355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Булыга » Чужая корона » Текст книги (страница 1)
Чужая корона
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 01:50

Текст книги "Чужая корона"


Автор книги: Сергей Булыга



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Сергей Булыга «Чужая корона»

Глава первая. СТАРЫЙ ЦИMOX

Эта удивительная история, господа, произошла на самом краю цивилизованного мира, то есть буквально в десяти-двенадцати лигах от Харонуса, на противоположном берегу которого, как вам известно, начинается зловещее царство Тартар. Да уже и сами те места, о которых я собираюсь вам рассказать, тоже трудно назвать подходящими для нормальной жизни, ибо там все покрыто густым девственным лесом, растущим прямо на непроходимом болоте. Тамошние жители лес свой именуют пущей, а болото дрыгвой. Жителей в тех местах очень мало. Как правило, они сконцентрированы в небольших лесных поселках и промышляют дарами леса, как– то: собирают грибы, ягоды, мед диких пчел и все это потом обменивают в ближайшем городе на муку и соль. Охотиться им позволено только на мелкую дичь. Однако и этой мелкой дичи в той пуще такое великое множество, что недостатка в мясе они не испытывают. Также не испытывают они никакой необходимости приобретать в городе одежду или обувь – все это они шьют из шкур вышеупомянутой мелкой дичи либо ткут из волокон дикого льна, которого там произрастает весьма предостаточно. Болеть там никто не болеет. Там человек или здоров, или, чем-либо заразившись, быстро умирает. Если, конечно, ему не поможет колдун, по-местному ведьмак. Ведьмаков в том крае очень много, они весьма искусны в своем черном ремесле, и уж если который из них задумает кого извести, то это ему очень быстро удается.

Как относится тамошний люд к иностранцам? Да никак! Потому что никакой здравомыслящий человек туда ни за что не поедет. Так что, не испытывая никакого стороннего влияния, тамошняя жизнь течет, ничуть не изменясь, едва ли не с самого Дня Творения. Так же, со Дня Творения, растет и густеет, становясь все более и более непроходимым, тамошний лес, иначе пуща. Не только мелкого, но и крупного зверя там столько, что пусть даже все наше имперское войско охотится там десять лет подряд, однако никакого особого ущерба звериному поголовью от этого не случится. Тем не менее бить крупного зверя там строжайше запрещено. За неукоснительным соблюдением этого запрета следят специально приставленные для этого егеря, по-местному полесовщики.

Вот об одном таком полесовщике по имени Цимох и пойдет мой рассказ. Тогда, когда случилось так заинтересовавшее нас событие, этот Цимох был уже довольно стар, но в то же время еще достаточно крепок для того, чтобы местные поселяне боялись его как огня. Властью, поставившей его, этот Цимох имел право лишить жизни всякого, кто не только уличался, но даже только лишь подозревался в нарушении правил охоты. Таков там обычай.

Каков же из себя был этот всемогущий егерь? Росту он был небольшого, в плечах тоже не очень широк, зато кисти рук его были на редкость большие, пальцы же не то чтобы очень длинные, но чрезвычайно цепкие, а ногти на них до того крепкие, что они при необходимости легко прорывали волчью шкуру. Волосы у Цимоха были седые и длинные, на макушке сбитые в колтун, а борода, также седая, – жидкая, короткая. Черты лица этот Цимох имел простые, грубые, а выражение глаз обычно крайне безразличное – то есть до той поры, пока дело не касалось его прямых егерских обязанностей. Тогда этот дикарь мгновенно преображался, становился быстрым и решительным, даже как будто выше ростом и шире в плечах. Кстати сказать, свое ремесло он знал в полнейшем совершенстве, но никогда никто не упрекал его в бахвальстве своими умениями, либо в алчности, либо в излишней, по тамошним, конечно, меркам, строгости к пойманным им нарушителям порядка. Что же касается его характера, то об этом предмете судить очень трудно, ибо сей егерь был весьма сдержан в проявлениях своих чувств и молчалив, что, впрочем, совсем не редкость в тех глухих малолюдных местах. Ну а уж если Цимох порой и заговаривал, то тут его не всегда понимала даже его супруга, Старая Цимошиха, по тамошнему разумению женщина весьма умная и проницательная. Однако это непонимание, не поймите меня превратно, случалось не от того, что Цимох не мог ясно выражать свои мысли, нет, просто он зачастую не считал нужным высказывать их до конца и тогда сам обрывал себя на полуслове. Были у Цимоха и другие странности, однако они нас пока не интересуют. И вообще, если честно сказать, то вряд ли нас когда-нибудь заинтересовал этот темный необразованный егерь, прозябавший в своей убогой лачуге на самом краю цивилизованного мира, если бы однажды, ровно пять лет тому назад, в самом конце лета, к нему не явился пан Михал.

Пан Михал был сыном тамошнего владетельного князя, которому тогда принадлежала и, я надеюсь, и по сей день продолжает принадлежать описываемая нами пуща со всеми живущими там людьми, а также близлежащий город, тоже со всеми людьми, и все прочие пригодные и непригодные к хозяйству угодья вплоть до самого Харонуса. Иными словами, старый князь был весьма уважаемым человеком в тех диких местах.

Являясь истинным сыном той земли, которая его взрастила и воспитала, он, то есть старый князь, имел нрав мрачный и решительный, был страшен в битвах и удачлив на охоте, разгулен в пирах и непредсказуем на судах, кои сам же и вершил над вверенными ему подданными. Судил он всякий раз по-разному, ибо, вынося окончательное решение, он руководствовался не буквой закона, а единственно своим внутренним наитием, которое в зависимости от самых разных обстоятельств могло весьма сильно меняться. Короче говоря, законов старый князь не знал, знать не желал и даже не хотел читать. Он вообще книг не читал, хотя в детстве ему преподали некоторые знания в, надо полагать, весьма скромном объеме. Но и они, эти скромные знания, вскоре забылись старым, простите, тогда еще совсем молодым князем за полной ненадобностью. И с тех пор они не вспоминались. Вот каков был из себя тамошний местный удельный правитель.

Иное дело его сын, пан Михал, который жил в пуще только до пятнадцати лет, после чего, в силу крайне счастливого стечения обстоятельств, он попал в свиту Великого князя, верховного правителя тамошней державы, и был увезен им в свою столицу. Счастливый случай заключался в том, что юный пан Михал чрезвычайно поразил Великого князя своей на редкость меткой стрельбой из аркебуза. Да посудите сами: с семидесяти пяти шагов с одного выстрела он вдребезги разнес полный вина хрустальный кубок, который сей Великий князь держал перед собой в руке. Если бы юный княжич промахнулся и поразил не кубок, а правителя, то его, княжича, тут же убили бы великокняжеские слуги. Убили бы они и старого князя, и всю его дворню, и разорили бы, а после бы сожгли и замок, и город, и саму девственную пущу дотла, и все пригодные и непригодные угодья до самого Харонуса. Но, слава Создателю, юный пан Михал не промахнулся, и Великий князь забрал его с собой в свою столицу.

Столица той приграничной державы тогда представляла (да и сейчас, не сомневаюсь, представляет) крайне жалкое зрелище. Город маленький, грязный и полный разбойников. Искоренять разбойников Великий князь не собирался, считая, что существование в постоянном напряжении поддерживает в жителях столицы здоровый ратный дух. И тем не менее, столица на то и столица, чтобы в ней собирались не только храбрейшие, но и мудрейшие люди державы. Общение с этими мудрейшими людьми весьма благоприятно сказалось на общем развитии пана Михала, который, как оказалось, имел не только острый глаз, но и пытливый ум. Великий князь по достоинству оценил такие скорые и, главное, похвальнейшие изменения в своем оруженосце (а именно на таковую должность тот и был вначале определен) и уже на следующий год включил пана Михала в состав посольства, отправленного им в цивилизованные страны на поиски союзников или хотя бы денежных средств, в которых он сильно нуждался, готовясь к очередному походу на Тартар.

Отправленное сроком всего на одно лето, посольство сильно задержалось. Оно и неудивительно: вкладывать деньги, а тем более силы, в сомнительное предприятие – дело весьма непривлекательное. Вот почему, стараясь во что бы то ни стало справиться с порученным ему делом, великокняжеский посол, переезжая из страны в страну, с каждым разом сулил все более и более заманчивые выгоды. Однако это не привело к желаемому результату, так как вскоре посулы его стали до того невероятными, что не стоило уже было и надеяться на то, будто кто-либо поверит в них и пойдет на заключение воинского союза или – смех, да и только! – раскроет свои сундуки. Надо полагать, что господин великокняжеский посол и сам это вскоре прекрасно понял, однако, тем не менее, не оставлял своих отчаянных попыток и продолжал скитаться от двора к двору. А что еще ему оставалось делать? Вернуться домой и сообщить о провале своей дипломатической миссии, после чего его, обвиненного в государственной измене, посадили бы на кол? Вот посол и продолжал неукоснительно выполнять возложенную на него миссию, казна, приданная ему, неумолимо истощалась, да и само его посольство становилось все менее и менее людным, ибо из каждой посещенной им столицы посол отправлял на родину гонца с – увы! – неутешительным известием.

Возвращавшиеся к Великому князю гонцы также немало рисковали. Однако к чести тамошних нравов надо отметить, что все-таки никто из них не был лишен жизни. Также не лишили жизни и юного пана Михала, когда он, после четырехлетнего отсутствия, вернулся пред очи Великого князя. Отсидев положенный срок – две недели – в подвале великокняжеского замка на хлебе и воде, пан Михал был отпущен домой до, как было сказано, дальнейшей высочайшей воли. Так пан Михал вновь оказался в родных пенатах, в пуще, в родительском замке. А вскоре, по прошествии еще десяти дней, он прибыл и к Цимоху. Случилось это, как я уже отмечал, ровно пять лет тому назад, в самом конце августа.

Михал приехал к Цимоху не один, а взял с собой своего верного слугу Змицера, ровесника, товарища еще по детским играм. Охотничьих собак Михал не брал, всецело надеясь на знания и опыт старого полесовщика. И действительно, еще с самого утра Цимох сказал жене:

– Сдается мне, что едет к нам паныч.

Старая Цимошиха в ответ на это только покачала головой.

А зря! В полдень приехали пан Михал со Змицером. Цимох встречал их во дворе, помог спешиться, завел коней под навес и хотел было задать им сена, да Змицер запротивился, сказал, что кони будут есть только овес, овса у них с собой достаточно. Цимох все понял, но спорить не стал. Змицер боялся сглаза, ну и ладно.

Проведя высоких гостей в дом и усадив их за стол, Цимох спросил у княжича, подавать им обед или, может быть, у них и для себя все запасено. На что пан Михал рассмеялся и сказал, что он всегда, сколько себя помнит, прекрасно относился к Цимоху и на этот раз тоже не собирается отступать от исстари заведенной привычки. Тогда Цимох дал знак, и Цимошиха накрыла на стол. Еда была такая: жареное мясо дикого кабана с гарниром из сладких кореньев, а питьем служил перебродивший медовый сок. Змицер ел молча, без аппетита, зато пан Михал то и дело нахваливал угощение. Иных разговоров во время трапезы не велось.

Когда все было съедено и Цимошиха убрала со стола, пан Михал еще некоторое время молчал, внимательно разглядывая логово полесовщика (ибо назвать это человеческим жильем язык не повернется), а потом вдруг спросил:

– Кабан сегодняшний?

На что Цимох утвердительно кивнул головой. Тогда пан Михал опять спросил:

– Значит, ждал меня?

Цимох снова кивнул.

– Так, может быть, ты еще и знаешь, зачем я приехал? – настороженно улыбаясь, спросил молодой господин.

– Знаю, – сказал Цимох.

– Ну, так скажи!

Однако на сей раз Цимох не спешил с ответом. Он еще сильнее обыкновенного нахмурился и долго не издавал ни звука, потом сказал:

– Сдается мне, ты нехорошее задумал, паныч.

– Что именно?

– А сам скажи.

На этот раз нахмурился пан Михал. Потом, стараясь казаться совершенно спокойным, сказал:

– Я приехал за Цмоком, Цимох.

Старая Цимошиха охнула и прикрыла рот рукой. Змицер сидел не поднимая головы. Он очень сильно побледнел. Цимох утер губы рукавом, тихо спросил:

– Убить, что ли?

– Не знаю, – ответил пан Михал. – Это уже как получится. Конечно, хотелось бы взять его живым. А? Что ты на это скажешь, Цимох? Возьмем Цмока живым?

Цимох молчал. Михал продолжил:

– На тебя вся надежда, Цимох. Много денег дам, не пожалею. Живым хочу!

– Э, нет! – сказал Цимох. – Живым тебе, паночек, не получится.

– Почему?

– А сожрет тебя Цмок, вот почему! И что я тогда отвечу твоему отцу, ясновельможному пану князю, когда он спросит, где была моя дурная голова, когда я согласился отвести тебя к Цмоку? Что я ему на то скажу? О, я буду молчать! А он тогда мне скажет так: «Дурной Цимох! Ты был тогда без головы. Так будь ты таким, безголовым, и дальше!» И саблей ш-шах!

Тут Цимох даже вскочил – очень, очень быстро – и показал, как старый князь будет отрубать ему голову. А после, теперь уже медленно, вновь сел за стол и больше прежнего нахмурился, весьма недовольный собой за то, что так много в один раз сказал, а после еще и подскакивал, как городской. Цимох очень не любил болтливых и шумных людей.

А пан Михал, тот, наоборот, развеселился и сказал:

– А! Так ты, значит, веришь в то, что в здешней дрыгве живет Цмок!

– Не только верю, – ответил Цимох.

– Ты, значит, правда его видел?

– Да.

– И каков он из себя?

– Каждый раз разный.

– Ого! – рассмеялся пан Михал.

– А ты не смейся, паночек! – мрачно сказал Цимох. – Не веришь, так спросил бы у своего отца. Только ведь ты не спрашивал! Потому что не хотел, чтобы он узнал, куда и зачем ты поедешь. Ведь так, паночек?

– Так, – нехотя согласился пан Михал.

– А отчего это все?

– Оттого, что… – тут пан Михал запнулся, потом махнул рукой и продолжал: – Оттого, что хоть мой отец князь и сын князя и все в его роду были князья, никто здесь не ровня ему, все вы грязь, а вот когда речь заходит о Цмоке, тогда все вы – и мой отец, и вы, его грязные темные хлопы, – все вы становитесь равными в своем животном страхе перед Цмоком. А вот какой он, этот Цмок, из себя? Как он выглядел, когда ты видел его в последний раз, если уж ты настаиваешь на том, что он каждый раз выглядит по-разному? Ну, опиши мне его!

Цимох долго морщился, явно не зная, как ему отвечать на этот вопрос. Он даже пару раз оглядывался на свою супругу, старую Цимошиху, что означало крайнюю степень озадаченности. А потом все же ответил. Сказал он так:

– В последний раз он был нестрашный. Он же не знал, что я его вижу! Я очень тихо подошел. А он в траве лежал. Это на старых вырубках. Лежал себе, солнце было, тепло… А может, он и знал, что я рядом, да проверял меня. А я чего? Я – о! У меня голова! – и с этими словами старый полесовщик постучал себя ладонью по лбу и продолжил: – Я упал перед ним на колени и начал говорить ему всякие добрые слова. Он тогда повернул ко мне голову, прищурился, вот так вот высунул язык, зашипел, как змея, а после шнырь в кусты – и как его и не было. Вот как я его, того Цмока, видел в последний раз.

Сказав это, Цимох замолчал. Но юного пана Михала такой ответ явно не удовлетворил. Он гневно воскликнул:

– Ты, хлоп, не виляй! Ты мне прямо говори: какой он был из себя? Ну, я жду!

– Нестрашный, я же говорил! – также гневно ответил Цимох. – Об одной голове. И хвост один. Лап тоже четыре. Такая ящерица длинная. Ящер, во! Шагов на шесть в длину. И зубы вот такие, что мой палец. И острые! А на спине… Ну, как гребень. Гребешка – во, с ладонь. Пасть – во! Но ни дыма, ни огня из пасти не было. И это все.

– А! – удовлетворенно воскликнул пан Михал. – Я же говорил! То никакой не Цмок. То динозаврус. Понял?

