Текст книги "Братья"

Автор книги: Селим Ялкут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Теперь иди. – Распорядился Аристид. Он продолжал внимательно наблюдать за гостем. Франсуа едва усидел на месте, ему хотелось встать и пойти следом. Однако, пора была, действительно, уходить. Голова отяжелела. Он поднялся по ступеням, солнечный свет ослепил и оглушил его. Его остановил голос Аристида.

– Эй. Ты забыл одеяло. Ночи сейчас жаркие, но тому, кто спит один, может стать холодно. Особенно под утро.

Грек ухмылялся. Франсуа неверной походкой зашагал к дому.

Хроники

В склоне горы много веков, почти от самого сотворения мира был виден вход в пещеру. Там покоился прах первого человека, низвергнутого в эти места после грехопадения. Обрыв шел стеной, подобраться к пещере было невозможно. Только неугомонные ласточки чертили острые следы и протыкали насквозь черный зев, чтобы добраться до таинственных глубин. Со времени Адама пещера так и стояла, пока белый известняк не осел после зимней бури и не засыпал наглухо вход. Вместе с пещерой прах оказался погребенным на этот раз бесследно и навсегда. Известь плоти соединилась с известью земли.

Где-то там же, рядом, на этих склонах, засыпанная оползнями и камнем, покоится еще одна гробница. Она хранит прах одного из потомков Адама, правившего в этих местах от имени Господа и основавшего город. Это усыпальница царя Салимского Мельхиседека. Как и гробница Адама, она скрыта во чреве горы и недоступна для глаз.

Время уничтожило следы, но сохранило память. И от первосвященника земного Иерусалима протянулась невидимая, но прочная нить к первосвященнику Гроба Небесного. Потому что тут же, над могилами праотцов на голой вершине горы, испещренной, как морщинами, иссохшими до плотности камня следами дождевых потоков, был распят Спаситель.

Гора называется Голгофой. Здесь, чуть сбоку от плоской верхушки обрывается Крестный путь, протянувшийся от дома Пилата. Здесь тело Божьего сына было снято с креста, умащено по иудейским обычаям мазями и благовониями, обернуто в плащаницу и погребено в одной из пещер. Когда же пришли к ней на следующий день, то нашли отверстой и увидели ангела, сидящего на отброшенной в сторону плите. Так узнали, что Он вознесся. Теперь обломок той плиты вплавлен в огромную беломраморную вазу, которая служит престолом для литургии и освещается светом пятнадцати драгоценных лампад. Они горят над тем местом, где во времена греческой царицы Елены и обращенного ею сына Константина был найден Животворящий крест. Тогда по приказу царицы здесь была воздвигнута круглая ротонда, поддержанная трехярусными колоннами с капителями, как любят украшать свои строения греки.

Во всем христианском мире нет святыни более чтимой, чем эта, хоть сам храм несколько раз перестраивался и менял свой вид. Даже некоторые язычники чтут ее, но другие – наиболее злостные, не принимающие Бога, попирают и оскверняют. Впервые гробница и храм потерпели от персидского царя Хозроя, захватившего город. Но его торжество было недолгим и церковь вновь была воздвигнута императором Ираклием. Случилось это в 626 году от Рождества Христова. Казалось, язычники смирились, и церковь встала надежно, торжествуя и попирая беснование и злобу. Гарун аль-Рашид вместе с первым посланием о мире и щедрыми дарами востока послал христианскому императору Карлу Великому ключи от Гроба Господня. Но то была дружба двух исполинов, щедрых и благородных. А маленькие люди, исходившие завистью и злобой, не принявшие Господа, продолжали покушаться, подвергали верующих глумлению и обидам. Для того, чтобы христианину войти в город, требовали немалую пошлину, и многие бедняки, добравшиеся до Палестины за последние гроши или ограбленные в дороге, должны были годами оставаться под стенами города, ждать, пока какой-нибудь богатый паломник не проявит щедрость и не внесет за них плату. Для таких было даже отведено особое место за южными стенами города, и земля эта называлась Землей Горшечника. Когда-то ее выкупил Синедрион за тридцать серебряников, оставшиеся после умертвившего себя Иуды. Тут пилигримы селились в невыносимой бедности и гибли ежедневно у порога Святого Города, который так и не смогли переступить.

Но венцом измывательств стало правление Иерусалимского царька Гакема. До сих пор христиане вспоминают его как сущее воплощение Дьявола. Ибо, как понять, что он – сын христианки и иерусалимского епископа измывался и карал подлее любого язычника. Он был неистощимее и изобретательнее во зле всех, кого только можно вообразить. Он сеял рознь, сталкивая поклонников Магомета, которых ненавидел столь же яростно, с поклонниками христианской веры. Не было злодейства, которого он бы не совершил. Во время литургии он подбрасывал в алтари дохлых кошек и собак, загаживал нечистотами мечети, творил немыслимые безобразия и непристойности, чтобы обвинить потом самих верующих, натравить друг на друга сторонников Христа и Магомета. И казнил тех и других. Дьявол вселился в этого человека, не было для христиан времени более бесправного и мучительного. Но вера терпящих не истощалась. И тогда сам Господь, видя муки чад своих, загасил огни в своем храме. Много раз пытались разжечь лампады, но они отказывались светить. Слух об этом прошел по городу. И тогда ведомый Дьяволом Гакем принял вызов. Он приказал срыть храм до основания и щедро одарил золотом варваров, взявшихся за дело. Никто не мог перечить, за слово карали смертью. Но едва Гакем завершил святотатство, как тут же и околел. Вместе с ним – трижды проклятым ушло отчаяние и вернулась надежда, которая теплилась в сердцах самых преданных.

Усилиями благочестивого императора Константина Мономаха церковь была восстановлена. Византиец отписал на восстановление и содержание храма подати с целого острова – Кипра. Вновь зажглись огни. Но сердца верующих оставались неспокойны. За исключением немногих лет, когда городом владела Византия, здесь распоряжались язычники. Они сменяли друг друга и вновь использовали Гроб Господен для низкой выгоды – собирали подать за вход, чинили произвол, грабили паломников, глумились над ними. И хотя слава Небесного Царя выше любых поношений, но как можно было без печали видеть измывательства нечестивых, как можно было отрешиться от скорбных мыслей. Как горчичное зерно жжет язык, так и здесь – увиденное жгло сердце и напоминалось ежечастно об унижении Господа на месте его земных страданий.

Потому с таким торжеством взошло христианское войско на стены города и изгнало из него язычников. Это случилось в 1099 году от Рождества Христова в тот же день – в пятницу, когда был сотворен Адам и когда Господь принял смертную муку за грехи рода человеческого. Причем не только день, но и час совпали – девять с восхода солнца и шестой пополудни, что не могло произойти иначе, как через Божью волю. Годы спустя люди не уставали говорить об этом. Ведь освобождая Гроб, они искупали собственные грехи.

Нынешняя церковь расположена на склоне, стены ее прикрыты откосом горы. Свет проникает внутрь сквозь отверстие в куполе, солнечный свет обходит за день все пространство храма. Он зажигает драгоценные мозаики, выложенные в честь Воскресения лучшими византийскими мастерами, застывает на алтаре, падает на обломок гранитной колонны, доставленной сюда от дома Пилата. К ней был привязан Иисус, прежде чем пройти крестным путем. У алтарной преграды, там, где лежит гранит, – места епископа и князя, на расстоянии вытянутой руки – железная решетка, постоянно замкнутая на замок. Вслед за ней – пространство пещеры, куда положили после смерти тело Иисуса. Сама пещера невелика, свод низок и, согнувшись, можно дотянуться рукой до дальней стены. На месте, где лежало тело – Гробница. А рядом с ней еще одна, недавняя, еще хранящая тепло рук камнерезов. Это гробница Готфрида – первого христианского властителя Иерусалима. Он завещал похоронить себя здесь, рядом с тем, кому посвятил свои подвиги.

Нет большего счастья, нежели молиться здесь, потому что известно: заступничество Господа на грядущем Суде искупается деяниями тех, кто заступился за Его славу на месте земного успокоения. Тридцать шесть лампад из золота и серебра горят над Гробами, не затухая с того дня, как король Болдуин разжег их после похорон Готфрида. Тогда он принял этот огонь из рук греков в знак вечного примирения и единства всех христиан. Но и поныне лампады греков и латинян висят отдельными рядами, не смешиваясь, и каждый ревностно следит за огнем своих, и находит в их свете подтверждение собственной правоты. Особо же ждут того дня, когда лампада в храме вспыхивает от Небесного огня. Это бывает раз в году – в пресветлый праздник Пасхи.

Еще живы люди, которые видели своими глазами, как в день первого праздника Пасхи в освобожденном городе грозовая туча остановилась прямо над отверстием в куполе, струя дождя пролилась сквозь потолок и разожгла огонь в лампаде. Поскольку вода гасит, а не разжигает, было ясно, что струя эта лишь похожа на воду. И вид пламени был необычен. Оно возникло и проступило постепенно из облака белого искристого тумана, окутавшего лампаду, едва луч дотронулся до нее. Разгораясь, пламя стало алым, засверкало, как грань драгоценного камня, а затем потемнело, будто впитав в себя этот свет, и стало багровым, как кровь. Никто не видел, чтобы так горел огонь, разожженный человеческими руками. Это произошло истечение с небес благодати.

И с тех пор повторяется из года в год. Слух о чуде прокатился по всему христианскому миру. Огромное число народа стекается сюда на Пасху, чтобы узреть собственными глазами. Здесь паломники со всей Европы и Византийской империи, малоазиатские армяне, христиане Сирии, Египта, Ливана, многих других княжеств и городов, разбросанных на огромных пространствах запада и востока, от Гибралтара и Константинополя, от берегов Англии и Скандинавии до самых аравийских песков. Спокойно и безбоязненно, волнуемые лишь священным трепетом, входят они теперь в свой город. Многие заканчивают к этому дню земные дела, готовы к смерти, ждут ее с радостью и нетерпением, как достойнейшую из наград. Нет для христианина большего счастья, чем отправиться на небо в тот же день и час, когда вознесся Спаситель, и быть в эти дни на месте, где это случилось. Языческие преграды сметены, лампады горят, надежно защищенные от осквернения. Радуются и торжествуют в этот день все живущие во Христе.

Подготовка к Пресветлому празднику начинается на Страстной неделе. Ворота в гробницу открывают, чернорижцы чистят лампады, вытирают досуха, вместо старого пальмового масла, называемого также деревянным, льют свежее. Особо следят за отсутствием малейших следов воды, вставляют новые фитили и, оставив незажженными, согбенно пятясь, покидают гробницу вечером Страстной пятницы. А самую решетку запечатывают патриаршьей печатью, оставляют так до Великой Субботы. В тот же день гаснут огни во всех храмах Иерусалима и в домах христиан. И иноверцы, живущие в городе, тоже гасят огонь не из благочестия, а из страха, опасаясь справедливого гнева за нерадение. Иерусалим погружается в скорбную тьму. Слышны только вздохи и плач тысяч людей, загодя стекающихся к храму и скорбящих о Страстях Господних. Теперь уже не отличить воина от нищего, все равны. Даже прокаженные проникают в эту ночь в город, скрывая безобразие облика под лохмотьями. Врачуют душу, очищая раскаянием и молитвой.

Длится ожидание Великой Субботы. Люди стоят плотно, задыхаясь. Но никто не ропщет. Потоки слез проливаются из глаз. Дорогу для Крестного хода приходится прокладывать силой. Король Иерусалима и его рыцари – босые в нищенской одежде проходят в этот день по пути Христа, и так достигают места распятия. У ворот Храма Господня процессию встречает епископ. Вместе с королем они входят в церковь сквозь западные ворота и встают у алтаря, имея сбоку от себя решетку, за которой скрыт священный Гроб. Начинается служба и огромная толпа, растекшаяся вокруг церкви, застывает, обливаясь слезами. Люди держат незажженные свечи и молят небо о ниспослании им Небесного огня. Читают в церкви Деяния Апостолов, так положено в этот день. Время от времени епископ подходит к решетке, ограждающей гробницы, и смотрит на лампады. Многие голоса в храме и во всех пределах города славят Господа и выкрикивают. Агиос, кир элейсон. Господи, спаси и помилуй. Агиос, кир элейсон. Тысячи голосов подхватывают мольбу все громче и громче, сопровождают ее стенаниями и вздохами. Иногда огонь вспыхивает быстро, но чаще ожидание длится часами. Епископ и дьяконы по несколько раз открывают врата и, распростертые, молят о ниспослании благословения. А среди народа проносится весть о сгущении воздуха вокруг лампад. Это вселяет надежду, наполняет сердца воодушевлением. Все готовы перетерпеть и перестрадать в эти часы хоть малую толику того, что Он здесь терпел и страдал за них.

И вот, наконец, взрыв ликования сотрясает воздух. Это, подобно ветру, разносится весть, что зажглась первая лампада. Все разом становятся на колени и затуманенными глазами следят за входом в храм. На порог выходит король. Его свеча зажжена от свечи епископа, а та – от ниспосланного с неба огня. Король подносит огонь своей свечи к десяткам других, протянутых навстречу, и разжигает их. И далее этот свет переходит от десятков к сотням, от них к тысячам и тысячам. Благоухание Святого Духа, сошедшего на Гроб, растекается все далее по улицам и храмам города. Бережно, прикрыв огонь ладонями, его разносят по домам. Люди, омытые счастливыми слезами, садятся за праздничную трапезу. А вокруг Гроба одна за другой продолжают разгораться лампады. Об этом извещают гонцы, бегущие сквозь улицы и возносящие славословия Господу. Многие, отведав праздничной трапезы, возвращаются в храм, чтобы еще раз узреть ниспосланную благодать. Сам король в этот день бывает здесь по несколько раз. И далеко за пределами Иерусалима слышны звуки труб, радующихся о Воскресении Господа.

Длится праздник. Многие спрашивают, чьи лампады горят в этот день ярче – латинские или греческие и сравнивают силу огня с истинностью веры. Известия на этот счет значат многое для вопрошающих и обсуждаются постоянно. Здесь на востоке не стихает соперничество между Римом и Византией и, приглушаемые лишь на время, множатся взаимные упреки в небрежении заповедями. Здесь на самой границе христианского мира, на берегу безбрежного и вспененного языческого моря вера особенно трепетна и уязвима. Огонь свечи, зажженный от Небесного огня, как нигде нуждается здесь в защите.

Карина

__  __

Со встречи с генуэзцами мы не испытали и половины невзгод, которые были суждены нам на трудном пути. Я ежечастно молилась об избавлении от бед, ведь они посылались и моему будущему ребенку. Я просила за него и за себя. Погоди немного, молила я, погоди, и я приму Твой выбор. Пусть только мой сын войдет в мир. Всего несколько лет, и я с благодарностью приму уготованную мне участь.

После того, как мы вырвались из плена, некоторое время плавание шло успешно. Без помех мы миновали греческие острова. Там капитан оставил часть груза, а взамен взял серную руду, которую добывают здесь прямо из раскопов на поверхности земли. По-видимому, он получил разрешение на это от своих важных пассажиров, нас же не спросил вовсе, так как обещал доставить без денег. Теперь он искал способ возместить убытки. Моряки говорили, что серы на этот раз было взято менее, чем обычно, но нам хватило вполне. Палуба разогрелась так, что ходить стало невозможно. Даже моряки, привычные ко всему, прыгали, как козы по горным склонам. Дерево укрыли полотном и постоянно поливали водой из-за борта. И даже теперь палуба дымилась, а запах серы, который пробивался насквозь, вполне довершал сходство с адской сковородкой. Так мы смогли познакомиться с ней еще при жизни.

Больше не хочу жаловаться. Кипр, куда мы, наконец, добрались, красивейшее место из всех, что мне пришлось видеть. Невысокие холмы вокруг пристани сплошь покрыты лесом. Сквозь зелень проступают белые стены монастырских оград, над верхушками деревьев возносятся церковные кресты. Здесь хозяйничают греки, остров находится во владении Византии. Гавань заполнена кораблями, которые следуют во все концы мира. Едва мы успели присоединиться к ним, как на корабль в сопровождении солдат явился для досмотра местный чин. Запах серы умерил его прыть, но чуткий нос реагировал не только на запахи. Нужно было видеть, как быстро он прошел к капитану, и его довольный вид при возвращении на палубу. Все это время наши таинственные спутники не показывались, и мне пришло в голову, что греков они опасаются не меньше, чем генуэзцев и мусульман.

Теперь нам предстояло ждать очереди на разгрузку. Впрочем, плаванье настолько утомило всех, что о вынужденном отдыхе мы узнали без огорчения. Кто мог тогда знать, какой бедой обернутся эти несколько дней?

Мне не хочется говорить, но по справедливости следует признать, что Товита сама стала жертвой затеянного ею соперничества. Не успев оправиться от болезни, она обильно стала пользоваться пудрой, белилами и румянами, которыми запаслась в Венеции. Мне, озабоченной нынешним положением, было смешно и грустно наблюдать за проявлениями ее ревности и жеманства. Раймунд не настолько искушен, чтобы замечать мелочи, которые женщине бросаются в глаза. Товий, сдружился с моряками и не отходил от них, она же стала за двоих требовать внимания Раймунда и, конечно, захотела, чтобы он свозил ее на берег. Мой муж, смутившись, предложил мне поехать с ними, но я предпочла этого не делать. Зира, которая распоряжалась теперь решительно всем, и слышать не хотела ни о каких прогулках. Пока же мне приходилось вдыхать запах серы, благо, я целые дни проводила на палубе, в укрытии от солнца, и подставляла лицо ветерку, доносящему свежесть близкого леса. Раймунд с Товитой отправились вдвоем, здешние лодочники предлагают услуги всем желающим. Наши попутчики из бережливости или, подобно мне, из других соображений предпочли провести этот день на борту. Вечером смущенный Раймунд привез мне вышитую золотой нитью голубую ленту, которую я могу носить вместо пояса. Женщины этого острова славятся рукоделием. Остальным, по-видимому, воспользовалась Товита. На следующий день, когда желающие последовать примеру Раймунда собрались у борта, с берега ударил колокол. Живя в детстве возле церкви, я научилась различать его язык, такой же разный – праздничный, озабоченный или печальный, как человеческие голоса. Сейчас этот голос звучал тревожно. Увы, я не ошиблась, достаточно было глянуть на нашего капитана. Он поспешно отогнал от корабля лодки и запретил даже издали общаться с местными зазывалами. Колокол звучал, не переставая, а вечером мы наблюдали две монашеские процессии с крестами во главе. Было очень жарко, запах серы стал невыносим, а капитан к тому же приказал открыть отверстия в палубе, через которые густо повалил дым. Мы роптали, но капитан не обращал внимания. Хорошо было видно, что берег, вчера еще густо заполненный людьми, сейчас опустел. Мимо нас в море ушли несколько кораблей, они торопились покинуть остров, не дождавшись разгрузки. Так мы узнали, на острове вспыхнула болезнь, есть умершие. Наш капитан колебался. Видно, ему очень хотелось сбыть груз, тем более, что очередь поредела. Последние сомнения исчезли на следующее утро. Колокол теперь не утихал. Вновь потянулись процессии, к которым добавились груженные доверху повозки. Солнце жгло пуще вчерашнего, но глаза меня еще не подводят. На мысу, замыкавшем дальний край гавани, монахи принялись за работу. Объяснения были лишними. Корабли один за другим спешили в море, мы еще медлили, окутанные серными парами, но команда требовала уходить.

Обычная наблюдательность, отвлеченная зрелищем похорон, вернулась ко мне, и я с опозданием увидела то, что должна была заметить раньше. Товиты не было на палубе, хоть сошлись все, даже наши таинственные пассажиры. По бледному лицу Раймунда я догадалась, Товита больна. У нее был сильный жар и понос, будто она объелась горьким огурцом колоквинтом. Раймунд был растерян, но я потребовала немедленно доложить капитану. Отсутствие Товиты было бы непременно замечено, ведь только они были на берегу. Тридцать раз я была права, что бы ни думал об этом мой муж.

Капитан приказал, чтобы Раймунд неотлучно находился с Товитой, отдельно от всех остальных, но прежде несколько раз прошел сквозь серные пары и повторял это ежечасно. Подобной участи не избежали и остальные, тут капитан был менее жесток, иначе мне пришлось бы выбирать между смертями от кишечных колик или удушья. А Раймунда отвели к Товите. Снаружи к ним был приставлен моряк, который должен был снабжать их водой и всем, что понадобится. Никому из нас капитан не доверился. Кроме того, он приказал засыпать вход в каюту известью, а все, что исторгнет организм, выбрасывать в море руками Раймунда. Остальным было велено оставаться на палубе. Только ночью мы смогли вернуться в свои каюты.

Благодаря счастливой судьбе и принятым предосторожностям, никто больше не заболел. Жизнь Раймунда я вымолила у Бога. Все это время не уставала просить Его сохранить мне мужа. Видит Бог, я просила и за Товиту. Но она умерла. Ее погребли в море на следующий вечер. Капитан запретил подходить к телу. Двое монахов, плывущих, как и мы, в Святую Землю, прочли молитву. Остальное выполнил Раймунд. Лицо Товиты высохло, кости будто готовы прорвать кожу, глаза запали, глазницы казались ямами. Она была сама Смерть, как я видела ее в одном манускрипте. Голова, как деревянная, стучала о палубу, пока Раймунд пеленал тело. Потом он привязал камень, который должен был отправить Товиту на дно. Для придания устойчивости на судне всегда есть запас камней. Мы наблюдали издали. Крест, который подносили к губам покойной, капитан приказал положить в саван. Раймунд взял тело и на веревках опустил его в море. Медленно, как будто прощаясь, оно стало уходить в глубину, пока не исчезло совсем. Капитан отправил Раймунда под замок, где тот пробыл еще три дня под неусыпным надзором. Таков порядок. Раймунд трудно пережил горе и, когда присоединился к нам, голова его поседела.

Этих печальных дней хватило, чтобы миновать открытое море и приблизиться к Яффе. Пассажиры встретили окончание плавания с облегчением. Нужно было видеть восторг при виде Святой Земли. Люди стояли на коленях и обливались слезами, которых хватило бы на небольшой дождь. Я же пребывала в странном спокойствии. Не из равнодушия, а потому что забота о будущей жизни приучила меня к взвешенности собственных желаний. Я твердо знаю, в моей судьбе нет ничего случайного. Следуя за Высшей волей, я обязана быть внимательной и угадывать оставленные для себя знаки. Так я и поступаю.

Море было спокойным, мы легко миновали страшные камни у входа в гавань. На берег сошли без помех, если не считать мои собственные. Можно представить себе женщину с заметным животом, не умеющую плавать. Я не стала перешивать платья, а сделала простой балахон, в котором могу сносно передвигаться.

Нас теперь четверо – Раймунд, Зира, Товий и я. С Раймундом еще двое слуг – исполнительных, но довольно ленивых, я чаще вижу их затылки, чем лица. Товий мало изменился со смертью матери. Он остался таким же равнодушным ко всему, что не касается развлечений. Раймунд, сойдя на берег, ожил. Возможно, к нему, как и ко мне, возвращаются ощущения давней молодости. За прошедшие годы Яффа преобразилась, это уже не один, а два или три города. Гостиницы не пустуют ни дня. Так много народа отправляется отсюда вглубь Палестины. Конечно, заметны различия в сравнении с Венецией. Там царят самодовольство и пресыщение, а здешние люди одержимы возвышенными стремлениями. Иначе не стоило покидать родину. Но искушения здесь особенные. Из этих мест берут начало многие ереси, и о явлениях, которые в Европе потребовали бы ладана, здесь судят спокойно. Если в Европе более угождают собственному желудку и сребролюбию – вот главные демоны, смущающие христианина, то здесь более рассуждают о природе человеческих добродетелей и проявлениях божественного, причем в спорах каждая сторона непримирима. В первый же вечер я услыхала, что демоны властвуют над миром, ангелы сброшены на землю, а все мы отделены от ада слоем земли не толще ручки от лопаты. Потому землетрясения разрушили здесь храмов больше, чем в любых местах, а полчища язычников множатся, как саранча.

Теперь вернусь к описанию наших будней. Деньги, которые сберег для нас генуэзец, оказались весьма кстати, и мы сняли пристойную комнату в итальянской гостинице, чтобы передохнуть перед тем, как двигаться дальше. Муж мой, однако, проявлял большое желание быстрее добраться до Иерусалима. Корабли приходят в Яффу ежедневно, и столь же часто вглубь страны отправляются караваны. Передвигаться в одиночку способны лишь странники и божьи люди, которые не имеют за душой корки хлеба. Впрочем, их часто убивают и без всякой выгоды. Но теперь путешествовать стало спокойнее. Христианские рыцари рассеяли отряды грабителей, а уцелевших отогнали от дорог и, главное, сопровождают своих до самого Иерусалима. Хоть и тут язычники не успокаиваются. Несколько лет назад они совершили неожиданный набег на Яффу, разграбили и подожгли много домов, прежде чем наши опомнились и вышибли их из города. К таким неожиданностям здесь привыкли. Но дорога все же стала безопаснее. Обо всем этом нам рассказал хозяин гостиницы, он здесь многие годы и может судить основательно.

Прошло несколько дней, прежде чем я пришла в себя после плавания, а Раймунд уже торопил ехать. Для меня снарядили отдельную повозку. Это должно было немного облегчить дорожные трудности, вообще же мое положение встречает понимание без раздражения и насмешки. Все было готово, но я совершенно разболелась. Лицо раздулось, как подушка, а мочи стало отходить намного меньше. Это один из самых грозных признаков нездоровья будущей матери, и решено было оставить меня в покое. Зира – по-истине бесценный человек, вот уж не знаю, что бы я делала без нее, потребовала отправить Раймунда и Товия в Иерусалим. Оба одержимы крайним нетерпением, а нам не следует спешить. Один из слуг должен был остаться с нами, и Зира, естественно, выбрала лучшего. Она уже накупила полотна для будущего младенца, а мне объявила, пока Раймунд с испуганным лицом будет расхаживать рядом, она ни за что не может поручиться. Он волнуется так, будто именно ему предстоит рожать.

Я просила Раймунда следовать своему назначению, как я намерена следовать своему. Наше прощание – впервые за много лет было трогательным. Я с трудом заставила себя оставаться спокойной, чтобы не разрыдаться. Хоть вид мой теперь настолько жалок, что я даже не хочу смотреть на себя в зеркало (а Зира к тому же считает, что это – дурная примета). Даже Товий расстался со мной по доброму. С тем они отправились.

А мы перебрались на окраину Яффы. Здесь живут общиной несколько сестер из Амальфи. Они занимают небольшое подворье, и держат комнаты для таких, как я, нуждающихся в помощи. Вообще же, женские монастыри здесь большая редкость, чем в Европе, ведь послушникам приходится браться за оружие. Но женский греческий монастырь есть под Иерусалимом, и сестры рассчитывают, что скоро придет очередь еще одного латинского.

Настоятельница уже обсуждала этот вопрос с Болдуином и епископом. Согласие получено, остается выбрать место. Разговоры об этом не утихают во время трапез. Я бесконечно благодарна доброму отношению к себе, несмотря на некоторые расхождения в обряде, которые отличают нашу армянскую церковь. За время жизни на родине мужа я научилась следовать своей вере, не привлекая к себе особого внимания. Хуже обошлись с Зирой. Она – язычница и, согласно правилам, должна покидать монастырь с заходом солнца. Но Зира проявила обычную ловкость. Она устроилась помогать в саду. Добрая настоятельница дала ей работу из сострадания к нашему положению. Так она смогла примирить монастырские правила с милосердием. Наш слуга вернулся из Иерусалима с известием, что Раймунд добрался благополучно. Муж встретил в городе Артенака – своего старого знакомого и Франсуа. Это отрадное известие я восприняла спокойно. Мои заботы сошлись на себе самой. Я уже не могла встать на колени и преклоняла их в меру, чтобы не стеснять непомерно раздутый живот.

Когда пришло время, Зира была неотлучно при мне и постоянно давала пить какую-то настойку. Я обессилела, и едва все закончилось, впала в долгий сон. У меня мальчик, в чем я была уверена по тому, как он двигался в животе. Более всего помогла молитва. Не было лихорадки и повреждений, которые случаются при поздних родах. Вместе с настойкой Зира давала мне нюхать табак, а когда я собиралась чихать, крепко сдавливала пальцами ноздри. Толчок от чиха позволял выталкивать плод. Рекомендую это врачам, которые теряются в подобных обстоятельствах. Свое бездействие они оправдывают упованием на Господа, но по опыту могу сказать, собственные усилия не бывают лишними.

Молока у меня было много. Зира готовила для меня особое питье и еду и гоняла на базар нашего слугу, который таким образом искупал прежнее безделье. Тот сбился с ног и готов был взяться за любую мужскую работу, лишь бы избежать женской. А нашим заботам нет числа.

Когда я впервые вышла к общему столу, сестры смеялись и шутили, что ребенок появился от чиха. Пожалуй, они готовы шутить на эту тему гораздо свободнее, чем следует в их положении. Впрочем, теперь, когда все закончилось благополучно, их шутки служат добрым предзнаменованием. Я еще не придумала имя ребенку и пытаюсь угадать желание Раймунда. Время терпит.

На днях, сидя в монастырском саду, я услышала разговор, не предназначенный для чужих ушей. Сестра, на которой лежат хозяйственные хлопоты, обсуждала дела с настоятелем мужской обители, расположенной неподалеку. Здешние нравы это позволяют. Обсуждали закупки для здешних нужд. Их, несмотря на скромную жизнь, набирается немало. Даже продуктами здесь запасаются впрок. Говорили о торговой компании, которая оказывает такие услуги. Компания эта, как я услышала, находилась в Марселе и, помимо прочего, перевозит новых переселенцев. Достаточно сказать, что у них не нужно платить за корабль, и я еще раз вспомнила о венецианцах, готовых отобрать у паломников последние гроши. Говорили, что марсельцы испытывают денежные затруднения и не так надежны, как прежде. Я слушала с полным безразличием, пока не прозвучало имя Зеленый петух. Эти слова по понятным причинам взволновали меня. Место, где я сидела, было укрыто деревом, ребенок крепко спал – он вообще отличается спокойным нравом – а я старалась не пропустить ни слова. Настоятель жаловался, что компания не поставила оплаченный товар, и ему пришлось спускаться в город, в контору. Там он узнал, что компания потерпела большие убытки и намерена продать товар со складов, чтобы расплатиться с наиболее требовательными кредиторами. По-видимому, они не смогут удовлетворить всех, и это неизбежно сулит разорение. Поэтому настоятель советовал моей хозяйке поторопиться и получить свое. Пока они сокрушались о ненадежности здешних порядков, я предалась печальным воспоминаниям. Их счета куда менее значительнее моих. Эти люди убили моего отца, ограбили наш дом, разлучили нас с братом. Моя судьба могла сложиться счастливее. Так что их нынешнее разорение не показалось мне достаточным наказанием.