Текст книги "детский сад"

Автор книги: Сергей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– У-у-у-бить! У-у-бить!

Удовлетворенно кивнул и опять величаво поклонился.

– Итак, приговор оглашен! Все слышали! – посмотрел на телохранителей. Повернулся к Егору, жалостливо глядевшему на него.

– Ну и последнее… Последнее… Мы не будем тянуть с исполнением приговора! Мы все исполним! Прямо здесь! И сейчас! И заодно еще кое-что проверим!

– Ч– что?

– Они ведь были вместе! – он указал на Максима.

– Против него тоже выдвинуто обвинение! Тяжкое обвинение! Разве ты, Цезарь, теперь не сомневаешься в его… лояльности? В его верности тебе? Он ведь друг предателя! Которому ты вынес приговор! Они были вместе!

– Нет! – Цезарь пытался прикрыться от Марагона растопыренными пальцами. – Нет! Он верный! Верный! Максим? Ты же верный?

– Да, Цезарь! – хрипло сказал Максим.

– Ну так если он действительно верный, он тебе это сейчас и докажет! Да? Да, Цезарь?

– К-как?

– Легко! Он и приведет приговор в исполнение! Расстреляет предателя! И очистит себя от подозрений! Выполнит приказ Цезаря!

– Но ведь он же… правда… Они же…

– В том то и дело!… В том то и дело!… Повелевай, Цезарь!

– Я… Я не могу… Это… Мне плохо… Я не могу…

– Это твой долг! Долг! – Марагон теперь уже на него смотрел с яростью. – Долг! Перед всеми! Перед товарищами! Отдавай приказ! Это война! Отдавай приказ!

Цезарь вздрагивал и дергался от этих выкриков. Они полосовали его. И все глубже, глубже. Егора начало потряхивать. По спине бежали мурашки, сейчас творилось страшное.

– Давай!!!

И Цезарь опять не выдержал. Он медленно повернулся к Максиму.

– П– приведи приговор в исполнение.

– Не так! Чтобы он понял!

– П-п… Привести приговор в исполнение! – голос Цезаря креп и наливался силой. – Р-р… Расстрелять!

Марагон шагнул к нему и обнял, прижав к груди. Затем отстранился и преклонил колено, глядя восторженно.

– Ты великий, мой Цезарь! Ты повелитель!

Встал. Теперь все они смотрели на Максима.

Максим медлил.

– Ты слышал приказ, солдат?! – коротко рубанул Марагон.

Максим посмотрел на него. Перевел вопросительный взгляд на Цезаря.

– Расстреляй его! – показал Цезарь. – Это мой приказ, Максим!

Максим застыл, не двигаясь. Глаза его теперь смотрели прямо на Егора. Он пошевелил пальцами и одеревенело шагнул. Еще шагнул. Еще. Это не были шаги живого человека. Остановился в полутора метрах. Марагон встал рядом, разглядывая то одного то другого.

Дрожь била все сильнее. Уже и зубы начали мелко постукивать. Егор тяжким усилием подобрал ноги и, ползя спиной по стене, встал. Выпрямился.

Максим, не отрываясь, смотрел на него.

– Цезарь! Цезарь! – вдруг взволнованно крикнул чей– то новый голос.

Все, кроме Максима, посмотрели на дверь. Там в проеме стоял бледный Вадим, тяжело дыша.

– Цезарь! Так нельзя! Нельзя! Он враг! – сорвав очки и тыча ими в Марагона. – Это он враг! Он! Цезарь! Прошу тебя!

– Ч-ч-ч-то? – растерянно спросил Цезарь. Посмотрел на Марагона. Тот криво усмехнулся.

– А это еще один предатель!

И небрежно махнул в сторону двери рукой, в которой неожиданно оказался пистолет. В каземате гулко рвануло, и Вадим исчез. Остро и кисло запахло смертью.

– Ну вот. На, держи! – и, подняв руку Максима, сунул в нее оружие. – Давай! Теперь ты бабахни!

Максим медленно приблизил пистолет к лицу, рассматривая.

– Цезарь! – рявкнул Марагон.

– Максим! – отозвался Цезарь.

Максим перевел взгляд на Егора. Затем медленно потянулся к нему рукой с зажатым в ней пистолетом. Рука дрожала, и чем дальше он тянулся, тем сильней. Она уже тряслась. Тряслась и раскачивалась.

Егор оцепенело следил за этим маленьким круглым черным тоннелем, прыгавшим перед глазами, в котором сейчас появится свет.

– Цезарь! – не выдержал Марагон.

– Максим!

Рука вдруг замерла. Взгляды встретились. Внезапно, резким движением, Максим поднес пистолет к виску и нажал спуск.

Что было дальше, Егор плохо запомнил. Цезарь бился на полу, стуча кулаком, и кричал, кричал.

– Ты!!! Ты!!! Ненавижу! Ты!!! Ненавижу! Никогда!!! Никогда больше!!! Нет!!! Ненавижу!!!

Марагон с отвисшей челюстью, прижатый к стене и безумно переводящий взгляд. Рыцарь и Пантера медленно шли к нему. Он посмотрел на них. На всех. На Егора. Как будто что-то вспомнил. Рот закрылся. Он как-то зарычал, заревел и бросился вон, захлопнув дверь и лязгнув засовом.

А Егор, стоя на коленях, все зажимал, все пытался остановить кровь.

Он успел! Успел!

Еще за миг, за мгновение до этого движения, он вдруг вспомнил кто стрелял! И куда! И он прыгнул и ударил по руке. Пуля задела таки, чиркнула по затылку, ну это ничего, ничего, кожу содрала и все.

Максим лежал без сознания.

Егор наконец сообразил. Сорвал куртку, майку, приложил ее, подсунул под голову и сидел теперь рядом, раскачиваясь и сжимая теплую живую руку.

Общими усилиями отнесли Макса на нары. Егор

порвал свою индейскую майку, невероятно дожившую до такого момента, и, уже аккуратнее, замотал голову. Цезарь сидел, прижавшись к стене, и периодически всхлипывал.

Егор заметил, что Рыцарь-Антон и Ренат-Пантера как-то странно на него поглядывают, будто не узнавая. Он подошел и сел рядом. Потрепал белокурую голову.

– Ну а зовут то тебя как, Цезарь?

– Федор. – ответил тот, всхлипнув. – Федей.

– Все хорошо, Федь. – притянул его, обняв за плечо. – Теперь все хорошо будет…

Федор засопел, прижавшись, и постепенно перестал всхлипывать.

Лязгнул засов, и Рыцарь-Антон метнулся и схватил валявшийся на полу пистолет. Дверь медленно открылась. За ней стоял, бессильно прислонившись к косяку, Вадик, держась за плечо. Из плеча густо и сильно текло, с рукава капало.

К нему бросились, подхватили.

– Егор? – он подслеповато щурился без очков. – Егор? Ты живой?

– Да здесь я, здесь. – отозвался Егор, пытаясь снять с Вадима куртку.

– Егор. Он… взял… с собой… этого, с волосами… Стива, Егор.

Стива?! Неужели?!… Неужели?!

Егор невидяще оглянулся. Стива! Глубоко вздохнул.

– Ребят, помогите ему!

Хлопнул Вадима по здоровому плечу, вскочил и побежал.

                                                                    12. Все. Дальше.

Он бежал и бежал, не чувствуя ни как дышит, ни холода, ни воздуха вообще.

В глаза метнулись коридоры, здания, потом прыгали и скакали ночные белые улицы. Он каким-то невероятным образом помнил все. Дорогу. Он даже не задумывался. Просто бежал. Беги, Форрест.

Бежать было хорошо. В голове не было ни мыслей, ничего. Только тревога жгла, припекала где-то в груди, но от бега она съеживалась, и как будто ее почти и не было.

Вот площадь. Возле входа в метро чернели две бронированные туши. Егор сходу пробежал мимо них и нырнул в черноту. Не останавливаясь, повернул, пробежал еще.

Где– то здесь.

Нашарил стену и, ведя рукой по стыкам плитки, полушагом-полубегом устремился дальше. Двери. Ощупал ряд закрытых дверей. Вот. Последняя. Толкнул – открыта.

Дальше сложнее. Тот чудо-автопилот, что пронес его по улицам, внезапно отключился, а съежившаяся было тревога стала расправляться, надуваться в успокаивающемся после бега теле.

Егор осторожно пошел, теряя руки в черноте.

Как медленно, медленно!

Сердце сжало и сдавило ледяными иголками. К черту! Он рванулся вперед, побежал и почти сразу повалился, схватившись за ушибленное бедро. Рука нащупала странное. Турникет.

Протиснулся и дальше уже быстро нашел эскалатор и запрыгал по ступеням, держась за резину.

Этот спуск – из ночи в ночь, безумная лестница в черной пустоте, сам по себе становился кошмаром. Егору казалось, что он так бежит уже давно, очень давно, всю жизнь.

Неожиданно прыгнул на что-то мягкое и не удержался, покатился вниз, опять упираясь в мягкое и опять. Наконец остановился, уткнувшись спиной.

Он тяжело дышал.

Что это? Что?!

Стал щупать, и в этот момент раздался голос, раздельно, не интонируя, четко сказавший:

– На месте сидеть не двигаться.

Егор замер.

– Кто это у нас еще?

Знакомый голос. Володя!

– Володя! Это я, Егор!

Переполз через мягкое, уже поняв что это такое, нащупал ступени, почти собравшиеся, и встал, опираясь на борт.

Отдышаться все никак не получалось, казалось в мире кислорода не хватит.

– Егор? – как показалось насмешливо полуспросил Володин голос из темноты. – Ну да… Конечно.

– Что?… Что здесь было?… Я спешил… бежал…

– Он спешил… Он бежал… А что было… Егор… То случилось!

– Вы их… убили? Всех?

– Ха! Как эти твои придурки, вместе с этим… придурком, пропали, так я сразу здесь пулеметик ваш и поставил! Ждал! И дождался!… Ну что, сдали вы нас?!

– Да нет! Подожди! А ты всех?!… И Марагона?

– Кого? – насмешливо спросил голос. – Какого Гона?

– Ну… Высокий такой?… Главный.

– Ха! Не знаю кто тут у них самый высокий! Был! Может этот?! Первым бежал!

Эти вальяжность и насмешка были странными, но Егора сейчас занимало другое.

– Где? Где он?

Тишина.

– Ну сейчас! Поищем твоего Гона!

Наконец включился фонарик и светанул прямо в Егора, в глаза, он схватился за них. Тем временем луч, посветив, убрался и зашарил по полу, сопровождаясь гулким звуком шагов.

Егор пошел на него, опять споткнувшись.

Луч остановился, высветив лежащего на спине.

Да, он! Игорь!

Лежал, прижав одну руку к груди и бессильно откинув другую. Во лбу неровно сбоку чернело.

– Этот что ли?!

– Да, он… Егор опустился рядом на колени.

– А, ну этого-то я запомнил! Гляжу, что-то бормочет все недобиток!… Ради интереса, думаю, дай послушаю, а он все «спасибо» да «спасибо». А я ему говорю: «Пожалуйста, дорогой, нет проблем!» И проконтролировал. Знаешь его что ли?!

– Да. – сказал Егор и погладил бедный лоб и искаженное, будто улыбающееся лицо.

Ну вот и все.

– А Стив?! – вспомнил неожиданно лукавую мордашку и похолодел.

– Так этот… хорек тоже с ними был, что ли?! Ах ты! Ушел, значит!… Ну ничего, куда денется!

Егор облегченно выдохнул. Теперь и правда все.

– Все, Володь. Можно подниматься.

– Куда?! – опять насмешка.

– Все. Наверх. Там теперь друзья…

– Такие как ты! – внезапно выстрелил фонариком в лицо. Егор прикрылся, не понимая.

– Володь, ты что? Все уже…

Это он бравирует. После бойни учиненной. Конечно, тут трудно спокойным остаться.

– Там все! – сказал Егор, поднимаясь и объясняя.

– Все уже! Ты всех спас. Остановил…

– Сидеть! – рявкнул Володя и в луче появился направленный на Егора пистолет.

Да что они все с этими пистолетами! Егор встал прямо и расправил плечи.

Володя! Хватит уже целиться и стрелять! Хватит злиться! Все закончилось! Ты победил! Теперь можно просто жить! – отчетливо и ясно выговаривая, как к ребенку обратился он к целящемуся.

– Жи– и-ить?! -протянул Володя. – С тобой что ли?! Не-е-ет! С тобой я жить не буду!

– Ну живи без меня. – терпеливо сказал Егор. – А сейчас пойдем, позовем Веру, всех! Выведем, наконец, отсюда! Там еда, тепло, воздух! Это сейчас важно!

– Ве-е-еру?! Ах ты скотина! Веру! Да ты!…

Егор понял, что зря он упомянул Веру, сейчас не стоило. Снова прыгающий перед лицом пистолет. Володя на самом деле был сейчас невменяем. Он только искал повод, чтобы сойти с ума.

– С-с-котина! Так знай! Больше тебе Веру не увидеть! Никогда! А ей тебя! Живого! Будешь тут лежать! С этими! Пусть поглядит кто их привел! А то «Ах, Егор! Ах, Егор!», а он вот он! Предатель! Так что ты прав! Все закончилось! Понял?!

На последнем слове Егор инстинктивно упал на колени, и пуля прошла выше, не задев. Сразу перекатился вбок и дальше, дальше, уходя от света и пуль, с визгом рикошетящих от гранитного пола. Ударился о колонну, заполз за нее, встал.

Переждал ищущий луч и резко вперед, к следующей, обгоняя выстрел, и еще дальше, за колоннами, отрываясь от палящего на бегу Володи.

Тот понял его маневр и, прекратив стрелять, перебежал на другую сторону и понесся по путям, перехватывая.

Егор остановился, стараясь отдышаться – фонарик исчез в тоннеле, стало тихо. Перебежал на другую сторону, выглянул.

Не мог Володя так быстро до двери добраться. Подпрыгнул на месте, и сразу появился свет, ощупывающий рельсы. Луч, не найдя что искал, спрятался назад, в коробочку. Так они и стояли, пытаясь расслышать дыхание другого.

– Володь! – негромко позвал Егор. – Ну хватит уже. Ты же не такой.

Выстрел. И следом истеричный крик того:

– Да что ты знаешь обо мне?! Кто ты такой?! Откуда ты взялся?! Это мое! Мое! Все мои! Что захочу, то и сделаю, понял! Ты понял меня?!! – он уже почти визжал. – Никуда не пойдут!! Никуда!! Здесь!! Здесь подохнут!! Моими!! Понял! Здесь!!!

Еще выстрел, а затем послышались спотыкающиеся частые шаги, и, спрыгнув вниз, Егор увидел удаляющийся, убегающий скачущий свет и побежал.

Скрипнула дверь и стало темно. Он запомнил где, примерно. Нащупал кабели на стенах и пошел, считая шаги на всякий случай.

Здесь. Где-то должно быть близко. Вот.

Кабели изогнулись вверх, и рука ощупала проем и дверь. Взялся за ручку и, пригнувшись, чуть приоткрыл

– ничего. Резко рванул, шагнув в сторону.

Темень. Убежал.

Он метнулся туда, вперед и вдруг остановился и замер.

Внезапно он понял что все. Все.

Он побежден.

Он проиграл, хотя это совсем была не игра.

И что теперь этот сумасшедший натворит?

А он, Егор, ничего уже изменить не сможет.

Он не найдет дороги и ничего не изменит.

И что с таким грузом он никогда уже больше не будет собой. И что жить дальше, наверно, вообще не стоит.

Он клял себя и ругал, бессильно привалившись к стене.

И за суету, и за ненужные слова, и за то, что он, чистоплюй, не взял оружие, за все, за то, что вообще здесь появился.

Глухая смертная тоска навалилась на него в этой черноте, взяла за горло и решила, что уж этого то она не отпустит. Так сидел он, цепенея, и слушал, как все тише нехотя стучит сердце. Под ним обнаружилась бездна, и он в нее медленно падал, и падение было неизбежно и обязательно.

А потом.

Что– то случилось.

Что– то опять случилось. Это что-то, что не умеет не случаться.

И Егору вдруг полно и ясно открылось – какой он, в сущности, жалкий, ничтожный, жалеющий себя дурак.

И как он этой своей жалостью к себе и сомнением в себе может убить и погубить целый мир, всю вселенную.

И пока он не увлекся этим новым видом самобичевания, он встал, закрыл глаза и пошел. Пошел путем, которым ходил уже не один раз и который он знает.

Знает! Знает! Знает!!

Он шел. Поворачивал. Снова поворачивал. Поднимался. Спускался. Иногда ушибался и оступался, но шел. И внутри звенел, резонировал, нарастал уже почти оглушающий победный аккорд. Он пьянил своим могуществом и, одновременно, делал строже и внимательнее. Он пел о том, что победа уже состоялась, и что вот она вокруг – посмотри! Смотри и радуйся, и тебе, в сущности, не так уж много и нужно делать, а только лишь знать о ней, о победе, и жить с этим знанием.

Егор улыбался и шел, поворачивал, снова поворачивал, поднимался, спускался, иногда ушибался и оступался, но шел.

В глаза через веки ударил свет, и он, продолжая улыбаться, плавно изогнулся и укрылся от ударившей в стену из-за поворота пули.

– Черт! – выругались там.

Зазвучали удаляющиеся шаги, и он спокойно, как будто и не прекращая движения, отправился дальше.

И, наконец, он почувствовал что пришел и, сделав еще шаг и протянув вперед руку, коснулся двери.

Железная.

Надо же, смешно, кому-то понадобилось ставить здесь железную дверь. И кому-то понадобилось ее закрывать. Смешно. Егор прислонился рядом и стал равномерно стучать по двери кулаком. Надо было просто подождать. Все хорошо. Через некоторой время дверь открылась, и тусклый свет фонаря на стене открыл взволнованное лицо.

– Ты! – сказала Вера и разжала руки, в которых держала автомат.

Тот упал, такой нелепый. А Вера стояла, уронив руки, а потом качнулась и прижалась, обнимая за плечи, а Егор ткнулся носом в ее волосы и ему опять показалось, что он сейчас вспомнит что это за запах, и каким образом он связан с его жизнью.

Вера взяла его за руку, и они пошли внутрь.

Прошли через «приемную», вышли в коридор, прошли мимо раскрытой двери – там на полу возле нар сидел Володя с закрытыми глазами, девушки бинтовали ему разбитую голову, вокруг бродили растрепанные обитатели.

– Он хотел… – повернула голову Вера.

– Он поправится. – сказал Егор. – Ничего страшного. Сейчас же ночь, вдруг вспомнилось, дети спят. Ну пусть спят пока.

– Вер, а давай чаю попьем?… Ужасно хочется чаю попить. Сто лет не пил.

Егор сидел за столом, уронив голову на руки, и слушал как Вера шуршит своими широкими брюками, собирая чай, и как победный аккорд медленно растекается по телу, добираясь до самых кончиков, и становится просто жизнью.

Вера наконец села напротив, поставив горячие чашки и положил по кусочку рафинада перед. Егор взял сахар, хрустнул и, обжигаясь, отпил душистый отвар.

– Ну что? Как? – спросила она, глядя в глаза.

– Все хорошо… Дети проснутся и пойдем… Наверх…

– Я… Я давно не поднималась… Все боялась их оставить. И не только… Егор! – она запнулась. – Егор… Я… Не знаю… как жить.

Вера смотрела в стол.

Затем вскинула свои запавшие, болезненно блестящие, но все равно красивые глаза. Уперев локти в стол, сжала голову ладонями и вздыбила черные волосы над висками. Ее мучило, сильно мучило, и, как оказывается, не бедственное положение.

В глазах ее был вопрос, и вопрос этот адресовался не ему.

– Мы… Понимаешь… Мы же… хотели этого… Да. Давно еще… Собирались, говорили… Я и не помню кто первый придумал, не помню… Может я?… Что… Что все беды от взрослых, понимаешь? Все глупости… Вся эта… имитация жизни… Все на них валили. – усмехнулась. – Вот…

Сейчас она проговаривала то, что уже много раз говорила. Себе.

– Вот если бы по-другому… Вот если бы одни дети жили!… Они бы заново все построили. Не играли бы во все это… Никто бы их не заставлял, ничему не учил. Сами бы нащупали… Ведь они же ничего не знают, только и умеют что щупать… Это как потоп! Неважно как!… Неважно… Они пытались это понять, умирая, но не пытались понять другое – зачем? Может быть было слишком много таких просьб как наша? Так много, что на них ответили!… А сейчас… Дело в другом, ты посмотри что происходит! Сколько нас осталось? И все равно!… Все то же самое! Все грызутся за кусок и просто! Чтобы грызться!… Убивают друг друга и себя!… И если… им дадут возможность вырасти будет все то же самое!… Ну если нас еще убрать, пусть останутся меньше, десятилетки, пятилетки и что? Те, кто выживут все равно станут такими как мы, а мы станем такими как они! Это что-то в крови!… И я не знаю… Я ничего не знаю…

В ее глазах стояли слезы.

Они сбегали по высоким скулам, впалым щекам и горячо капали на дерево стола. Егор внимательно следил за этим путешествием. Он понимал, и это надо было еще понимать, а сейчас сидящую напротив девушку было просто жалко. Так хотелось ей чем-то помочь, чтобы она перестала себя мучить.

Он чувствовал, видел этот барьер, стенку, в которую она уперлась и тычется, ударяясь в кровь, и опять ударяясь, уже самозабвенно разрушая себя, а не ее.

Но что сделать? Как объяснить ей, что этой стенки нет, что все это ерунда – все эти «мы», «они», «в крови». Да, бывает. Беда случается. Но беда – это событие, а трагедия – образ жизни. Беду можно пережить, а трагедию переживать не надо. Невозможно. Она не кончится. И после смерти, наверное. Но что он мог? Он мог сказать сейчас какие-то слова. А это то, в чем надо убеждаться каждый день, каждую минуту.

Ну да сейчас нужно все равно что-то сказать, только постараться не напыщенно, обойтись без лишних слов.

– Вер. – Егор протянул руку, коснулся ее локтя. – Ты выпей сейчас чаю, хорошо?

Было у нее еще что-то в характере, какая-то стесненность в груди, что-то не дающее ей глубоко и ясно дышать, и можно ли это изменить? Сможет ли она это изменить?

Вера послушно взяла чашку и отпила. Егор отпил из своей и хрумкнул еще сахаром, улыбаясь. Вера неуверенно улыбнулась, и он подвинул к ней поближе ее рафинад.

Она взяла и, вздохнув, тоже хрумкнула, медленно задумчиво пожевала. Егор, улыбаясь, поднял чашку и отпил. Вера последовала его примеру.

Так они сидели и пили чай, глядя друг на друга. Егор улыбался, стараясь улыбаться так, чтобы Вере тоже захотелось улыбнуться.

– Я тебя познакомлю с человеком одним… Только это надо ехать… Съездим…

Вера послушно кивнула.

Чай закончился. Егор с сожалением поставил чашку и взял Веру за руку, возле кисти.

– Вер, я пойду… Там Макс… болеет. А ты… Ты сейчас можешь просто радоваться, что наконец выходишь на свободу, на волю… Все выходите. Это очень здорово, и очень счастливо все вышло… Там много еды, горячая вода, теплые постели, воздуха много… И дел много. Поняла?… Ни о чем не думай, просто радуйся… Представляешь – в ванне полежать!