Цимох настороженно промолчал. Тогда пан Михал посмотрел на Змицера, а тот по-прежнему сидел не шевелясь, белый как мел, и сказал:

– Не дикозаврус, а динозаврус. И ты, Цимох, – тут он снова обратился к полесовщику, – и ты запомни: динозаврус. Я там, у них, ну, там, куда мы ездили с посольством, я там у них много чего об этих динозаврусах слышал. И даже видел их. Даже руками щупал, вот! – и пан Михал для наглядности даже показал, как он это делал.

Цимох не поверил. Спросил насмешливо:

– Живых, что ли?

– Нет, – честно признался пан Михал, – только мертвых. Чучела. Да их, этих динозаврусов, давно нигде уже нет. Только у нас в пуще и остались.

– Ха! – громко воскликнул Цимох. – Динозаврусы! Динозаврусы, может, там, у них, и были. Так то динозаврусы, паныч. А это Цмок! Это…

– Молчи, хлоп! – прикрикнул на него пан Михал.

Цимох замолчал. Тогда пан Михал продолжил:

– Слушай меня, дикарь! И ты, Змицер! И ты, женщина, тоже! Я опять говорю. Никогда нигде никаких Цмоков, никаких леших, упырей и русалок не было, а были только динозаврусы, это такие дикие древние звери. А потом их срок прошел, все они вымерли. Везде, где мы с посольством ездили, их давно уже нет. Ну, только иногда кости от них находят, шерсть. Тамошние ученые люди очень этим всем интересуются, говорят, если знать, как раньше было, какая раньше жизнь была, тогда можно точно сказать, какая дальше будет жизнь, что нас ждет. Предсказания, поняли?! И вот, когда я там у них был, они мне и чучела всякие показывали, и в книгах про тех динозаврусов читали, а я им про нашего этого зверя рассказывал, и они сразу догадались, кто это, и говорили: «Михал, привези его, хоть живого, хоть мертвого, это будет для нашей науки великая польза, а тебе большой почет, а тому, кто тебе поможет этого диковинного, может, последнего на всей земле зверя добыть, тому мы огромные деньги отвалим, так ты ему, Михал, и скажи, мол, не робей, Цимох…»

Но тут пан Михал, поняв, что перестарался, замолчал и испытующе посмотрел на Цимоха. Цимох молчал. Тогда Михал спросил:

– Понял меня?

Цимох снова ничего не ответил. Зато старая Цимошиха, до этого скромно стоявшая в углу, вдруг тихо, но настойчиво запричитала:

– Паныч, паныч мой ясновельможный! Такой ты молодой, красивенький, зачем тебе тот Цмок? Езжай, паныч, домой, скажи, чтобы тебя женили, чтоб дали тебе в жены панну распрекрасную с очами синими…

– Ат! – гневно выкрикнул Цимох.

Цимошиха не посмела его ослушаться и тотчас замолчала. Тогда Цимох еще раз многозначительно посмотрел на нее, и Цимошиха и вовсе скрылась за печью. После чего Цимох нервно откашлялся, оборотился к пану Михалу и сказал так:

– Две недели тому я опять пришел на старые вырубки и видел там его следы. Следы были очень большие. От лап вот такие следы, – тут он показал на столешнице, какие это были следы, выходило, что почти по два локтя длиной, никак не меньше. – А еще был след от брюха, – продолжил Цимох. – Это как будто двух волов тащили. Там все кусты поломаны. Как тебе это, пан?

Однако пан Михал только усмехнулся в ответ. Да только Цимоха подобное недоверие нисколько не смутило. Он продолжал:

– Этой весной у Петрока Дуды корова потерялась. Петрок пришел ко мне. Мы ходили, искали. Только кости нашли. И череп, кем-то перекушенный. Вот так вот, надвое! Все это, паныч, Цмок, там и следы его были, тоже громадные. Я Петроку сказал: «Уйдем, Петрок, а не то мало ли!» И мы ушли. Только он не послушал меня. Назавтра он один туда пошел. И по сегодняшний день не вернулся. И ничего мы от него не нашли. Змицер, слыхал про то?

Змицер кивнул.

– А про пана Миколу слыхал? И ты, паныч, я знаю, слыхал!

– Так то было когда еще! – рассерженно сказал пан Михал. —Десять лет тому, наверное!

– Вот-вот! – сказал Цимох. – Десять лет! Да, с той поры ничего такого уже не было, не жрал Цмок никого из панов, потому как твой отец, ясновельможный пан князь, сто лет ему еще жить-здравствовать, запретил им, панам, на него охоту ладить! Всем запретил. И, думаю, и тебе тоже не позволял и не позволит. Тогда какой был Цмок? Трехголовый, паночек! Одной головой сожрал того Миколу, второй – его коня, а третьей – всех его собак. Было такое, пан?

– Я не видел!

– А твой отец? А остальное панство? Тогда их собралось – ого! Со всей округи! Тоже смеялись, помню я, тоже шпыняли меня, тоже кричали: «Веди, хлоп! Скорей!» А что они после того кричали, когда Цмок пана Миколу заел? И ты еще теперь… И-и-и, паночек! Смерти моей хочешь? Ведь что мне старый князь назавтра скажет? А скажет так: «Ты безголовый был, Цимох, так и теперь безголовый ходи!» И саблей – ш-шах! Так, Змицер, а?

Змицер молчал, только пожал плечами.

Пан Михал тоже некоторое время молчал, потом сказал задумчиво:

– Трехголовый – это им от страха тогда показалось. Да и пьяные они все были. Я у них спрашивал.

После этого пан Михал опять крепко задумался и долго молчал. Потом пристально посмотрел на Цимоха и сказал:

– Вижу я, ты, Цимох, свою службу исполняешь четко. Нельзя – значит, нельзя. Ну а если не охотиться, а просто посмотреть, это можно?

Цимох ничего не ответил. Тогда пан Михал спросил напрямую:

– А отвести меня к Цмоку можешь? Чтобы я только посмотрел на него, и все? Это можно, Цимох? Чтобы я в него поверил?

– Поверить. О! – сказал Цимох. – Я-то могу поверить, я чего. А Цмока не обманешь, паныч. Цмок твое нутро сразу учует. Не боишься?

– К чему ты это клонишь, хлоп?! – гневно вскричал пан Михал.

– А к тому, еще раз повторю, что Цмока не обманешь, пан. Цмок – это тебе не хлопы, понял?! – храбро ответил старый полесовщик. – И не хватайся, пан, за саблю. Я твоей сабли не боюсь. Ну и зарубишь ты меня, а дальше что? Старый князь про это узнает и скажет: «Вот добрый был слуга старый Цимох! Не повел моего дурня на верную смерть, спас мне сына Цимох. А ну, слуги мои верные, выдайте старой Цимошихе новый кожух, обшитый бисером, да бурки новые, да нитку бус!» Так будет, Змицер, а?

– Так! – сказал Змицер. – Так, Цимох! – а после решительно, даже отчаянно посмотрел на своего господина и только было снова открыл рот…

Как пан Михал гневно ударил кулаком по столу, и Змицер промолчал. И опустил голову. И не поднимал ее уже до самого конца разговора. Правда, сам дальнейший разговор был достаточно краток. Цимох в самых зловещих выражениях предупредил юного княжича о том, что этот загадочный Цмок обладает невероятно чутким нюхом, он-де всегда безошибочно вынюхивает ту причину, с которой приходят к нему те или иные люди. Так что если пан Михал кривит душой и собирается на встречу с Цмоком для того, чтобы пленить его или, тьфу, повернется же язык, и вовсе убить, то это уже сейчас, изначально обречено на полную неудачу. Вплоть до того, что они даже не успеют увидеть самого Цмока, а уже завязнут в дрыгве и погибнут. А то и вообще провалятся сквозь землю, едва только сойдут с крыльца. В ответ на это последнее сообщение пан Михал громко рассмеялся и сказал, что крыльца в Цимоховом логове он не видел и это вселяет в него некоторую надежду. Цимох на подобные слова крепко обиделся и заявил, что крыльцо у него есть, им ему служит та самая древняя замшелая колода, на которую пан Михал лично наступал, входя в его жилище. Колода эта, продолжал Цимох, непростая, и это оттого, что она…

Однако пан Михал не пожелал слушать про колоду, а снова перевел беседу на Цмока и продолжал ее до тех пор, пока Цимох, недовольно ворча, не уступил-таки его заверениям в том, что он, благородный пан Михал, не собирается причинять Цмоку каких-либо повреждений и даже просто неудобств. Короче говоря, дело кончилось тем, что старый полесовщик согласился провести пана Михала и подпанка Змицера на старые вырубки, с тем чтобы они могли посмотреть там на Цмока. Но только издалека! И чтоб никоим образом не проявляли своего присутствия! Пан Михал со всем этим согласился, и начались приготовления к походу. Поход, на этом опять же настоял Цимох, должен быть пешим. Цмок-де очень не любит, точнее, очень любит коней. Он на них обязательно бросится, а там уже недолго и до нападения на них самих, на дурней любопытных. Именно такими грубыми и недвусмысленными словами и выразился старый полесовщик, но пан Михал простил ему и это. Вот до чего было у него велико желание увидеть Цмока!

Когда сборы были закончены, а случилось это очень скоро, Цимох и пан Михал со Змицером вышли из логова полесовщика. Старая Цимошиха молча смотрела им вслед. Выражение лица у нее было очень удрученное.

Когда путники (ведь не охотники же!) зашли за первый поворот, Цимох вдруг остановился и строго спросил:

– А аркебуз зачем?

И действительно, если пан Михал был только при сабле, Цимох и вовсе даже без ножа, то Змицер нес аркебуз. На вопрос Цимоха Змицер ничего не ответил. Цимох опять спросил:

– А аркебуз зачем? Он же заряженный, я чую!

– Ха! – сказал на то пан Михал. – А ты что, хочешь, чтобы я, как последний хлоп, безоружным ходил? А если он на меня первым кинется?

– Он первым не кидается, – сказал Цимох.

– Не кинется, и хорошо, – сказал пан Михал. – Тогда и я стрелять не буду.

Цимох долго смотрел то на пана Михала, то на Змицера, на аркебуз, опять на пана Михала, думал о чем– то, прикидывал, а после сказал:

– Ладно! Пусть будет так, как оно должно быть. Пошли!

И они пошли дальше. Цимох шел впереди, показывал дорогу. Хотя назвать это дорогой или даже тропой мне не представляется возможным. Скорее всего то, что они делали, было тяжким блужданием, едва ли не по колено в грязи, по невероятно густой лесной чаще. День тогда был солнечный, однако, как нетрудно догадаться, солнечные лучи не пробивались сквозь густую листву, в пуще царил угрюмый полумрак. Цимох то и дело останавливался, отыскивал своим привычным к подобным обстоятельствам взором какие-то одному ему понятные приметы и двигался дальше. Именно двигался, а не шел, потому что ему то и дело приходилось либо перелезать через стволы поваленных деревьев, либо продираться через заросли колючего кустарника, а то и, наломавши веток или даже целых молодых деревьев (руки у Цимоха, как мы помним, были чрезвычайно крепкие), сооружать некое подобие шатких мостков, а затем, с величайшей осторожностью, переползать по ним через зловещие так называемые «очи дрыгвы». Очи эти – не что иное, как бездонные прорвы тамошнего страшного болота – дрыгвы. Жители тех мест убеждены, что, попав в такое око, человек засасывается прямиком в ад. Ад в их понятии – это вовсе не котлы с кипящей смолой, а именно холодная болотная грязь, кишащая всевозможными гадами.

Да там и на поверхности дрыгвы полным-полно различных змей, ящериц, пиявок, жаб и прочей нечисти. Правда, ядовитых среди них не так уж и много, да к тому же местный люд к тем ядам почти нечувствителен, а посему наши путники особого внимания на подобную живность не обращали. Иное дело – это опасение попасть в бездонную трясину. Тут все трое путников при каждом шаге проявляли предельную осторожность. Час или, может, даже два они двигались в полнейшем молчании.

Потом, когда места пошли немного посуше, Цимох как бы исподволь, без особого вроде бы умысла, заговорил. Вначале он, ни к кому конкретно не обращаясь, словно сам с собою беседуя, вспомнил некоторые случаи, происходившие с ним в этих же примерно местах – эти случаи, к слову сказать, были довольно пустяшные, – а уж потом только, от раза к разу, тема его беседы самого с собой стала все более и более приближаться к Цмоку, а тон этих воспоминаний становился все мрачней и мрачней… и в итоге все кончилось тем, что старый полесовщик рассказал – в очень зловещих и, надо отдать ему должное, в довольно-таки красочных выражениях – историю о том, кто такой Цмок, и что такое пуща, дрыгва, и откуда взялись живущие здесь, то есть там, в пуще, люди. История эта очень древняя и для тех мест общеизвестная, ничего нового Цимох к ней не прибавил, в таком виде и пан Михал и Змицер слыхали ее великое множество раз, так что слушать ее им было неинтересно, даже, скорее, просто неприятно, ибо уж очень неподходящее было Цимохом выбрано место для подобного рассказа. Но, тем не менее, пан Михал молчал, не перебивал старика. Более того, пан Михал, казалось, вообще не обращал на его слова никакого внимания. Иное дело его слуга Змицер. Тот чем больше слушал, тем больше мрачнел.

И было отчего! Ибо вкратце суть этого тамошнего дикого поверья о Цмоке сводилась к следующему…

Нет! Прежде всего надо учесть то обстоятельство, что все это они воспринимают очень и очень серьезно. Ибо хотя они, жители тех далеких мест, расположенных на самом краю цивилизованного мира, формально и являются нашими с вами единоверцами, однако в душе своей они остались такими же закоренелыми язычниками, какими были их далекие предки в незапамятно давние времена. Поэтому многое в этом мире они воспринимают совсем иначе, нежели мы. Это, в частности, касается и такого основополагающего явления, как Сотворение Мира. По этому поводу у них имеется великое множество самых невероятных, с точки зрения здравого смысла, легенд или, точнее, басен. И вот одна из таких басен как раз и касается интересующего нас Цмока. Опуская ненужные длинноты и варварские красоты стиля, изложим только ее суть. Итак, после того, как Господь Бог создал земную твердь, на месте тамошней приграничной державы было море, ибо Бог так хотел. В скобках отметим, что и действительно, согласно последним научным изысканиям, эта дикая гипотеза во многом подтверждается, к примеру, сравнительным анализом почв, некоторыми весьма любопытными геологическими находками, а также немалым числом и других, трудно опровержимых фактов.

Но я отвлекаюсь. Итак, Бог так хотел, и на месте нынешней приграничной державы изначально простиралось довольно-таки обширное море. В нем водилось много рыбы. Водился в том море и Цмок, этакая персонификация всеобщего злого начала. Цмок был очень прожорлив, а посему вскоре сожрал в том море всю тамошнюю рыбу. Тогда, в поисках дальнейшего пропитания, Цмок решил выбраться на сушу и ничего умнее не придумал, как поднять дно морское наверх и таким образом создать новую сушу. Абсурд! Ведь если в море ничего живого, то есть съедобного, и так уже не было, то что он, Цмок, мог теперь отыскать на его дне, превращенном им в сушу? Однако тамошние жители над подобным алогизмом не задумываются. Вместо этого они тупо, настойчиво твердят: вот, мол, почему на нашей земле так много озер и болот – это оттого, что все это раньше было морским дном. И свято верят в это. Дикари! О том, что подобная сильная заболоченность почвы есть последствие ледникового периода, они и представить себе не могут. Вместо этого они твердят: наша земля не Божья, но Цмокова, ибо это он, Цмок, поднял нашу землю со дна моря, он и сейчас нашу землю поддерживает, не дает ей вновь опуститься на дно, так что живем мы единственно Цмоковыми стараниями, а Богу наша земля не нужна, Бог ее не создавал и создавать не собирался, она ему чужая, и потому, как только его, Цмока, не станет, Бог снова нашу землю на дно морское опустит. Вот так, не больше и не меньше! Ну и, конечно, из всего вышеизложенного тамошние жители делают весьма логичный на их взгляд вывод: пока жив Цмок, будут живы и они. По крайней мере, у них и их потомков будет своя земля. А не станет Цмока, так у них немедленно начнется стремительное опускание суши, местный потоп, тектонический сдвиг весьма катастрофического характера – и основная часть населения, без всякого сомнения, погибнет, а те немногие счастливчики, которым удастся спастись, останутся без крова и без родины. Что ж, в той системе координат, в которой все это замыслено, вывод вполне резонный.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю