Текст книги ""Империя Здоровья" (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

"Желтый комбинезон" делал самое правильное: молчал и не двигался.

Про себя похвалив "комбинезон" за правильное поведение, аспирант Дроздов тоже повел себя правильно: он не стал упиваться властью над людьми и обстоятельствами, а поскорей выскочил из "мерседеса" и отвел в сторону богатыря Володю.

– Сейчас отконвоируешь этих фраеров в морг, – не забыл он, однако, как говорить с подчиненными, а вернее – с вольно подчинившимися. – Тебе премия... еще восемьдесят баксов плюс дорога на такси обратно.

Знакомый голос, принадлежавший ранее простому аспиранту, все-таки немного сбивал Володю с толку.

– А чего ты сам-то не можешь поехать? – пособирав все морщины на лбу, спросил он.

– Ты не понял, что ли? – удивился аспирант. – Я ж тут сейчас старшой.

– А-а, – уразумел Володя.

– В морге тебя встретит Коля, Передай ему от меня привет. Скажи, что ему от командарма Буденного будут именные часы.

– Так и передать?

– Так и передать... Это пароль. Что делать дальше, он знает. Как только он примет тело, выгони этих молодцов к чертовой матери и возвращайся. На этом дело кончено... Если будут возникать по дороге, придуши.

– Ну, если нужно, то можно, – оживился Володя.

– Я пошутил, – слегка испугался аспирант.

Он проводил конвой, потом отпустил оставшихся охранников, пообещав им выдать утром премиальные, хотя уже сейчас имел в кармане достаточную сумму, а потом перешел дорогу, на этот раз посмотрев сначала направо, а затем налево.

В камышах, на темном болотце, все еще тихо шуршала "команда поддержки".

Выйдя на шорох, Ганнибал рывком подхватил ее под мышки и ответил на поцелуй так, как теперь было нужно и можно. Губы Аннабель сначала оказались очень холодными, но медицинский работник Дроздов реанимировал их в три секунды.

– Ты был неподражаем! – судорожно вздохнув, прошептала Аннабель, и получился стереофонический глас из космоса, поскольку черная "изюмина" в ухе аспиранта и микрофон на воротнике Аннабель продолжали работать. – Я тут страшно замерзла и очень хотела тебе помочь там, "на поле".

– Подожди! – потряс аспирант своей головой, морально не выдерживая ночной стереофонии под черными небесами, на болоте.

Кстати, переход в русском варианте прямой речи на "ты" кажется вполне своевременным.

Ганнибал осторожно, чтобы ничего не пропало в траве, отдал Аннабель все шпионские штучки, и, взяв ее за руку, решительно потянул за собой.

– Тебе пора согреться! – по-сержантски продолжал командовать он.

– Yua, sir! – ответила шпионка.

Еще пару минут они выглядели со стороны, при свете фар, очень приятной спортивной парой.

Не останавливаясь, они сняли свои последние посты на дорогах. Приближавшийся подземный переход навевал на них воспоминания.

– Нырнем... как раньше? – спросила Аннабель.

– Нет, – уже давно изменился весь аспирант Дроздов. – Сегодня у нас... полоса препятствий!

Как полагается в этих случаях, он отпустил руку партнера, и оба, прицелившись, умело проскочили перед лбами двух железных быков, грозно ревевших навстречу друг другу.

Потом аспирант очень удивился и даже немного рассвирепел, когда шпионка потянулась от него к автобусной остановке. Когда он удивился, он даже не вспомнил, что автобус ожидать в это время уже вообще бесполезно.

– Я же сказал, что сегодняшняя вечеринка – за мой счет! – только и прорычал он.

– Извини, – сжалась Аннабель и, сняв с руки шерстяную перчатку, провела пальцами по Ганнибаловой щеке. – Я просто завидую тебе... Спасибо тебе.

В аспиранте поднимались последние волны бурной энергии:

– Еще одно такое "спасибо" – и я очень обижусь.

– Я виновата, – сказала Аннабель.

Такси в это время еще водились. Поймав одно, аспирант и шпионка снова добрались до больницы. На этот раз Ганнибал оставил такси подальше от ворот и пошел по ночному холодку к моргу неспешным шагом. На этой сотне шагов он позволил себе немного отдохнуть от тревожных планов на будущее, а отсутствие плохих предчувствий подтвердилось на месте: "мерседес", укрощенный богатырем Володей, уже побывал тут и, отпущенный на волю, поспешил убраться, а Коля-Из-Морга, как достойный правнук Харона, перевозчика через реку смерти, сделал все, что было нужно.

"Хорошо бы тут и переночевать", – колеблясь, размышлял аспирант уже внизу, на берегу подземной реки.

– Сегодня они не вернутся, – точно угадывая его мысли, сказал Коля-Из-Морга. – Честно подождут... чтобы не навлекать на себя лишних подозрений. А если вернутся, я их даже путать не буду... по той же причине. Я им скажу, что теперь нужно получить разрешение Моссанэпиднадзора... До завтрашнего вечера управитесь?

– До завтрашнего вечера? – спохватился аспирант, не имея еще ясного плана, уже привыкнув к тому, что всякий новый план возникает внезапно, как озарение. – Наверное... Если у нас, в ФСБ, откроют отдел загробной жизни, я приглашу вас на генеральскую должность. Пойдете?

Коля-Из-Морга так же загробно усмехнулся.

Дальше в глубину ночной Москвы ехали уже совсем молча. Ганнибал не думал больше ни о чем, а Аннабель сидела, прижавшись головой к аспирантскому плечу, что означало ее согласие с любым новым планом или его отсутствием.

Она как раз кое о чем думала – о том, что теперь будет очень кстати какой-нибудь ее собственный – маленький и хороший – план, и потом, за пару-тройку шагов до дверей подъезда, обхватила руку Ганнибала двумя руками за запястье.

Тут он остановился и ничего не сказал. Лампочка из низкого подъездного поднебесья освещала его изможденный, но мужественный вид.

– Сегодня у нас был тяжелый день, – улыбаясь, начала говорить Аннабель. – Я немного устала. Пожалуй, сегодня я воспользуюсь лифтом.

Аспирант кивнул и пошел провожать девушку до лифта.

Он сам нажал кнопку, и, когда она засветилась, а сверху загудел механизм, сердце у Ганнибала в груди как-то ударило, на миг провалилось вниз и застучало, отдаваясь немного гудящей болью. Аспирант потихоньку вздохнул и привалился плечом к железной клетке.

– Все в порядке? – без паники встрепенулась Аннабель. – Что? Сердце?

– Все в порядке, – улыбнулся в ответ аспирант. – Я тоже немного устал.

Боль прошла, лифт опустился, и аспирант еще раз глубоко вздохнул.

– Тебе нужно горячего и сладкого, – сказала бывший медицинский работник Аннабель. – Поэтому есть смысл проводить меня до плиты.

– Oкей, – сказал аспирант.

Теперь он, все еще ни о чем не думая, шагал туда, где перед ним открывались двери. В темной прихожей прежде, чем в ней зажегся свет, он ощутил легкую парфюмерную негу чужих далеких стран.

– Никаких комплексов, – тихо сказала Аннабель, заметив в темноте, как потянул носом ее гость. – Мои подружки давно спят или где-нибудь на вечеринке.

Свет зажегся. Ганнибал увидел один большой плакат, с которого его, аспиранта Дроздова, в чем-то очень важном как бы уже давно убеждал, прилагая к тому все свои душевные силы, какой-то седовласый и крепкий здоровьем проповедник. Другой плакат, с голубым небом и пшеничным полем, приглашал в даль, ни к чему как будто не призывая.

– Пойдем! – сказала Аннабель и теперь уже сама провожала аспиранта туда, куда было нужно проводить его перед тем, как усадить за чашку сладкого и горячего.

На кухне... кухню незачем описывать, можно только сказать, что на ней стояла плита, а на плите была зажжена одна конфорка.

– Кофе? – чуть наклонив голову и, теперь уж просто обворожительно выглянув из своих черных джунглей, спросила Аннабель.

– Лучше чай, – деловито сказал аспирант, хотя предпочел бы, конечно, устало пробормотать по-русски: "Чайку бы".

– Значит, все-таки сердце, – заметила Аннабель, чутко не выказывая сочувствия. – Небольшое переутомление.

– Давно спортом не занимался, – развел руками Ганнибал. – Хотя честно признаюсь, я сегодня первый раз в жизни был в роли суперагента. Я не устал, я просто падаю с ног... И со стула.

– Ты хорошо сыграл эту роль, – сказала Аннабель и, подойдя к аспиранту, поцеловала его, на этот раз – в щеку, чтобы пока не перегружать и не лишать кислорода уставшее сердце Ганнибала.

Потом она бросила на белое, гладкое дно чашек пакетики с хвостиками, затопила их кипятком и, бросив туда же, в маленькую темнеющую глубину, по два белых кубика, понесла обе чашки из кухни:

– Пойдем.

Так аспирант проводил шпионку уже почти до самого конца, в ту комнату, где на стенах висели два плаката, такие же, как в прихожей.

– Тебе он нравится? – спросил Ганнибал про красивого седовласого проповедника.

– Я его ни разу не слушала, и мне говорили, что я много теряю, – ответила Аннабель, поставив чашки на журнальный столик, в стороне от раскладного дивана, к которому притягивал взор Ганнибала и от которого он с легким усилием отворачивал голову. – Это скорее можно назвать необходимостью... конспирацией.

Тут перед глазами аспиранта, на журнальном столике, появились высокий стакан с минеральной водой и белая таблетка.

– Что это? – отстранился он.

– Надо выпить, – улыбнулась Аннабель. – Сейчас я несу за тебя ответственность.

Тогда аспирант повиновался, а потом они пили чай маленькими глотками и ели бутерброды с сыром, допустим, плавленным, с шампиньонами.

– Надеюсь, ты догадался, что сегодня я тебя никуда не отпущу... – сказала Аннабель очень вовремя, как раз тогда, когда Ганнибалу пора было говорить что-то благодарно-прощальное, – тем более при таком утомлении... и после приема транквилизатора.

Ганнибал улыбнулся, весь как бы потягиваясь в своей долгожданной и честно заслуженной улыбке, опустил веки и с огромным трудом поднял их вновь, едва не заснув в той темноте, в которую заглянул на мгновение. Транквилизатор начинал действовать, и аспирант решил, что отдыху конец и пора снова браться за дело.

– Не вставай! – приказала Аннабель, уже прилагая свою силу к диванному механизму и услышав, как аспирант грузно поднимается для нового подвига. – Я сама!

– Я пойду умоюсь, – по-домашнему сказал аспирант.

– Два чистых полотенца справа, голубые, – так же ответила Аннабель. – Можешь взять мой халат. Красный. Он большой... – И добавила: – Не запирай дверь...

– Я оставил свое сердце здесь... на столе, – пробормотал аспирант выходя, – так что ничего не случится.

Стоит еще раз повторить, что Ганнибал был аккуратным сыном и то ли сейчас, в прихожей, то ли раньше, с дороги, по телефону предупредил своих родителей, что заночует у друзей.

Он вернулся, с удовольствием приняв душ в приятно пахнувшей ванной, но отказавшись от халата, – в рубашке, джинсах, в кроссовках на босую ногу, – а носки засунув в задний карман.

– Зачем был нужен транквилизатор? – спросил он, с усилием двигая языком.

Едва довыговорив последнее слово, он ткнулся лбом в плечо Аннабель и повалился вместе с ней на постель, не дав ей как следует взбить вторую подушку, предназначенную для себя или для него.

Он долго, но неудержимо, пробивался сквозь роскошную тьму – химически завитую Амазонию, даже неторопливо думая по ходу экспедиции, зачем таким роскошным волосам нужна еще химическая завивка, потом нашел крепенькое, но нежное ухо, а уж там нашел и тепленькую, тугую тропку к шее и подумал, что теперь нужно большое усилие – и сделал это усилие всем своим телом. Аннабель вздохнула, открывая лицо, и он поцеловал ее в правый, очень внимательный глаз, потом – в краешек спокойных губ и снова поспешил к той теплой тропинке, по которой хотел дойти до конца. На ней он нашел маленькое Эльдорадо: тропку пересекала золотая цепочка. Он потянул ее губами и наткнулся на остренький золотой крестик.

– Я надеюсь, это не конспирация, – уколовшись и улыбнувшись, спросил он.

– Я родом с Сицилии, – сказала Аннабель, крепко беря в руки голову аспиранта. – Транквилизатор был нужен только потому, что я стала суеверна. Я боюсь одной большой неприятности... Только не обижайся, Ник. Я просто суеверна.

– Какой неприятности? – спросил Ганнибал, видя, что Аннабель хочет этого вопроса.

– Еще одного обширного инфаркта... – ответила она, теперь хмурясь. – Любого происхождения.

– Если ты не хочешь еще одного обширного инфаркта, тогда послушай меня, – сказал Ганнибал, угадав суеверие еще до того, как задал вопрос. – Когда я был студентом, я занимался бегом. Между прочим, на длинные дистанции... Когда у бывшего спортсмена болит сердце, ему нужна нагрузка, тогда сердце возвращается в физиологическую норму.

– Длинная дистанция... – улыбнулась Аннабель.

– Да, – сказал аспирант. – У меня сейчас откроется второе дыхание. Оно – то, что нужно моему сердцу.

– Хорошо, – решительно сказала Аннабель. – Тогда я сама стану твоим вторым дыханием. С гарантией.

Она легко и бережно опрокинула Ганнибала на бок, так же легко вскочила с постели и, исчезая из комнаты, веселенько добавила:

– Не запирай дверь!

Явно осилив транквилизатор, Ганнибал поднялся на ноги и, улыбаясь, постоял, пока не услышал, как донесся из ванной легкий шум соблазнительного дождика.

Тогда он зажег ночничок, выключил верхний свет, разделся и, выбрав себе местечко поуютней – ближе к ночнику, – опрокинулся на подушку, опрокинулся и мечтательно подложил под затылок руку.

У него были такие мысли: "Допустим, эта квартира арендуется Новым Христианским Призывом... теперь тут затесалась еще одна католичка и – один православный... в общем, с призывом все в порядке... но это не главное. Может, эта протестантская фирма арендует весь дом. И можно считать, что я нахожусь на американской территории. Вроде как поездка на конгресс не сорвалась... И мне такой конгресс нравится".

И вот вернулась Аннабель в красном халате, который ей в свете ночника был очень к лицу и особенно – к роскошным черным волосам.

Перед вторым дыханием первое у Ганнибала немножко пропало.

Аннабель, как и аспирант, тоже владела опытом оперативной реанимации: одно мгновение – и она оказалась рядом, горячая, умеющая оживить того, кому еще очень дорога жизнь.

– На какое дыхание мы переходим? – тихо спросила она, прикоснувшись губами к губам Ганнибала (такой на русском языке получился каламбур).

Ганнибал с наслаждением вдохнул маленькое теплое облачко.

– На искусственное... – сказал он потом, когда облачко уже рассеялось где-то в нем.

Аннабель прыснула, и, не сдержавшись, расхохоталась.

– Ани, Ани, не смейся, пожалуйста, – зашептал Ганнибал, обнимая ее и делая еще одно усилие всем своим телом. – Я уже нашел одну дорожку... очень хорошую дорожку... самую подходящую для длинной дистанции.

Он и в самом деле вернулся губами к золотой цепочке и остренькому золотому крестику и двинулся от него губами вниз... вниз, вниз-то вниз, но вскоре получилось уже наверх, по прекрасному бархатистому склончику, а потом вдруг снова сразу вниз, – с замиранием духа... и он, Ганнибал, не забывал, что на длинной дистанции не надо торопиться в начале, надо разбежаться, разбежаться...

Потом, некогда, он проснулся в темноте, зная, что жизнь прекрасна. Но он сразу поднялся в постели и широко раскрыл глаза. Ему очень ясно и очень трезво пригрезилось, что он очутился на самом краю пропасти, что ему ничего не стоит отойти назад, где все твердо и все хорошо, но сейчас-то он на самом краю и отойти от края бездны нельзя, а надо что-то делать – и с этим краем, и с этой бездной.

Он приметил яркий зелененький узорчик электронного времени на отдаленном столике: 6:36. Эти светящиеся знаки копировали в масштабе апокалиптическое табло, висевшее над проходной института, и являли собой символы пропасти.

"Темные века, – подумал аспирант про "6:36", – то ли, до нашей эры, то ли после..."

– Что случилось? – даже не шевельнувшись и не вздохнув со сна, но уже бодрым голосом спросила Аннабель.

– Пора, – глухо ответил аспирант. – Мне пора делать главное дело... иначе я буду гореть в аду... и мне уже не поможет никакой Новый Христианский Призыв.

В одно мгновение постель рядом с Ганнибалом вся воспряла и опустела, и не успел он разглядеть Ани, как она уже оказалась в халате и летящей к дверям.

– Не торопись еще пять минут, – еще более бодрым голоском прозвенела она. – Я сделаю тебе завтрак.

В своем позднем удивлении Ганнибал подвигал бровями и поморгал.

"Если женщина умеет просыпаться так быстро, – подумал он, – то она, конечно, должна работать только в ЦРУ..."

В самом начале восьмого, темного московского века, то есть в 7:05, аспирант Ганнибал Дроздов уже стоял в прихожей, слишком громко, как ему казалось, щелкая кнопками на куртке.

Аннабель ничего не спросила у него про "главное дело" и о причине грядущих адских мук, и за это как раз в эти двадцать минут прощания Ганнибал успел привязаться к ней сильнее, чем за всю минувшую, тоже не слишком долгую ночь.

– Я позвоню тебе сразу после того, как все сделаю... и все расскажу, – пообещал он.

Он сдержанно поцеловал ее в губы и очень сдержанно погладил по щеке, но она все видела...

– Удачи! – сказала она ему. И только аспирант повернулся, как ощутил очень крепкий и нежный шлепок по заду.

От этого шлепка он через сорок пять минут оказался в фойе больницы и в нервном спокойствии стал дожидаться Наташи. Теперь он сознавал, что женщины имеют огромное значение в его довольно свободной жизни.

В искусственном свете он стоял против темных окон и не хотел садиться на банкетку, думая, что будет лучше, если Наташа увидит его еще с улицы и успеет подготовиться к встрече.

Вероятно, так и случилось, как он задумал, по его плану: Наташа вошла и ни на мгновение не спрятала свои красивые тонкие кисти в карманы Пальто. Она сразу двинулась к нему навстречу и остановилась очень близко.

– Извини, – тихо произнес Ганнибал и стал как бы невзначай отходить подальше от окон. – Я все-таки волновался...

– У тебя усталый вид, – так же тихо сказала Наташа, замечая, что Ганнибал сильно изменился во второй раз, причем – за очень короткий срок.

– У нас подозрения подтвердились... – доверительно сообщил Ганнибал.

– Я знаю, – сказала Наташа, и аспирант услышал в ее голосе немного потаенной гордости и... нет, вовсе не потаенного сочувствия.

– Извини, мне просто необходимо узнать, как ты поступила со всеми бумагами, – перешел он к делу в ответ на Наташино участие.

– Никак... – улыбнулась Наташа.

– Как "никак"?!

– Очень просто. Вскрытия не было. Мы посмотрели на него вместе с Колей. Бомж ведь и есть бомж. Умер старый бомж, ведь так?.. Мы посчитали, что он поступил к нам с гипертоническим кризом. Потом... извини, я просто подождала. Я не стала открывать никаких карт. Я просто подождала.

– Ты... так... ты не завела на него никаких документов?! – начиная понимать, поразился аспирант.

– Да... он просто лежал там... пока.

– Как же они его здесь нашли?!

– Я просто занесла тот самый код, который ты мне оставил, в копию нашей архивной дискеты... а дискету положила в стол и попросила своих никуда ее не убирать. Я сделала все, как ты хотел: я придумала несколько несуществующих имен и пометила их остальными кодами, которые ты мне оставил... Будто бы у нас лежали мертвые души, у которых ты брал анализы, и мы их выписали... Ты ведь так хотел, правда?

– Правда... – сказал аспирант, ошеломленный заговором Наташи.

– Настоящим остался только "Николай Петрович Иванов"... Бирку с кодом я оставила в морге... А этого бомжа действительно так звали?

– Паспорта у него не было. Отчество и фамилию придумал я, – признался Ганнибал.

– Я думаю, что они это тоже поняли, – еще больше ошеломила аспиранта Наташа. – Ты думаешь, они осмелились бы его увезти, если бы не знали, что он вовсе не бездомный бродяга и еще кому-то нужен?

Аспирант посмотрел на Наташу и понял, что перед ним стоит какая-то новая женщина. Теперь он понял, что виноват перед ней еще больше, потому что никогда не думал, что она столь проницательна и тоже годится для работы в ФСБ или ЦРУ.

– Никому не нужен... – пробормотал он, предчувствуя вспышку какого-то сверхнового плана, и невольно добавил: – И что теперь... ты собираешься делать?

– Сотру с дискеты все твое вранье, – с облегчением сказала Наташа. – Даже если они успели снять еще одну копию, то уже все равно не смогут разобраться в нашей бывшей советской путанице.

– Никому не нужен, – уже не в силах отвлечься от своего предчувствия, снова пробормотал аспирант.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спокойно спросила Наташа.

Ганнибал посмотрел на нее и проговорил: – Я могу сказать тебе "большое спасибо", разве что. Ты просто не представляешь себе, какое дело ты для нас сделала...

– Для "вас"... – передернула плечами Наташа.

– Для нас, – крепко держа себя в руках, подтвердил Ганнибал. – И я хочу тебе еще сказать, что ты поступила очень разумно... очень разумно. Мне бы такое даже в голову не пришло. Хотя все так просто...

Они еще посмотрели друг на друга молча.

– Ну, позвони, когда у вас все благополучно кончится, – по своему подвела итог Наташа, улыбнувшись и взглянув на больничные часы, которых Ганнибал, пока они стояли, не видел. – А то я тоже буду волноваться... Все-таки мы не совсем чужие люди друг другу.

И тогда аспирант Дроздов крепко и по-дружески пожал Наташе руку, совершенно не в силах отвлечься от одной мысли, которая и взорвалась через полминуты сверхновым планом.

Мысль эта была эхом Наташиного голоса: "Никому не нужен..."

В общем, они хорошо простились. Наташа поспешила в отделение – на свою работу и, между прочим, – стирать последний след опасных встреч, а аспирант Ганнибал Дроздов невольно остался на месте и еще некоторое время смотрел в окна, в темное московское утро, начавшееся из глубины мрака в каких-то очень древних временах.

"Никому не нужен!" – наконец решил аспирант.

Когда он позвонил Аннабель, было так же темно, но – уже не в начале, а на исходе "главного дела".

– Я сделал все, что мог, – сказал он Аннабель, чувствуя, что трубка немного дрожит в его усталой руке или же его самого немного трясет около трубки после еще одного напряженного дня. – Я похороню его в нашей, семейной, могиле на Кузьминском кладбище...

– Когда? – спросила Аннабель.

– Завтра, – ответил ей Ганнибал.

Он решил, что потом расскажет Аннабель все, как обещал. Все – как ему с неожиданной легкостью и довольно скромными средствами удалось сделать старого, никому не нужного Николу своим родственником, как ему даже удалось устроить старому Николе в тот же день "прием" в крематории перед самым закрытием, пригодилось и удостоверение из подземного перехода на Пролетарской. Все – как его спросили в крематории: "Когда будете забирать: сейчас или по весне?", а он сказал, сделав пронзительный взгляд: "Буду брать тепленьким". Все – как он поначалу задумал скрыть от родителей свое "главное дело", но потом понял, что с такой тяжестью на душе жить нельзя, и, приехав домой, все очень доверительно поведал маме, только романтически соврав про свою долгую дружбу со стариком, но добавив правду: "никому не нужен". И мама, грустно улыбнувшись и погладив сына по щеке, сказала, что он, наверно, поступает благородно (про мамины слова он решил не говорить Аннабель). Мама даже немного успокоилась, решив, что все таинственные хлопоты сына в последние дни были связаны с этой необыкновенной обязанностью. Он не стал говорить маме еще одно: что принес урну с прахом домой, потому что другого выхода не было.

– Можно я приду? – спросила Аннабель.

– Приходи, – тихо обрадовался Ганнибал и рассказал шпионке, как добраться до семейной могилы Дроздовых.

На следующее утро он пошел из дома с тяжелой сумкой и сделал остановку на Пролетарской. Там, в своем подземелье, он купил десять гвоздик у Наташи-цветочницы и та, догадавшись, добавила два цветка от себя.

На кладбище он долго справлялся с примерзшей к земле калиточкой, а потом долго выдалбливал туристским топориком и саперной лопаткой подходящих размеров лунку. То, что на кладбище пришлось как следует потрудиться, аспирант принял, как естественную, даже слишком малую плату за все, что произошло в живой Москве по его собственному почину.

Аннабель терпеливо дожидалась за оградкой, а потом, когда главное дело было сделано, положила на могилу еще четыре цветочка – своих.

Она дождалась еще, пока Ганнибал переведет дух, пока выпьет за упокой старого бомжа стопочку водки и накинет куртку на плечи – и, дождавшись, прижалась к нему сбоку.

– Здесь все мои... – указал он на портреты на двух плитах. – Два деда... Две бабки. Теперь... надо же... Никола пристроился. Он всегда умел пристроиться.

– Он в самом деле был твоим другом? – осторожно спросила она.

– Никола?.. – вздохнул аспирант, чувствуя небывалое на душе облегчение. – Он два раза подходил ко мне и просил на выпивку... Я давал.

– И все?

– И все.

Аннабель полминуты молчала, а потом твердо сказала по-русски:

– Я тебя люблю, Ганнибал.

– Чего?.. – вопросил аспирант по-русски и как-то весь косо повернулся к Аннабель.

– Я тебя люблю, – повторила Аннабель и потянулась к нему губами.

– Что?.. Здесь?.. – хмелея, но крепясь, спросил Ганнибал.

– Здесь, – твердо сказала Аннабель. – Пусть твои предки нас видят. Они должны знать, что я тебя люблю.

После необыкновенного поцелуя они еще немного постояли перед двумя плитами и маленьким свежим бугорком.

– Что теперь будем делать? – почти равнодушно проговорил Ганнибал, видя, что пропасть у него перед ногами исчезла и можно смело шагать вперед.

– Не знаю, – почти легкомысленно ответила Аннабель, уютно пожимая плечами под мышкой у Ганнибала. – Ты что-нибудь придумаешь...

– Скажи мне, что такое "ИМПЕРИЯ ЗДОРОВЬЯ"? – спросил аспирант, обводя взглядом голые деревья вокруг.

– Это огромная фирма, – чувствуя в Ганнибале непоколебимую опору, легко сказала Аннабель. – Огромная система.

– А может, тайное общество? – так же пренебрежительно заметил аспирант Дроздов. – А может быть, тайное мировое правительство?

Такое предположение вовсе не ужаснуло Аннабель.

– Ты его свалишь, – уверенно сказала она.

– Свалю, – подтвердил аспирант. – Только дай мне обещание...

– Какое?

– Если я свалю "ИМПЕРИЮ ЗДОРОВЬЯ", ты перестанешь работать в ЦРУ... Что-то моим предкам это ЦРУ не нравится. Хоть они за советскую власть боролись, но я их очень уважаю. Своих предков.

– Я уверяю тебя... – вдруг немного растерялась Аннабель. – Я не делаю для твоей страны никакого вреда.

– Может, это тебе только кажется... – вовсе не сердясь, а, напротив, как-то немного печалясь, заметил Ганнибал.

– А, может, ты еще не до конца изжил свои советские страхи и комплексы? – явно следя за голосом, даже как бы извиняясь, заметила свое Аннабель. – Ты ведь понимаешь, что это нужно и для нашего дела...

Ганнибал вздохнул и посмотрел на своих предков.

– Ты не обиделся? – ласково полюбопытствовала Аннабель.

– Нет, – терпеливо улыбнулся аспирант. – Если бы мы встретились у тебя в Лос-Анджелесе и я работал бы там русским шпионом, который не делает никакого вреда Америке... у тебя не было бы никаких комплексов?

Аннабель вся повернулась и, внимательно посмотрев аспиранту в глаза, искренне пожала плечами.

Потом аспирант ничего не сказал, а Аннабель сказала:

– Я уйду оттуда... чуть позже... даже если тебе не удастся свалить ИМПЕРИЮ.

– А я тоже приложу все усилия, чтобы не стать русским шпионом в Лос-Анджелесе, – ответил аспирант. – Даже самым безвредным...

ЧАСТЬ 3. ЗНАЙ НАШИХ, или АРМИЯ ГАННИБАЛА НАНОСИТ УДАР

Красных кровяных телец было очень много не только перед глазами аспиранта Дроздова, то есть под микроскопом, в мире невидимом. Их было слишком много и вне поля зрения, в мире видимом. Все вокруг было в крови – и стол, и пол, и белый халат аспиранта.

Откинувшись от окуляров назад и измученно зажмурившись, Ганнибал так и подумал: "Хорошо, что хоть на стенах чисто... а то натуральная бойня".

Ему становилось все тоскливей, и он начинал понимать почему – не хватало Аннабель. Очень ее не хватало именно теперь: когда он сделал новое невероятное открытие, когда он хотел разузнать поподробнее о том первобытном племени, что живет в Уганде и болеет редким лейкозом, и наконец, когда он первый раз в жизни стал сам у себя брать кровь из вены и сделал себе больно, а потом еще выронил две полных пробирки. Бывшая медсестра Красного Креста, конечно, сделала бы все как надо. Но Аннабель была теперь далеко – не то в Лос-Анджелесе, не то в Уганде. До ее возвращения оставалось не меньше недели, и аспирант ловил себя на том, что то и дело оглядывается на телефон. Пока приходилось надеяться только на себя.

Вот он и понадеялся, хотя весь оказался в крови.

Однако и эта оплошность случилась кстати, будто бы кто-то, будто бы сам доктор Андерсен с того света, подтолкнул аспиранта под локоть, подсказывая, что делать дальше.

Вот аспирант и собирал теперь анализы крови то со стола, то с пола, то со своего халата, и уже перестал удивляться тому, что открывалось ему в обоих мирах, видимом и невидимом.

Кровь оставалась неизменной вот уже несколько часов. Она не хотела умирать. Она не свертывалась. Она не высыхала, "умея" насыщаться атмосферной влагой. Все ее клетки, кровяные тельца всех разновидностей, оказались стойкими оловянными солдатиками всяких родов войск.

– Вот тебе и Нобелевская премия... посмертно... посмертно... – бормотал про себя аспирант и добавлял: – бессмертно... бессмертно...

Разгадка, страшная и великолепная, была совсем близка, но аспиранту как всегда невольно хотелось, чтобы разгадка оказалась не та, чтобы случилась научная ошибка, повод для тайной иронии над самим собой. Однако логика событий – появление того вечернего автобуса, того трейлера из "ИМПЕРИИ", того "мерседеса"-реанимобиля – угрожала аспиранту самым научным выводом, опять-таки изменяющим в корне всю жизнь.

Аспирант заметил, что не совсем отчетливо видит предметы вокруг, и догадался, что это – уже от страха, почему-то очень запоздалого, но такого же неотвратимого, как вечерний автобус, приближающийся-таки к своей остановке.

Стука в дверь он, однако, совсем не испугался и равнодушно ответил:

– Войдите!

Дверь открылась за пределами его взора.

– Ни фига себе! – раздался бас Володи-охранника. – Вот это мочиловка!

Ганнибал отрешенно посмотрел на гостя.

– Ты жив, лейтенант? Вены, что ль, себе режешь? – опытным взглядом оценил обстановку профессиональный охранник.

В ответ аспирант подумал только о том, что неплохо бы прихватить для опытов кубиков пятьдесят крови и у самого богатыря Володи.

– Вроде того... – пробурчал он.

– Ты, лейтенант, лучше бы этим дома занялся, – замечая, что обстановка не объяснима, тихо посоветовал Володя. – Что-то мне не понравилось труповозом работать.

Он ушел, так и не попросив у аспиранта то, что собирался попросить, а сам Ганнибал посмотрел на часы, на окна, которые были давно темны, хотя день к весне уже сильно прибавился, и подумал, что совет Володи правилен. Можно было, конечно, переночевать здесь, в луже крови, и поглядеть, что с ней будет происходить еще десяток часов, но и так было уже почти все ясно. Как делал он в детстве с чаем или молоком, аспирант отвел пальцем ручеек со стола вниз, наполнил пробирку, заткнул ее, положил в сумку, а потом вытер все следы своих кровавых экспериментов.