355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Себастьян Жапризо » Современный французский детектив » Текст книги (страница 31)
Современный французский детектив
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 05:26

Текст книги "Современный французский детектив"


Автор книги: Себастьян Жапризо


Соавторы: Пьер Буало-Нарсежак,Морис Ролан,Александр Поль,Юрий Уваров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Самой ужасной была минута, когда вы вернулись в комнату. Анита требовала объяснений, а я ничего не мог ответить. Мне надо было в вашем присутствии описать ей, как вы сейчас выглядите, и в то же время не вызвать у вас подозрений. И я стал говорить так, будто она спросила меня что-нибудь вроде того: "Я уже шесть месяцев не видела Дани, она изменилась?" Вы присели на ручку кресла и надевали белые лодочки – одну, потом другую. Узкая костюмная юбка, короткая, как и полагается по нынешней моде, весьма откровенно демонстрировала ваши длинные ноги, и я обратил на них внимание, хотя сам удивился, что в такую минуту способен на это. Я продолжал говорить. Мне кажется, говорил я своим обычным голосом. Но мысли мои расплылись, так же как недавно тушь для ресниц на лице Аниты. Впервые я физически ощутил, что мне предстоит вас убить, лишить жизни живое существо, сидящее сейчас рядом со мной, и сделать это не путем каких-то расчетов и умозаключений, но просто-напросто собственными руками, как убивает свою жертву мясник. Я пережил паршивую минуту, Дани. Потом все проходит. И что бы мне ни говорили по этому поводу, как бы ни пытались меня убедить в обратном, теперь я знаю: проходит. Все проходит, да. На какой-то миг, всего на один миг вы испытываете тошнотворное нежелание – наивысшей точки оно достигает, когда кажется, что лучше умереть самому, – но потом оно проходит навсегда, а к тому осадку, что остается от него, вы постепенно привыкаете. Убивать легко и умирать легко. Все легко. Трудно только одно: хоть на минутку утешить того, кто замурован в нас, кто не вырос и никогда не вырастет, кто беспрестанно взывает о помощи.

По пути в Отей я послал вас купить пузырек дигиталиса по рецепту Коба, который захватил с собой. Сначала я думал использовать его как еще одно доказательство вашей связи с Кобом, но, пока вы ходили, я поразмыслил, и мне пришло голову, что в нужный момент, завтра утром, это лекарство может стать тем самым оружием, которое я искал, чтобы вас убить. Я решил создать такую версию: привезя труп своего любовника в багажнике его "тендерберда" из Вильнева в Париж, вы, потеряв всякую надежду скрыть свое преступление, покончили с собой. Выпить пузырек дигиталиса – мне показалось, что это вполне правдоподобный способ самоубийства для женщины. А добиться, чтобы вы это сделали, я сумел бы без особого труда. Я силой заставил бы вас, вы слишком слабы, чтобы оказать мне сопротивление.

Дом Коба в квартале Монморанси не вызвал у вас ни малейшего удивления – вы явно были убеждены, что находитесь у нас. Когда я, поднявшись на второй этаж к Аните, рассказал ей об этом, она не поверила. А вы уже сели за старенький "ремингтон" покойного хозяина и принялись печатать. Мишель была с нами, она сидела тут же на площадке лестницы в кресле с высокой спинкой и держала на коленях куклу. Теперь, когда она была рядом, я чувствовал себя хорошо. Анита сказала мне: "Я знаю Дани лучше тебя. Уверена, что она не поддалась на обман. Просто никогда нельзя понять, что скрывается там, за ее темными очками". Я пожал плечами. Лично мне в эту минуту не давал покоя ваш белый костюм. Раз он был сшит в ателье, с которым связано мое агентство, я не мог позвонить туда, чтобы мне немедленно доставили такой же. Правда, у Аниты был белый костюм, но он ни капельки не походил на ваш.

Она мне сказала, что посмотрит ваш и тогда что-нибудь придумает. Белые лодочки у нее есть, а уж причесаться, как вы, она сумеет. Я объяснил ей, что она должна сделать: отвезти девочку к своей матери, купить на аэровокзале Энвалид билеты на самолет до Марселя-Мариньяна, затем поехать на фестиваль рекламных фильмов, где мы должны были быть вдвоем, и дать понять окружающим, что я тоже там, потом отправиться на авеню Моцарта, переодеться, взять такси до Орли, сесть в самолет "Эр-Франс", который улетает около одиннадцати часов и делает посадку в Лионе. В Лионе мы встретимся. Мы уточнили все детали этой встречи, а также вашего пребывания вечером в доме Коба.

Снизу до нас доносился стук машинки. Анита сказала, что, зная вас, она убеждена, что вы не остановитесь, пока у вас не заболят глаза, и вы не из тех, кто станет рыскать по чужой квартире. Но я все же предпочел принять меры предосторожности. Мы нашли у Коба несколько таблеток снотворного и растворили их в вине, которое Анита поставила потом для вас на столик вместе с холодным ужином. Чтобы снотворное оказало свое действие, его надо было положить щедро, так как Анита сказала, что больше одного бокала вина вы никогда не пьете. Я кинул таблетки в вино на глазок. Все это мы проделали на кухне, в то время как вы считали, что я уже уехал. На самом же деле, когда Анита показывала вам вашу спальню, я прошел в комнату, где вы печатали, вынул из вашей сумочки ключи от квартиры на улице Гренель, водительские права и – эта идея мне пришла в голову внезапно – вашу бирюзовую шелковую косынку. Нежно поцеловав уснувшую в кухне Мишель, я взял один из чемоданов Коба, в который уложил наверху его одежду-ту, что он носил в свой последний день, – и спустился в подвал.

Он лежал в нелепой позе, как поверженная статуя, освещенный резким светом лампочки. Я сказал ему мысленно, что наконец мы поменялись местами – теперь он в более дурацком положении. Сейчас мы вместе с Анитой защищаем свою единую жизнь – нашу и Мишель, – и Анита больше, чем когда-либо прежде, стала мне женой. Что он мог ответить на это? Жалкий болван, да, жалкий подонок. Я поднял винчестер и положил его наискосок на чемодан. На столике я обнаружил коробку патронов (30х30) и тоже взял с собой.

Убедившись, что одна гильза осталась в магазине ружья, я разыскал на полу две остальные. Затем запер дверь на ключ и вышел через черный ход в сад.

Анита ждала меня там, прислонясь к стене. Я дал ей денег. Все ключи Коба я оставил у себя, мне некогда было разыскивать в связке, который из них от дома в Вильневе. Анита меня поцеловала, у нее были горячие губы. Она сказала мне, что будет такой, какой я хотел бы ее видеть, и еще сказала, что я верный человек и она меня любит.

Когда я сел в свою машину, было уже больше половины седьмого. Последнее мое воспоминание о доме Коба в тот вечер – это освещенное окно на первом этаже, за которым смутно виднелось ваше лицо и светлые волосы. Я поехал на улицу Гренель. На лестнице мне никто не повстречался. Я открыл дверь, вошел и запер ее за собой. Первым делом я передал телефонограмму в Орли.

Потом засунул в чемодан Коба два ваших платья, черные брюки, ваше белье и еще кое-какие вещи из ящиков шкафа. Я взял также белое пальто и одну серьгу – вторая закатилась куда-то под тахту. Было уже десять минут восьмого. Самолет Коба вылетал в семь сорок пять, но я все-таки заглянул в ванную комнату – там еще валялось платье, в котором вы были в агентстве. Я взял и флакон ваших духов.

И вот началась гонка по южной автостраде: одна стрелка приближалась к половине восьмого, вторая показывала сто шестьдесят. Машину я оставил у сторожа стоянки перед автовокзалом. Извинившись перед приемщиком багажа за опоздание, я сунул ему свой чемодан и чаевые. Я мчался что было духу. У выхода на летное поле мне вручили "вашу" телефонограмму. Чтобы меня запомнили, я дал десять франков на чай. В "каравелле" у меня не спросили фамилию, но я под разными предлогами дважды повторил стюардессе, что меня зовут Морис Коб, Морис Коб, и что я лечу в Вильнев-лез-Авиньон. Я выпил рюмку водки, взял предложенную мне газету. Лететь предстояло час с небольшим. Я принялся размышлять. Меня совершенно не волновало то, что я нисколько не похож на Коба. Среди такого количества пассажиров никто не запомнит, как выглядел один из них. Могут примерно запомнить фамилию, да еще может запасть в голову Авиньон, и достаточно. И как раз во время этого полета, когда я подумал о том, что Аните тоже предстоит выдавать себя за другую, но у нее возникнут гораздо большие трудности, чем у меня, она должна оставить о себе очень четкие воспоминания, – мне в голову и пришел трюк, чисто рекламный трюк с забинтованной рукой. Такие подробности запоминаются лучше всего: "Это была дама на "тендерберде", и у нее была забинтована рука". Я сразу же оценил, сколь выгодна будет эта инсценировка, тем более если забинтовать левую руку. В гостинице Анита сможет сама не заполнять карточку, поскольку она левша. А так как она не левша, то ей повязка не помешает. Ваше самоубийство само по себе явится доказательством вашей вины. А если у вас будет покалечена рука, никто не удивится, что вы не оставили никакой записки, которая бы пролила свет на ваш поступок.

В Марселе-Мариньяне было уже темно. Получив свой чемодан, я купил в зале аэропорта все необходимое для повязки. Потом сел в такси и поехал в Авиньон. По дороге я рассказал шоферу о своей работе, выдавая себя за инженера-строителя. Поговорили мы и о бедняках, которые живут в трущобах.

Потом я снова углубился в свои мысли. Мы остановились у ворот гаража Коти.

Я щедро отвалил шоферу чаевые – восемьдесят километров он промчал за пятьдесят минут. Позже я подумал, что совершенно не запомнил его. Даже не могу сказать, какого цвета были у него волосы. Что бы вам ни говорили, Дани, но это так. В действительности никто ни на кого не обращает внимания. Именно на это я рассчитывал, когда собирался обвести вокруг пальца тех, кому поручат вести следствие, и хотя бы в этом, мне кажется, я был прав.

В гараже была тишина и полумрак. У застекленной будки ко мне подошел мужчина. Я заплатил ему за ремонт "тендерберда". Он выдал мне счет. Я сказал, что у меня вилла Сен-Жан в Вильневе. Он подогнал "тендерберд" к воротам – с поднятым верхом, только что вымытый. Я сел за руль, пытаясь с ходу угадать, как тронуть эту машину с места. Это оказалось просто. Мне кажется, я уехал, не вызвав никаких подозрений.

Мне пришлось спросить дорогу в Вильнев – он оказался гораздо ближе к Авиньону, чем я предполагал. Часы показывали четверть одиннадцатого, когда я распахнул ворота виллы Сен-Жан. Едва войдя, я сразу достал из чемодана винчестер и сделал три выстрела. Две пули я пустил в раскрытое окно, одну – в стену в большой комнате. Чтоб сбить с толку какого-нибудь дотошного эксперта, я подобрал пустые гильзы, а на пол, под стол, бросил те, что нашел в Монморанси. В магазин я вложил три новых патрона. После этого я стал вслушиваться в ночную тишину. Я уже заранее решил, что, если кто-нибудь появится, я скроюсь, оставив здесь костюм Коба, ваши вещи и машину. Но никто не появился. За четверть часа я сделал все, что нужно.

Большую фотографию, где вы сняты обнаженной, я нашел наклеенной на деревянный подрамник наверху, в этой порнографической фотостудии. Я посмотрел все папки со снимками, вынул ваши – за исключением двух, которые вполне подходили для моего плана, – и Аниты, от которых хотелось выть. Вот Аниту снимали с ее полного согласия, Дани. Все это я разорвал, сунул в большой бумажный мешок и потом увез с собой. Я отыскал и нужные мне негативы – они оказались в ящике, пронумерованные и занесенные в каталог, как почтовые марки. Были там и рамки для контактной печати. Я отнес вниз вашу большую фотографию и повесил ее на стену, взамен другой, на которой была изображена девица лет двадцати, не старше, присевшая в какой-то нелепой позе. Прежде чем снова подняться в мастерскую, я впервые вгляделся в ваше лицо. Не могу вам объяснить отчего, но у меня вдруг появилось такое чувство, что вы в нашем лагере, что вы тоже, как и я, преисполнены жалости к нам. Ваше лицо на этом снимке выражало нескрываемую нежность к той, которая, пользуясь тем, что вы полуслепая, в ту минуту предавала вас, потакая гнусным порокам этого подонка. Короче, на этом снимке был запечатлен момент, который поразительно предопределил все дальнейшее. Я оставил фотографию на стене, хотя прекрасно сознавал, что я мерзавец.

Я разложил в спальне ваши вещи, опрыскал вашими духами простыни, которые, быть может, еще хранили запах духов Аниты. Постель была в беспорядке. Кожаный ремень валялся на полу, там я его и оставил. Думаю, я уже начинал уставать и чувства мои притупились. Кожаный ремень не произвел на меня никакого впечатления, никакого. Я перенес в машину бумажный мешок, ваше белое пальто, коврик, в котором вы потом обнаружили труп Мориса Коба.

И еще коробку с патронами и ружье. Дверь в доме я оставил открытой. Я действовал как робот, но я сделал все, чтобы ввести в заблуждение следствие.

Включив дальний свет, я мчался на предельной скорости, сосредоточив все свои мысли только на дороге, не обращая внимания на то, что слеплю встречные машины. Я подъехал к аэропорту Лион-Брон около часу ночи, за двадцать минут до отправления самолета, которым я заранее решил лететь в Париж. Это был последний ночной рейс. Анита ждала меня не в назначенном месте, а немного дальше, на обочине шоссе. При свете фар я увидел, что она в белом костюме. Я открыл ей дверцу, и мы помчались. Оказывается, она ждала меня больше часа. Она все время дрожала от страха и холода. Я свернул с шоссе и остановился на проселочной дороге, под деревьями. Здесь я объяснил, что она должна делать. Я отдал ей ваши водительские права, косынку, белое пальто. Наложил ей на левую руку повязку. Я вырвал из обложки неиспользованного авиабилета, который она купила на ваше имя до Марселя-Мариньяна, внутренние листки, а обложку положил в карман вашего пальто вместе со счетом из авиньонского гаража и конвертом с премиальными.

Из конверта я вынул часть денег – стоимость билета на самолет. На Аните был новый костюм, похожий на ваш. Она купила его, даже не примерив, неподалеку от площади Звезды, в какой-то лавке, которая оказалась открытой. Она показала, как ей пришлось закатать и скрепить на талии двумя английскими булавками юбку, чтобы та держалась. Я не утерпел и спросил ее о постели, которую видел в беспорядке в доме Коба, – она ли лежала с ним на этих смятых простынях. Я испытывал непреодолимое желание узнать все до последней детали, и, так как на счету была каждая минута, от волнения я даже начал заикаться. Анита закрыла мне рот ладонью. Она поклялась, что, как бы ни сложилась наша судьба, отныне она будет принадлежать только мне.

Мы снова подъехали к аэропорту. Я объяснил Аните, как управлять этой машиной. Расставаясь, я долго целовал ее.

И она снова сказала, что любит меня.

Наше следующее свидание должно было состояться по телефону в половине пятого утра. Мы посмотрели карту, которая оказалась в машине Коба, и высчитали, что к этому времени Анита будет в районе Аваллона. С бумажным мешком в руках я побежал к кассе и купил билет на имя Луиса Кэрролла. И снова час в воздухе на винтовом самолете, летевшем с Ближнего Востока. Я забылся в полудреме, и перед моими глазами несколько раз всплывала ваша фотография на белой стене. В Орли я не воспользовался своей машиной, а взял такси и около трех часов уже был в Отее, в квартале Монморанси. Пока я шел к дому Коба, я не видел ни одного освещенного окна. В доме Коба тоже было темно. Войдя, я громко заговорил, якобы обсуждая с Анитой этот скучный вечер. Я подошел к комнате, где вы должны были спать, и тихо позвал вас. Вы еще не спали. Бутылки с вином в гостиной не оказалось, я обнаружил ее на кухне, вместе с вашим прибором, который вы, к сожалению, вымыли. Пусть, все равно в этом доме останется достаточно других следов вашего пребывания, и я облегченно вздохнул, увидев по отметке, которую я сделал, что уровень вина в бутылке поубавился примерно на бокал. Видимо, доза снотворного была недостаточна, чтобы сразу свалить вас с ног, но я убедил себя, что надо лишь немного подождать.

Я вышел в сад перед домом, так как во внутренний садик выходило ваше окно. Я курил и представлял себе Аниту за рулем "тендерберда", мчащуюся по шоссе среди ночи. Я мысленно перебрал каждый свой шаг после смерти Коба, проверяя, не ошибся ли где-нибудь, не забыл ли чего. Нет, кажется, я недурно сварганил это грязное дело. Часа в четыре я опять подошел к вашей комнате и тихонько окликнул вас. На этот раз вы не ответили. Я тихо вошел.

Вы лежали на спине, рассеянный свет, проникавший из гостиной через раскрытую мною дверь, освещал на подушке ваш профиль, глаза были закрыты.

Теперь, когда я удостоверился, что вы спите, мне надо было как можно скорее вернуться на авеню Моцарта. И все же я не удержался и, хотя это было безрассудством, сделав несколько шагов, подошел к вам настолько близко, что услышал ваше дыхание. Я впервые увидел вас без очков, и вы показались мне еще более незнакомой, чем днем. Наверное, с минуту я рассматривал вас. И тут случилось такое, отчего у меня замерло сердце. Вы заговорили. Вы отчетливо, как наяву, произнесли несколько слов. Вы сказали в ритм своего дыхания: "Убейте меня, прошу вас, убейте меня". Не спуская с вас глаз, я медленно попятился к двери. Я ушел. До авеню Моцарта я добрался пешком, неся в руках свой бумажный мешок.

Дома я разыграл ту же комедию, что и у Коба, на сей раз для прислуги, которая спит в задней комнате. Я громко разговаривал с Анитой, которая якобы была рядом. А она как раз в это время должна была позвонить. С минуты на минуту я ждал звонка в нашей спальне. У меня было еще много дел, но я заставил себя караулить у телефона, чтобы прервать звонок, как только он раздастся. Но вот уже часы показали пять, сквозь шторы в комнату стал просачиваться утренний свет, я услышал первые звуки просыпающегося города.

С Анитой, верно, случилось что-то серьезное. Чем больше проходило времени, тем яснее я понимал, насколько безумна наша затея. И вдруг звякнул телефон, почти не нарушив тишину. Я схватил трубку и услышал какое-то бульканье. Это была Анита, но далеко, так далеко от той жизни, которой я желал для нас, о которой я мечтал для нас, для Мишель. Она разыграла все, как я ей велел, на случай, если нас будут подслушивать. Она сказала, что говорит Дани Лонго, что она сейчас находится под Аваллоном на машине, и добавила условленную фразу, которая означала, что все идет по предусмотренному плану, а именно: "Мсье Каравей, ковер у меня в багажнике". Она сказала также, что позвонила Бернару Тору, якобы узнать наш номер телефона. Мне известно, что этот художник – самый близкий вам человек, если не считать того подражателя Гари Куперу, который, когда вы забеременели, бросил вас.

Закончив разговор с Анитой, я сжег все разорванные в клочки фотографии и негативы, которые были у меня в бумажном мешке, и выбросил пепел в мусоропровод на кухне. Потом я торопливо упаковал три чемодана – один для Мишель, другой для Аниты и третий для себя. Я запихнул туда те вещи, которые, на мой взгляд, могли потребоваться в первую очередь. В чемодан Аниты я сунул ее драгоценности и чек на все деньги, которые лежат у меня в парижском банке. Мой основной капитал находится в швейцарских банках, там же оформлены доверенности на Аниту. Думаю, денег и ценных бумаг у меня достаточно, чтобы при любом исходе дела обеспечить моей дочери жизнь принцессы. Кроме того, Анита сумеет отстоять оставленное мною богатство. В ту минуту, когда я уже собирался уйти из своей комнаты, в халате вошла Мария, наша горничная-испанка. На своем ломаном французском языке она пискливым голосом спросила, не нужна ли она мне. Я ответил, что мы с женой уезжаем на праздники в Швейцарию, и, извинившись, отослал ее спать.

Я взял два чемодана в одну руку, третий – в другую и пешком вернулся в дом Коба. Было уже светло. Официанты кафе, не жалея воды, мыли тротуар около своего заведения. Мне хотелось и пить, и есть, но я не стал задерживаться. Подойдя к двери вашей комнаты, я прислушался: там царила тишина. Видимо, вы все еще спали. Я отнес чемоданы на второй этаж и устроился в кресле, чтобы немного подремать. Я боялся, что, если лягу, то крепко усну. В половине восьмого на первом этаже по-прежнему было тихо. Я разделся и ополоснул над умывальником лицо и руки. Потом, достав из чемодана халат, надел его и спустился вниз. Я приготовил на кухне кофе, выпил две чашки сам, отнес чашку вам. Стрелки часов показывали восемь, утро было ясным. Пусть даже Анита запаздывает по сравнению с моим планом, все равно сейчас она уже едет по Южной автостраде. Через час, не позже, она должна быть здесь. Я очень тревожился, так как сам чувствовал большую усталость и понимал, что она, наверное, устала еще больше. Я вышел открыть ворота и гараж, чтобы Анита могла сразу въехать. Потом постучался к вам, и вы мне ответили.

Было больше половины десятого, когда появилась на "тендерберде" Анита.

Вы уже давно снова сидели за машинкой. Я направился к вам, чтобы отвлечь ваше внимание от сада. Анита вошла в дом с черного хода. Поднявшись на второй этаж, я увидел ее сидящей на краю ванны, оба крана были открыты.

Лицо у нее, естественно, осунулось, но выглядела она гораздо менее утомленной, чем я ожидал. Повязку и черные очки она уже сняла. У нее было одно желание – вымыться. Она говорила: "Смыть с себя все это". Глаза ее были широко раскрыты, взгляд – неподвижен. Все то время, что она рассказывала о своей поездке, которая длилась восемь часов, она не выпускала моей руки. Анита оставила следы "вашего" пребывания в Маконе, Турню, Шалоне-сюр-Сон, Аваллоне и еще у въезда на Южную автостраду, где она заправляла машину. Единственным событием, которого не предусматривал мой план, была встреча с жандармом на мотоцикле, остановившим ее за неисправность задних фонарей. Я помог ей раздеться и, пока она принимала ванну, заставил ее повторить весь рассказ. В Шалоне она сняла в гостинице номер на ваше имя, оплатила его вперед. Менее чем через полчаса незаметно выбралась на улицу и уехала. Непредвиденная встреча с жандармом произошла километрах в ста от Шалона, по дороге в Париж, возле Солье. Анита сказала, что нервы у нее были настолько напряжены – к тому же она знала, что в багажнике у нее лежит винчестер, – что она наверняка выстрелила бы в жандарма, если бы он захотел осмотреть машину. Даже сейчас, вспоминая об этом, она вздрогнула. И я тоже. Бернару Тору, а затем и мне она звонила из деревенского кафе, пока чинили фонари на "тендерберде", там же она оставила ваше белое пальто. В общем, из ее рассказа я понял, что она разыграла свою роль отлично.

Я вынул из чемодана Аниты махровое полотенце и чистое белье, вытер ей спину. Стоя в белой комбинации, она попросила у меня сигарету. Она несколько часов не курила. Мы спустились на первый этаж. Воспользовавшись тем, что она разговаривает с вами, я положил в вашу сумочку все, что взял оттуда. Затем вышел в сад. В гараже я старательно протер сиденья "тендерберда". Коврик из Вильнева, ружье и коробку с патронами я отнес в подвал. Потом вернулся в дом, поднялся на второй этаж, побрился, надел чистую рубашку, костюм и поехал на такси в агентство. Там, в безлюдной мастерской, я отыскал папку со старыми макетами реклам для фирмы Милкаби.

Затем прошел в бухгалтерию, написал ваше имя на конверте для жалованья, вложил туда премиальные и еще триста франков, обещанных мною за срочную работу. Я позвонил нескольким коллегам, чтобы обменяться с ними впечатлениями о вчерашнем фестивале во дворце Шайо. Перед тем как вернуться в квартал Монморанси, я поехал к вам, на улицу Гренель. Я поднялся наверх и на двери вашей квартиры на видном месте прикрепил записку, в которой вы сообщали, что улетаете. В Отее, в каком-то кафе, куда я приехал уже на другом такси, я съел сандвич, выпил еще две чашки черного кофе и рюмку коньяку. Мне казалось, что конец моим мытарствам близок. Я считал, что уже одержал победу.

Было немногим больше одиннадцати, когда я вернулся в дом Коба. Анита была готова к отъезду, вы закончили работу. Я отдал вам конверт с деньгами, рассчитывая изъять его у вас позже, когда вы вернетесь на "тендерберде" обратно. Мне совершенно необходимо было посадить вас за руль этой машины, иначе весь мой план, так удачно претворявшийся в дело, рухнет. Следователи прежде всего тщательнейшим образом осмотрят "тендерберд". Не знаю, какие у них есть приспособления для этого, но думаю, весьма эффективные. И мой план рухнет потому, что вы же не могли проехать на машине около семисот километров, ничего не оставив в ней: ни отпечатков пальцев, ни ворсинки от вашего белого костюма, ни волоска. И в то же время, хотя я и почистил сиденья машины, я сделал это наспех, и они могли обнаружить там следы другой женщины. Далее, обследовав ваш труп, они легко установили бы, что на вас нет даже пылинки из машины, что вы в машине не были. Мне мучительно трудно было убеждать вас сесть за руль.

Дани. И вообще, когда я разговаривал с вами, я заколебался, мне даже кажется, что было мгновение, когда у меня вдруг пропала охота продолжать игру. Я не знал, откуда я возьму силы вернуться сюда вслед за вами, покалечить вам руку, заставить вас выпить пузырек дигиталиса, а главное – выдержать те несколько минут, когда вы, ничего не понимая, обезумев от ужаса, будете умирать. И все же я не остановился. Мы заехали за Мишель на бульвар Сюше, к матери Аниты. В Орли мы оставили вас в "тендерберде". Вам я сказал, что наш самолет улетает в полдень, но в действительности у меня было еще часа два на то, чтобы поехать вслед за вами, убить вас, привести все в должный вид в доме Коба, а затем встретиться с Анитой и Мишель в ресторане аэровокзала.

Я сдал наши вещи в багаж. До тех пор, до той минуты, когда я прощался с Анитой в переполненном зале, она не знала, что я вас убью. Если же ей и приходила в голову такая мысль, то она убеждала себя, что она придумывает Бог знает какой бред, что у меня совсем другой план. А там она спросила, что я собираюсь сделать. Я ответил, что вы должны исчезнуть. Узнав, что вы погибнете, она молча замотала головой, держа на руках нашу девочку, и вдруг из ее глаз брызнули слезы. Я сказал, чтобы она ждала меня в ресторане до двух часов, если же я не вернусь к тому времени, то пусть она с Мишель улетает в Женеву. Я к ним прилечу. Он все мотала и мотала головой. Я ушел. В эту минуту я увидел, что вы тронулись с места. Я поспешил на стоянку за своей машиной. Сначала я потерял вас из виду, потом вы вдруг оказались метрах в пятидесяти впереди меня, вы просто поставили "тендерберд" на новое место. Я видел, как вы, выйдя из машины, пошли к зданию аэровокзала. Я ничего не понимал. Впервые я ничего не понимал, Дани.

Я отправился вслед за вами. Я боялся, что вы встретитесь там с Анитой и Мишель. В окно третьего этажа я видел, как они ходят по залу. Но вы были поглощены какими-то своими мыслями. Вы долго сидели за столиком бара. Я стоял метрах в двадцати от вас, за кабиной фотоавтомата. Я обдумал все, что может случиться, пока "тендерберд" находится в ваших руках, включая даже уличную аварию, которая приведет к вмешательству полиции. Однако я знал, что вы при вашей близорукости не станете гнать, вы вообще делаете все очень обстоятельно, и поэтому был уверен, что вы доставите машину в полном порядке. Как видите, я все предусмотрел, Дани, решительно все. Но одно оказалось для меня сюрпризом, и когда я с этим столкнулся, то чуть не сошел с ума – как выяснилось, ни один ваш поступок нельзя было предсказать заранее. Вы действовали, как Рак, под знаком которого вы родились.

Теперь вы понимаете меня, Дани? Так вот, вы снова сели в "тендерберд", а я последовал за вами на своем "ситроене". Вы должны были поехать в Париж, а вы взяли направление на Юг. Я сначала подумал, что вы ошиблись на развилке автострады, но нет, вы так и не повернули. Я смотрел на вас в окно, когда вы обедали в ресторане Фонтенбло. Я не верил своим глазам и кипел от ярости. Я сел в свою машину, которая стояла невдалеке, и там ждал, когда вы выйдете. Стрелки на моих часах продолжали бежать. Я понимал, что мне уже не успеть на швейцарский самолет и Анита с Мишель улетят без меня. В отчаянии я пытался что-нибудь придумать. Я еще надеялся, что, перекусив, вы вернетесь в Париж, в квартал Монморанси. Я подумал, что вы просто решили немного прокатиться, доставить себе удовольствие посидеть за рулем шикарной машины. Но не тут-то было!

Безумная карусель, пленником которой я стал, продолжала крутиться. Вы въехали в Фонтенбло. Я видел, как вы купили какую-то одежду и чемодан. Пот струился у меня по спине. Это был какой-то бред. По вашей воле мы внезапно поменялись ролями. Всю эту ночь я составлял план действий, не принимая вас в расчет, словно вы были пустое место. А теперь выяснилось, что инициатива в ваших руках, что у вас есть свой план, которому вы следуете, совершенно не заботясь обо мне. Все время, что вы ехали к Жуаньи, – а я за вами, буквально в двухстах метрах, приноравливаясь к вашей скорости, – я строил всевозможные догадки, одну невероятнее другой. И самая бредовая была такая: Анита вчера вечером оказалась права, когда говорила, что вас провести невозможно. Значит, вы сейчас знаете, что я следую за вами по пятам. И только одна версия не пришла мне в голову-то, что было на самом деле. Ваша уверенность росла с количеством пройденных километров, и мне приходилось работать головой и одновременно не забывать о педалях, чтобы не потерять вас из виду. Никто никогда не наблюдал за вами так пристально, как я, и все же вы то и дело ставили меня в тупик. Например, около бистро в Жуаньи я лишь в последнюю минуту заметил, что вы остановились. Потом, когда вы снова поехали, меня мучила мысль, кто этот шофер грузовика, с которым вы разговаривали. Тогда, Дани, я еще не знал, какая удача вам сопутствует, но чутьем пенял, что эта встреча, как и все остальные, обернется против меня. К концу дня на автостраде под Оксером, где вы начали гнать со скоростью больше ста шестидесяти километров в час, я безнадежно отстал от вас. Вот тут-то мне стало ясно, что эта гонка, эти покупки в Фонтенбло можно объяснить только одним – вы решили воспользоваться машиной не для небольшой прогулки, а на все праздники, и вы мчались прямо к неведомой мне цели. Необходимо было вас остановить.

Кроме того, я вдруг понял, что вы точно повторяете путь Аниты, но только в обратном направлении, и это было самое ужасное. Я чуть было не наткнулся на вас и не выдал своего присутствия, проезжая через какую-то деревню у поворота с автострады. Сидя в машине, вы разговаривали с какой-то старухой, стоявшей рядом. Я подождал вас неподалеку, метрах в ста от станции техобслуживания, на которой я прочел название деревни:

Аваллон-Два-заката. Мне показалось, что я окончательно сошел с ума. Как сказала мне Анита, именно в этой деревне она оставила ваше белое пальто.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю