими языческими ритуалами, в свидетели и зеваки коих он меня, слава Богу, не приглашал.

Сам же я попросил у настоятеля монастыря Двенадцати Апостолов, епископа Фотия, дать мне послушание, и он засадил меня за переписку книг и перевод с латыни еще требовавших оного отцов Запада. Удивился, вспомнив, что некогда и недолго мечтал заняться тем же в Силоаме, пока еще не доплыл до италийских берегов.

Так прошел год. И все же, в каких бы тихих трудах и спокойном терпении ни ждал я внезапного натяжения своих швартов, так и оставшихся привязанными в порту Феодосия, а все же можно выразиться словами Овидия из его Письма с Понта своему другу Бруту:

Как изгрызает корабль невидимый червь-древоточец,

Как океанская соль камни утёсов крошит,

Как изъязвляет вода зеркальную гладкость железа,

Как превращает в труху книги прожорливый жук –

Так беспрестанно грызет нутро моё червь беспокойства…

Один из осенних дней, почудилось, стал угасать верхами, однако, с подпалом мутного зарева на южной, а не западной стороне земного окоёма.

Не пылает ли Город весь от края до края, подумал с новой тревогой, если жар видно и отсюда. Принюхивался к ветрам – дуло как раз с юга. Однако тянуло лишь от ближних углей, печей и жаровен, слишком уютен был тот дух. Небо обложило звёздами, а на юге все так же варилась мутная, красноватая кайма.

– Завтра дождёмся, – вывел наружу мои опасения бард Турвар Си Неус, выступив тёмным своим бытием из ближнего сумрака.

– Чего? – с непростительной надеждой на языческое знание мира вопросил его.

– Не знаю, – на мое облегчение ответил бард. – Но толкнёт. Толкнёт – на месте не устоим.

В конце недели пришли вести – разрешилось долгое ожидание неизвестного будущего, столь долго беременное большим и тёмным плодом.

Логофет Никифор кропотливо сводил свой заговор подобно годовому отчету о сомнительном богатстве казны. Он не любил кровь, не мог любить крови – и произвел бескровный переворот во Дворце. Огнеокая царица наша была изгнана из Дворца и водворена в ссылку на Принцевы острова против Дворца, через широкий пролив меж ними. Логофет Никифор позволил сердцу василиссы обливаться кровью, глядеть на Город и Дворец как бы с другого берега Леты.

Не этого ли ты тайно желал, отец?

Ты был мудр и во всем терпелив и почти смирен, но одного ты очень не любил – вида крови. Не ходил никогда на кухню, не любил смотреть на мои разбитые коленки, на ссадины – сразу отворачиваясь, звал слуг, чтобы мои великие и радостные раны детства обмыли. Помню, с каким цепенеющим ужасом ты воззрился на свой палец, проколотый в саду шипом розы.

Прости меня, отец, но не в силах я поверить, что логофет Никифор – он был твоей ошибкой. Или же ты страшился – полагая переворот неизбежным – что его произведет некто иной, кто любит открытую кровь или, по крайней мере, не побрезгует ею и сей некто войдёт в силу уже после твоей смерти? И значит, смещение царицы с трона – твой подарок ей: дабы избегла она жестокой кончины? Прости меня, отец!

Или все же песни науськанного мною барда возымели то действие, что несуеверный по натуре логофет все же ограничился ближним изгнанием василиссы, не более?.. Бес моей гордыни всегда кружит неподалеку.

Как дети перед прыжком с высоких камней в море, так мы с трепещущим ужасом ждали, что решит ярл.

Он не разгромил гостиницу и не стал швырять огромные камни, как циклоп Полифем, через море в Дворец. Ни единый мускул не дрогнул в его лике, но в сивых, ледяных закатах его глаз забрезжили далекие маяки, для некоего морского войска предназначенные.

– Вот теперь нужен ей, – изрёк ярл, выслушав мой осторожный доклад и приняв согласные кивки барда.

Он сел на ложе и положил тяжелые ладони на колени. Меч Хлодур на ложе рядом с ним как будто еще не просыпался.

– Вы – не войско. Хлодуру не хватит одолеть силу. Нужна еще сила, – очень ясно и трезво оценил ярл Рёрик Сивые Глаза свою предельную человеческую мощь, еще не вошедшую в песни.

Однако от слов, сказанных им вослед, мы обомлели с бардом оба.

– Нужны Железные Лавры, – сказал ярл, приподнял правую руку и хлопнул ею по коленке. – Я спал. Я видел. Я знаю, где они и где их взять. Они скрыты там, где я родился. Я пойду и возьму их – и мы вернем трон царице. Тогда сбудется.

Мы с бардом переглянулись. Взглядами мы перебрасывали друг другу горящий шарик из ветоши – детская забава: кому первому вопрошать. По моему последнему броску бард смирился: раз он некогда, пусть и в забытьи, вывел на свет те Железные Лавры, немыслимое и не виданное ни кем оружие, то ему и вопрошать:

– Ты видел Железные Лавры, славный ярл?

– Увидим на месте, – вогнал нас ярл еще в сугубую оторопь. – Однако знаю: поднять их можно.

– А ты точно помнишь, славный ярл, то место, где ты родился? – зашел я с фланга.

– Там, на Севере, – махнул ярл левой рукой в правильную сторону. – В Гиперборее. Себя там не помню. Отец вывез – мне и года не было. То окраина Гипербореи – Гардарика.

На мой удар во фланг ярл ответил сокрушительным ударом в лоб – ткнул мне в лоб пальцем:

– Тебе идти со мной, жрец! С тобой не потеряю дней. Твой Бог поможет обрести место, чтобы скорее я был посвящен Ему, Твоему Богу. Когда верну царице трон.

Потщился проглотить немыслимое веление ярла, однако кадык мой будто вывернулся внутрь и заткнул горло. Как тут не онеметь!

Бард посмотрел на меня с другого фланга и пришел на помощь:

– А я не пригожусь? – вопросил он, голосом желая любой из ответов.

– Пригодишься, певец, не неволю, если захочешь, – отвечал ярл. – Снега песней растапливать, разводить непроходимые чащи, зверей лишних усмирять. Пригодишься.

– Вот, – как в невзгодах, вздохнул бард и обнял арфу. – И петь для императора, когда ты, славный ярл вернешь трон царице и воссядешь по правую руку от нее. Если голову снесу.

Так разверзся предо мною невиданный простор.

Земной простор, весь, до семян, скрытых в земле и дна речных русел, раздавленный небом – оттого стылый и щемяще бескрайний. О таком ли просторе некогда грезил я, когда, озорничая, перебрасывал камешки в Город из-за дворцовой стены, крича «на кого Бог пошлёт!»? Вместо детской руки нужна была днесь катапульта покрепче.

– Меч Хлодур держится за твою десницу, славный ярл, а теперь ты задумал держаться за меня, – дерзко сказал ярлу, осененный стылым и бескрайним, щемящим душу наитием. – Мне же – держаться за святой образ. Ведь если бы я тогда не спускался по течению Тибра, не искал бы святой образ по его берегам, то не нашел бы и тебя, а ты – меня. Сила и судьба встретились. Мне нужно вернуться в Город за святым образом. Ты не потеряешь дней, славный ярл, если теперь отдашь дни ожидания ради.

– Я знаю, ты не бежишь домой, жрец. Тебе худо в Городе, – без обола сомнения ответил мне ярл. – Как ты только там родился? Я подожду.

Он поднял спящего Хлодура со своего ложа, положил его поперёк на колени, а сверху на Хлодур положил руки.

Уразумел, что в такой готовности – сидя с Хлодуром на коленях и уже не валясь головой на ложе, – ярл и пребудет вплоть до часа моего возвращения.

– Мне в дорогу нужны будут плоды тёрна, – только и сказал бард Турвар Си Неус. – Здесь продают хороший тёрн. Я возьму небольшой запас.

Судьба меня ждала – не то, что дней, а и часов не теряла: у причала, как только достиг берега, ожидал тот же корабль – «Три Солнца», – что привез нас троих в Месембрию, и он как раз отходил в тот же день. А в Городе, в порту Феодосия, куда «Три Солнца» подошёл в сумерки, меня уже встречал сам геронда Феодор: моя судьба дёргалась поплавком у него на виду, а он не дремал.

Так порог Обители начался для меня прямо с кромки пристани, и то разом успокоило мое сердце. Прямо с корабля сошёл губами на теплую руку геронды Феодора.

– Когда ты при мне, они не осмелятся подойти к тебе, – первое, что он сказал мне, благословив.

Сразу подумал о бесах, но вопросил о врагах видимых, хотя и не видных за ближайшими углами:

– Что же? На меня здесь теперь охота?

– Она и не кончалась, – вдруг живо сказал геронда. – Ни теми, ни другими. Ты же не об убийцах тела думаешь, верно?

– От этих тоже хотелось бы скрыться, – уже начал свою исповедь. – Уже примерялся, не прыгнуть ли за борт в стадии отсюда и доплыть непримеченным. Но Господь надоумил остаться.

– Логофет, бывший логофет пострашнее убийцы, – без вздохов, сухими устами вещал по дороге геронда Феодор. – Кабы тебе грозило прямое и ясное мученичество, я бы и не пришел сюда за тобой, ограничился бы молитвой в стенах. Но ты нужен Никифору. Он умеет убеждать и соблазнять, ты ему нужен – ты крепкий пробный камень. В тебе он видит добрую поросль твоего отца.

– Тот самый, что стоит в сторонке? – осторожно напомнил я геронде, уже тихонько страшась, что он ответит «нет, еще не тот».

– Кто знает, – изумил меня геронда своим сомнением. – Потому-то тебе следует уезжать немедля, как примешь святой образ.

– Куда? – Растерявшись, явил себя дурнем.

– Вот и я хотел спросить тебя «куда», – усмехнулся геронда.

Успел представить геронде весь год, проведенный в Месембрии, и решение ярла Рёрика Сивоглазого.

– Вот и ясно «куда», – рёк геронда, отворяя дверцу при вратах Обители. – На всякий край света.

Геронда предложил мне козий сыр. Лепёшка была такой же круглой, как в некогда осиротевшем Силоаме. Уразумел: дальше суждено отдаться грохочущему течению в глубине холодной, каменистой чащобы – и никто не пойдет, ломая ноги, по берегу в поисках моего тела. Но то ничуть не пугало, а геронда Феодор укрепил:

– Для тебя, Иоанн, было бы лучше мне теперь разрешиться от тела и поддержать тебя в пути молитвами совокупно с отцом Августином. Легче было бы тебе идти. Но пока здесь пользы больше. А ты, вижу, унывать не станешь, хоть и смотришь сейчас на свою судьбу, словно разбужен посреди ночи испуганным лаем соседской, а не своей собаки.

При огоньке масляной лампы, не поколебавшемся ни разу, пока писал, сваял как бы из ничего дарственную на моих племянниц – и словно надел новые сандалии, на удивление – куда легче старых, истёртых. Геронда Феодор поставил свидетельскую подпись, какую утвердит задним числом любой судья. Дом теперь по праву принадлежал дочерям моего покойного брата, и оставалось только молиться, чтобы они, давно погодки на выданье, не разодрались в кровь, деля приданое. Проснулись ли они в ту ночь с нечаянной радостью хоть на миг? Последнее прощание с домом – а уже знал, что его не увижу никогда да и не разгляжу во тьме, даже если подойду – стоило мне всего одного отнюдь не горького, дальнего вздоха, который не поколебал пламя лампы.

И вот геронда Феодор захлестнул желанным и легким игом мое плечо – повесил на меня ту самую, подпаленную суму со святым образом Христа Пантократора внутри.

– Вот теперь могу сказать – и знаю, Иоанн, что не поколеблешься, как пламя масляной лампы от сквозняка, – изрёк геронда. – Судьбу не чай ту, кою чаешь. Помнишь слова Аврелия Августина? «Господи, избавь меня от того, чего я от Тебя желаю, а даруй мне, чего от меня желаешь Ты». Иными словами, если когда-нибудь захочешь жениться, то благословляю тебя жениться. Только не раньше, чем святой образ будет обретен. Вот за тех, кому его суждено через тебя обрести, я и помолюсь сугубо. И сам сугубо молись, хоть они нам обоим не известны. Знаю, ты торопить судьбу не станешь.

Поистине лукавый был набег мысли: «Не за тем ли, геронда, ты и не постригал меня в монахи, что прозревал в немыслимой тьме судеб мою женитьбу? Да на ком же! Не на той ли столь же немыслимой иноземке и варварке, коей и будет суждено обрести святой образ для своего племени?» Бес гордыни не стоит в сторонке, но вслух я не стал вопрошать – хотя бы на то уже ума хватало.

– Я провожу тебя, Иоанн, до причала, – сказал геронда.

Никогда раньше он так часто в один и тот же час не называл меня по имени – так и прощался.

– Корабль отойдет еще до рассвета, на твое счастье, – предупредил он мои оставшиеся расспросы. – Но, на твое счастье, – не в твою честь. Хозяин судна не хочет платить Никифору новый, введенный им налог. Законный груз повезет обратно, как контрабанду. Вот так, Иоанн, ты сам тоже оказываешься контрабандным грузом, за который земной налог не будет уплачен. Кесарю кесарево.

Мы покинули обитель той же, задней дверцею.

Когда же она во тьме закрылась за нами, уразумел, что начинается новая моего странствия –

[1] Пифос – большой глиняный сосуд.

[2] Месембрия – ныне Несебыр, древний город в Болгарии, на берегу Черного моря.

[3] Томис – древний город севернее Месембрия; в немв свое время отбывал ссылку великий римский поэт Публий Овидий Назон.

Глава 7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

На ее протяжении надлежит дважды воскреснуть, еще не умерев – сначала на древе, затем в водах под льдом.

Безмерно радовался: вот, новый стадий первыми шагами торю сквозь темные камни Города вместе с герондой Феодором. Так росток начинает тянуться в глубине теплой и родной земли в еще незримое и чужое небо. Так плод начинает, еще неволей, плыть в теплой и утробной реке матери к свету. Он плывет узким материнским путем – к жизни, еще не зная тягот широких земных путей, ведущих, по большей части, в погибель.

Последнее, в чем исповедался геронде Феодору по дороге к водным безднам широких путей, было подозрение о покойном отце. Так и сказал геронде: грешен мыслью о том, что отец загодя готовил столь изощренный заговор как раз против царицы лишь ради спасения её же, царицы, и не знаю, откуда та мысль.

– Кто такие мудреные мысли носит, гадать недолго, да только и меня не обнес, – тотчас удивил и смирил меня геронда Феодор. – И не думай о том более, гони прочь. Помнишь, как Антонию Великому в пустыне сказано: судеб Божиих не испытывай, своей внимай. Словом, будешь на чужую слишком часто оглядываться, о свою споткнешься насмерть.

И вот, когда уже на краю земли поцеловал благословляющую руку геронды Феодора, он поднял уже обе свои руки, взял меня с двух сторон за плечи будто легкими, но сильными крылами, и больше я не достал ногами землю.

– Ты уже не страшишься того, что будет впереди, но в глубине души опасаешься того, что оставляешь позади, Иоанн, – изрёк геронда Феодор.

Стоял спиною к морю и судну, кое притулилось к его земному краю, – и лик геронды предо мной вдруг засветился, как бы отражая пламя большого жаркого огня, разожженного у меня за плечами. Но то сияние не было отблесками погребального пламени на водах, лопатки мои не пекло смертью.

– А тебя ничто не должно тянуть назад, никакой страх тобою любимый. Ведь то наверно, что мы более не увидимся на земле, Иоанн, и так станет к лучшему, – продолжал вещать геронда Феодор. – Кровь и мученичество сюда более не придут, а грянут скорби, дурной смех и столь же дурные, как тот одержимый смех, недуги. То, если зреть здраво, хуже, неполезней первого. Провижу новые гонения, новая волна иконоборцев опрокинется на Город, когда уйдет и логофет Никифор. Иными словами, помолись за меня. И за царицу. И за Никифора. За всех, кого оставил на берегу еще живыми.

Весь водный путь до Месембрии, а потом и до древа, где меня приносили в кровавую жертву саксы, горевал, что тогда на пристани сил души хватило лишь на то, чтобы отдать геронде Феодору легко и радостно выполнимое, но и без того ежеденно исполняемое обещание – молиться за своего крёстного отца.

По клятвенном же том обещании на берегу словно опрокинулся навзничь – на палубу ночного корабля, освещаемого герондой Феодором, последним моим маяком.

Только в тот час, когда меня приносили в жертву саксы, вдруг уразумел, что иные слова в довесок к прощанию со своим крестным отцом стали бы лишним грузом в плавании. Плыть даже неволею в потоке судьбы стало бы куда тяжелее, ибо, как знают опытные путники, и в игле через сотню миль талант весу.

Саксы приносили меня в кровавую жертву, когда мы втроем с ярлом и бардом уже покрыли две трети сухопутного пути до баснословной гиперборейской родины ярла Рёрика Сивоглазого, до Гардарики. Путешествовал вовсе не ради дотошного сбора сведений о жизни народов, через земли коих проходил путь, потому – а более ради экономии драгоценной бумаги – упущу наблюдения тех мест, где не суждено было варварам обрести святого образа, как то и провидел геронда Феодор. А сразу перескочу без затруднений, как во сне, на ту поляну, где саксам приглянулось принести меня в кровавую жертву. Видели они там святой образ, но вовсе не с тем расположением духа, о коем надеялся геронда Феодор.

Поляна располагалась в глухой лесной чаще, но в нее сквозь крепостной заслон дерев уже просачивался стынущий своим порожним на века простором дух недалекого Германского моря. К нему стремился ярл Рёрик Сивоглазый в надежде обрести попутный корабль варягов и властью своей всесветной нелегкой славы доплыть до Гардарики, предварив приход зимы. Когда-то тем же путем, пусть и летним, ходил в Гардарику его отец, ярл Амлет Двурогий Щит. Тем же путем и возвращался через год в Ютландию с самой богатой, но зыбкой добычей – младенцем, коему судьба была стать ярлом самым сокрушительным в своих полезных для грешного мира неудачах, ведущих к самой уважительной и добросердечной, истинно неземной славе.