Текст книги "Легионер. Пять лет во Французском Иностранном легионе"

Автор книги: Саймон Мюррей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Однако справедливости ради надо заметить, что, как бы ни любили Шериф и Крепелли пускать в ход кулаки, они вполне способны отдать тебе должное, если ты как следует выполняешь все, что требуется. Крепелли с таким же энтузиазмом приветствует успехи новобранцев, с каким он набрасывается на них в случае их промахов.

Он, к примеру, пришел в полный восторг, увидев, что я взбираюсь по канату вдвое быстрее других, даже не захватывая его ступнями.

Похоже, англичане здесь в почете, что меня, разумеется, устраивает. Наверное, мы кажемся какими-то необъяснимыми существами. Нас в легионе очень мало, и у меня такое ощущение, что нас считают немного свихнувшимися и отчасти небезопасными представителями рода человеческого, а потому предпочитают не трогать. Уроки войны не прошли даром!

Вольмар действительно хороший человек, я был прав. Я думаю, он не одобряет некоторые воспитательные методы Крепелли, но, понятно, ни за что не станет высказывать свое мнение. О других рекрутах пока мало что могу сказать. Мы не слишком-то тесно общаемся друг с другом, все держатся независимо. Ни у кого нет особого желания выделяться из общей массы или излить душу другому, опереться на плечо соседа, не зная толком, что он собой представляет. Лучший способ выжить – полагаться на самого себя.

Конечно, мы дружно горланим песни и вместе пьем пиво по вечерам в фойе,но в отношениях между людьми пока чувствуется неуверенность. Что хорошо развито, так это дух соперничества, особенно среди немцев. Они не любят быть последними ни в физических упражнениях, ни на марше. Очевидно, в этом проявляется их национальная гордость.

Средний возраст легионеров в моей роте – двадцать два года. Большинство парней – уличные головорезы, некоторые с явным уголовным прошлым, однако в легионе все равны и имеют одинаковые права. Свободного времени мало, так что разбиваться на группы и сколачивать какие-либо компании практически нет возможности. Хотя, разумеется, люди одной национальности тусуются со своими. Злостных задир или законченных ублюдков не наблюдается, кроме Вормсера, который, похоже, вселил немалый страх в своих соотечественников. Тип крайне неприятный, но, пока он меня не трогает, мне, в общем-то, наплевать на это.

Ежедневно в течение часа мы обучаемся приемам рукопашного боя у Крепелли – он дзюдоист. Прежде всего он научил нас ловко падать на землю из любого положения. Теперь мы знаем все уязвимые места своего тела, удар по которым может убить. По полчаса в день мы колотим ребрами ладоней по бетону, превращая их в смертоносное оружие.

Деньги кончаются, и постоянно хочется есть. Завтрак, состоящий из куска хлеба, – совершенно неадекватное питание, если учесть, сколько энергии мы тратим. Сигареты тоже стали дефицитом, Уайт был прав в этом отношении. Наблюдать за парнями, тратящими половину свободного времени на розыски хабариков, – хорошая пропаганда против курения.

23 апреля 1960 г.

Сегодня я в первый раз самостоятельно ходил в город – относил записку Вольмару домой. Жена у него настоящая красавица. Она, похоже, знала обо мне, залила меня по горло чаем и закормила кексами и пирожными. Фантастическая женщина. Я чувствовал себя школьником, которого пригласили в гости к учителю. Когда ходишь по улицам Маскары сам по себе, возникает удивительное ощущение свободы. Этой прогулки было достаточно, чтобы весь день стал необыкновенным.

25 апреля 1960 г.

Сегодня впервые были на стрельбище. Стрельба, естественно, занимает большое место в нашей учебной программе, и Вольмар говорит, что нам предстоит заниматься ею много часов. Французы используют три типа винтовок калибра 7,5 мм, которые производятся разными заводами и отличаются годом выпуска – совсем как марки вина.

Оружейные заводы находятся в Сент-Этьенне, Тюле и Шательро. Винтовки образца 1936 и 1949 годов имеют скользящий затвор и магазин; последняя снабжена также приспособлением для стрельбы гранатами. Новейшая модификация была выпущена в 1956 году, это легкая полуавтоматическая винтовка, идеальная для условий, в которых скоро придется воевать нам. С двухсот ярдов она бьет наповал.

Помимо винтовок, у нас на вооружении есть автоматы, которые называются пистоле митрайет-49(автоматический пистолет) и аналогичны «стенам», а также легкие пулеметы образца 1952 года, очень удобные в использовании. Они могут быть снабжены как лентами, так и магазинами и в умелых руках стреляют очень метко. Правда, весят они двадцать шесть фунтов, так что таскать их – то еще удовольствие. Кроме того, в нашем арсенале имеются весьма затейливые гранаты. Короче, вооружены мы хорошо.

Мы досконально изучаем все это оружие: названия всех деталей, их размеры, вес и прочие характеристики – и уже умеем разбирать и собирать его с закрытыми глазами.

Нам сообщили самые общие сведения о составе легиона. В настоящее время он насчитывает около тридцати тысяч человек, и части его разбросаны на обширной территории. Ему приданы четыре дополнительных пехотных полка в северной части Алжира и три на Мадагаскаре, в Джибути и на Таити. Еще есть четыре пехотных полка, окопавшиеся в песках Сахары, а также два парашютно-десантных и два кавалерийских. Этим его силы исчерпываются, но каждый полк Иностранного легиона стоит десятка любых других.

26 апреля 1960 г.

Шериф сегодня вечером добрался наконец и до меня, придравшись к тому, что мои ботинки якобы недостаточно начищены. Он очень ловко и далеко выкидывает вещи из окна, скотина.

28 апреля 1960 г.

Дни загружены под завязку. К вечеру все выматываются, отработав дополнительные наряды, которые выдаются нам в наказание за малейшее несоответствие требованиям. Аппельпосле этого становится еще одной лишней нагрузкой. Но мы все в форме и ведем активную, подвижную жизнь на свежем воздухе. На то, чтобы сидеть и предаваться горестным размышлениям, времени не остается. И мы многому уже научились – не сравнить с тем, что мы собой представляли всего две недели назад. В строю мы держимся бодро и энергично, маршируем ритмично и слаженно, а в песни вкладываем душу. Все это проделывается с гордостью и необыкновенным подъемом.

Сегодня преодолевали паркур де комбатан(полосу препятствий). Это тяжелое испытание. Мы взбирались по веревочным лестницам, перемахивали через стены, лазили по канатам, прыгали в глубокие траншеи и выбирались из них. Побегаешь так взад и вперед, вверх и вниз в разгар дня при удушающей жаре, и больше тебе уже ничего в жизни не нужно. Чтобы вконец измучиться, вывернуться наизнанку, сорвать дыхание и растратить все свои силы, ничего лучше паркур де комбатанне придумаешь.

Приближается День Камерона. В календаре Иностранного легиона это самый знаменательный день, когда отмечаются годовщины героической битвы, в которой войска легиона участвовали 30 апреля 1863 года в Мексике.

В этом сражении шестьдесят легионеров бились насмерть, сдерживая натиск двухтысячного мексиканского отряда, наполовину состоявшего из кавалеристов. (См. подробнее в Приложении II.) В этот день в легионе все вверх дном. Всю грязную корвевыполняют офицеры и сержанты, они даже прислуживают за столом. Будут разыграны разнообразные интермедии, по городу пройдет процессия на платформах, и в придачу состоится коррида. Одним словом, будет самый настоящий карнавал и ведутся лихорадочные приготовления к нему.

30 апреля 1960 г.: День Камерона

Праздник удался на славу: было много еды – при этом очень хорошей – и полно выпивки. На городском стадионе состоялось грандиозное представление: бой быков, велогонки и заклинание змей; была также разыграна битва Камерона – не хуже, чем на съемочной площадке Голливуда.

Вечерним номером программы была массовая попойка, порой с плачевными результатами. Немцы всегда заводятся, если кто-либо, по их мнению, ведет себя неподобающе и нарушает некий воображаемый кодекс, так что, когда де Грааф заблевал всю казарму (что и с самими немцами до этого случалось), они устроили ему экзекуцию: избили, облили водой, «помыли» жесткими швабрами и подвергли издевательствам. Мне было жаль де Граафа, но я практически ничего не сделал, чтобы помочь ему. Так кто же я такой после этого?

На следующий день

Благодатное воскресенье, день протрезвления. Если у кого-то этот процесс происходит недостаточно быстро, сержанты приводят его в чувство парочкой тумаков. Я сегодня ночью дежурю в пике(патруле). Как раз то, что требуется. Через каждые три часа я должен пробуждаться ото сна и в течение часа обходить улицы города. После того как смиришься с тем, что тебя подняли среди ночи, очень приятно бродить по пустынному городу, размышляя о чем-нибудь своем. Плохо только, что после этого наступает понедельник.

Спустя неделю

Становится невыносимо жарко, алжирское солнце демонстрирует, на что оно способно. Слово «вода» приобрело новое, неведомое нам доселе значение. Изменений в нашей жизни не произошло, но солнце выпарило из нас значительную долю энтузиазма. Каждое утро, едва забрезжит свет, мы уже на паркур де комбатан,после чего следуют занятия по рукопашному бою, строевая подготовка, стрельба и, разумеется, наказание – часа два дополнительной строевой муштры или тройной набор тех же паркур.

Сейчас два часа ночи, а мы только что вернулись в лагерь. Бродили по холмам, осваивая искусство ночного ориентирования по компасу и звездам.

Я люблю ночные марши: после изматывающих дневных пробежек они действуют успокоительно. Мне нравится мягкий шелест сухой травы под ногами, нравится громкий топот каблуков по твердому грунту. Небо с миллионами звезд – естественный планетарий, а непрестанное пульсирующее стрекотание сверчков навевает мысли об Англии, воспоминания о хороших временах в прошлом и надежды на будущее. Перед глазами мелькают знакомые лица, которых я не видел уже вечность; они улыбаются и уплывают; воображаемые голоса приветствуют мое неизбежное возвращение домой. Я мысленно уношусь за тысячу миль отсюда, мои ноги сами знают, куда идти, – и вдруг, очнувшись, я вижу, что мы идем по улицам Маскары. Две сотни голосов запевают одну из тягучих, сопровождающих нас повсюду маршевых песен. Уже далеко за полночь. В окнах отдергиваются занавески и появляются заспанные лица. Часто это дети, которые держатся за отцовскую руку и с трепетом смотрят на солдат, марширующих в ночи. Кто знает, какие романтические видения пробуждает в детских умах проходящий мимо них легион? Даже по нашим рядам пробегает мощная эмоциональная волна. Одним словом, маршировать со своим легионом ночью – это здорово, но впереди нас ждет очередной тяжелый день.

10 мая 1960 г.

В одной из рот, дислоцированных в Маскаре, также служит англичанин. Два дня назад он дезертировал, а сегодня его задержали. Дезертирство, с точки зрения большинства легионеров, – вещь вполне понятная, но вот быть пойманным – значит покрыть себя несмываемым позором, и неудачливый дезертир не вызывает почти ни у кого сочувствия, хотя его ожидает жестокое наказание. Этот англичанин – водитель такси из Йоркшира. Его обрили наголо и посадили на гауптвахту, где ему приходится несладко, судя по доносящимся оттуда звукам. Сегодня на «губе» дежурит сержант Пельцер из Румынии. О нем ходят слухи, один диковиннее другого. Рассказывают, что однажды были найдены тела двух дезертиров, которых арабы зарезали и сбросили в старую траншею. Пельцер приказал перенести тела в часть и положить в центре строевого плаца. Затем, собрав на плацу всех рекрутов, чтобы они видели, чем кончают дезертиры, он стал пинать вздувшиеся тела и поносить их на чем свет стоит. Боже, помоги бедному йоркширцу!

11 мая 1960 г.

Сегодня утром мы совершили десятимильный марш-бросок с касками на голове, вещмешками и винтовками за спиной. Отныне такие броски предстоят нам каждую неделю, и каждый раз дистанция будет удлиняться на пять миль. Холмы высоки, а долины глубоки, солнце палит, а движемся мы на большой скорости, так что занятие это поистине изматывающее.

Получил письмо от своего закадычного друга Иэна Маккалема. Вот молодец. Это так здорово – получить весточку из дому, сесть и прочитать письмо, написанное знакомым почерком. Письма сокращают дистанции. Я уверен, что не выдержал бы без них. Да, наверное, и все остальные тоже. Человек, получивший письмо, преображается самым удивительным образом. Когда он видит конверт из дому, лицо его светлеет и он ищет уголок, где он мог бы уединиться с письмом и своими мыслями, – совсем как маленький мальчик с шоколадным пирожным. Сначала человек ревниво оберегает письмо от посторонних глаз, пока не проникнется тем, что в нем написано, а со временем уже делится этим с другими. Он зачитывает друзьям отрывки из письма и, поломавшись, все же показывает им фотографию жены с детьми или любимой девушки. Да, почта – великое дело!

14 мая 1960 г.

Наконец-то сегодня вечером меня вместе с Вебером отпустили в увольнение в город. Вебер – маленький швейцарец, чрезвычайно серьезно воспринимающий самого себя. Мы долго ждали этого вечера, набили карманы деньгами и думали, погуляем на славу. Но все планы пошли прахом: увольнительные нам выдали только до девяти часов, а это означало, что мы должны будем присутствовать на аппель.Явиться же на аппельпьяным – все равно что подписать себе смертный приговор.

К тому же оказалось, что дежурит по части сегодня не кто иной, как Шериф. Я, слава богу, был лишь слегка навеселе. Но два-три парня вернулись после славного загула практически в невменяемом состоянии и внезапно обнаружили, что стоят качаясь перед черной бородой Нильсена. Живого места на них не осталось.

И опять больше всех досталось Энгелу. Он у Шерифа на особом счету. У Энгела от выпитого помрачился рассудок, и он замахнулся на капрала Вайса. Когда Шериф узнал об этом, он в полном смысле слова измочалил беднягу. Я никогда ничего подобного не видел, зрелище было ужасное. Меня буквально мутило оттого, что человека чуть ли не убивают у меня на глазах, а все, включая меня, молча наблюдают за этим, слишком запуганные, чтобы вмешаться.

Маскара того не стоит. Это очень скучное место по вечерам. Вся жизнь замирает, на улицах никого, кроме сотен легионеров и такого же количества убогих баров. Только и остается, что дрейфовать из бара в бар и либо напиваться, либо умирать от скуки. Шансов встретить девушку, которая, по моим понятиям, была бы «хорошенькой француженкой», примерно один на двадцать миллионов. А вот провести время со сговорчивой проституткой вполне можно, так что не все потеряно.

Сегодня мне попалась в музыкальном автомате песня Джима Ривза, [19]19
  Джим Ривз(1923–1964) – американский певец, исполнитель популярных песен, в том числе в стиле кантри.


[Закрыть]и она напомнила мне о чем-то – даже не знаю, о чем именно, – наверное, о каких-то более счастливых днях. Я проигрывал ее снова и снова, пил пиво, и мне было очень грустно.

15 мая 1960 г.

Получил сегодня письмо. На конверте было написано просто: «Алжир. Иностранный легион. Саймону Мюррею». В нем оказалось два письма: от Дженнифер и ее подруги Кристи. Они написали их в клубе «Лэндс-даун». Дженнифер укоряет меня за то, что я бросил ее, и пишет, что ей на меня наплевать и что я заслуживаю того, что со мной происходит. Ничего себе заявки! Кристи же одобряет мое решение оставить компанию беспутных подростков и вступить в мир взрослых мужчин. Умница!

23 мая 1960 г.

Один из испанцев решил, что с него хватит, и застрелился сегодня ночью в карауле. Первое самоубийство на моей памяти! По-моему, не настолько уж все здесь плохо.

Днем в казармах произошел инцидент с винтовкой, оставивший неизгладимое впечатление у всех, присутствовавших при этом. Мы занимались чисткой оружия, и Дамс шутки ради вложил пулю для автомата калибра 9 мм в казенник своей 7,5-миллиметровой винтовки и прицелился в де Граафа. Винтовка случайно выстрелила, и де Грааф рухнул на пол.

Все застыли и секунд тридцать не могли сдвинуться с места. Первым пошевелился де Грааф. Оказалось, что он цел и невредим: пуля не вылетела, застряв в стволе. Нам пришлось потратить какое-то время, чтобы убедить де Граафа, что он жив. Его можно понять: если человек заряжает винтовку, наводит ее на тебя на расстоянии в десять футов и спускает курок, то при звуке выстрела ты поневоле будешь считать себя трупом.

Оправившись от шока, мы стали лихорадочно вытаскивать пулю из ствола до прихода Крепелли, который должен был появиться через несколько минут, чтобы произвести осмотр оружия. Дамс так нервничал, что едва мог держать винтовку в руках. Мы пытались вытолкнуть пулю шомполом, но безрезультатно. К сожалению, звук выстрела достиг ушей старшего капрала, и его шаги уже были слышны в коридоре. Он, разумеется, тут же обнаружил винтовку с застрявшей в стволе пулей и быстро добился признания от заикающегося Дамса.

И тут мы остолбенели, увидев, как Крепелли неожиданно ударил Дамса по уху прикладом винтовки, размахнувшись так же деловито и хладнокровно, как лесоруб топором. Дамс в полубессознательном состоянии упал на пол, а Крепелли принялся пинать его, изрыгая поток итальянских ругательств. Мы застыли, как горгульи с разверзнутой пастью, не осмеливаясь пошевелиться, дабы ярость капрала не обрушилась и на нас. Избиение кончилось так же внезапно, как и началось. Крепелли выскочил за дверь, крича, что убьет на месте всякого, кому вздумается еще раз наводить на других заряженное оружие в казарме. Теперь уж это точно никому не придет в голову. Наконец мы перевели дыхание и стали медленно приходить в себя. Умыв Дамса, мы с удивлением убедились, что, помимо кровоточащей ссадины, почти никакого вреда ему причинено не было. Тем не менее зарубка в памяти у нас осталась навсегда.

Спустя десять минут пришел Крепелли проверять состояние оружия. Никогда еще ему не приходилось видеть таких вылизанных винтовок.

24 мая 1960 г.

Солнце с каждым днем шпарит все сильнее. После обеда у нас теперь сиеста. Слишком жарко. Спать на такой жаре невозможно, поэтому мы просто неподвижно лежим или сидим, а вокруг нас жужжат мухи.

Сегодня мы опять тренировались в холмах, и солнце терзало нас. В полдень оно невыносимо. Все склоняется перед ним и замирает, даже высокая сухая трава никнет под его раскаленным оком. И вздохнуть-то тяжело, мы лежим и медленно таем, только мозг продолжает работать. Сегодня, распластавшись под деревом, я видел мула, впряженного в тележку. Он тащил ее очень медленно в знойном мареве примерно в миле от меня, но я слышал стук копыт и скрип деревянных колес, потому что все остальное было абсолютно лишено звука. Лишь птицы, спрятавшиеся в ожидании вечерней прохлады, нарушали время от времени тишину своими трелями. Пока я лежал под деревом, я мысленно перебрал, наверное, все двадцать лет моей жизни и вспомнил всех людей, с которыми мне довелось встречаться. Вечером, когда стало прохладнее, мы отправились в лагерь. Проходя через Маскару, мы затянули песню. Пели мы хорошо.

30 мая 1960 г.

Весь день мы возились с легким пулеметом. При стрельбе из него главное – не слишком отличиться (хотя за плохую стрельбу тоже наказывают). Если ты покажешь хорошие результаты, тебя зачислят в тирёры(стрелки). Это, конечно, очень почетно и престижно, но пулемет, хоть и называется легким, на самом деле весит немало, и на марше тебе придется тащить его на себе. Так что лучше в эту ловушку не попадаться.

Кроме того, сегодня мы впервые плавали в бассейне. Отто Шмидт боится воды и не умеет плавать, тем не менее его заставили прыгать с высокой вышки. Результаты были плачевные. Он повис, вцепившись в трамплин, а Вормсер с Мальцем и всей их компанией били ногами по его пальцам, чтобы он отпустил доску. Но страх был сильнее боли, и Шмидт продолжал висеть, раскачиваясь. В конце концов им удалось разжать его пальцы, и он полетел вниз в сторону бетонного бортика бассейна. Он ударился о его край и сломал три ребра. Бедный Отто. Но я не очень глубоко скорблю по этому поводу. Он порядочная скотина. Они с Мальцем были зачинщиками избиения де Граафа в День Камерона.

4 июня 1960 г.

Сегодня вечером я был в увольнении в Маскаре и зашел в бордель, носящий название бротель милитер контроле,или, сокращенно, БМК(бордель, контролируемый военными). Заведение не слишком вдохновляющее, и после того, как я познакомился с некоторыми здешними потаскушками, мой пыл быстро угас. Французы, надо признать, подошли к этому делу очень рационально. За каждым полком легиона закреплен определенный бордель, который следует за ним, когда полк отправляют на задание вглубь страны. При создании этой системы совершенно справедливо рассудили, что легионеры так или иначе будут посещать бордели, так пусть уж лучше посещают те, в которых женщины проходят медицинский осмотр и потому опасность подцепить заразу гораздо меньше.

Каждая женщина имеет свой номер, каждое посещение клиента и его имя регистрируются, так что если кто-то подхватит триппер, то установить источник будет нетрудно. Если легионер заразится в борделе, не относящемся к легиону, он получит в наказание восемь суток ареста, а если это произойдет в БМК,что легко проверить, то обойдется ему всего лишь серией инъекций. Однако многие находят, что в других борделях более высокий уровень обслуживания, и предпочитают отправиться в один из арабских кварталов. После этого, чтобы замести следы, они сразу же отправляются в военный бордель. Если окажется, что они что-либо подхватили, они сваливают вину на БМК,но девица, с которой они переспали, к этому моменту успевает заразить полдюжины других легионеров, а если это день получки, то и половину полка. Так что такая система тоже не дает стопроцентной гарантии.

В борделе есть бар, где царит непринужденная атмосфера. Можно зайти и посидеть в баре, заказав всего лишь выпивку и наблюдая за живым товаром. Бывает, конечно, что, проведя некоторое время у бара, посетитель снижает свои запросы и кидается в авантюру, на которую не решился бы в трезвом состоянии. Цены варьируют от одного фунта стерлингов за одноразовое обслуживание до пяти фунтов за ночь. Начинаю откладывать деньги.

6 июня 1960 г.

Хорошая новость: Вормсер сегодня ночью дезертировал. Большинство легионеров в нашей казарме вздохнули с облегчением. С Мальцем без его шефа справиться будет легче. Два-три человека, включая де Граафа, не прочь свести счеты со стариной Мальцем.

Спустя две недели

Время идет. Мы становимся крепче, тридцатимильная прогулка по холмам для нас теперь плевое дело. На марше наша колонна растягивается на несколько миль, и, когда поднимаешься на очередной холм, видишь бесконечную вереницу людей, которые бредут друг за другом, подобно цепочке муравьев, взбираются на гребень холма и спускаются в долину, превращаясь постепенно в точки, исчезающие вдали.

И стрелять мы навострились неплохо – не только днем, но и ночью. Мы знаем свое оружие и умеем с ним обращаться. Практики у нас было предостаточно. Мы провели на полигоне бессчетное количество часов и извели миллион пуль. Мы ходим туда ежедневно, стреляем с расстояния двухсот ярдов, и, если результаты неудовлетворительные, мы ползем к мишени, заклеиваем дырки в ней и повторяем все снова.

Сержанты не ослабляют давления. Бесконечные проверки, бесконечные чистки оружия и имущества, натирание полов и уборка туалетов, вслед за чем непременные наказания и дополнительная работа. Но мы начинаем походить на ту роту, которая была здесь до нас и произвела на нас большое впечатление в день нашего приезда. Наш взвод становится единой командой, хотя в личных отношениях все держатся по-прежнему довольно замкнуто. А в роте многие до сих пор остаются незнакомы друг с другом.

Де Грааф поквитался-таки сегодня с Мальцем. Не знаю, с чего у них началось, но неожиданно они стали орать друг на друга и сцепились. Остальные не вмешивались. Де Грааф невысокого роста, но плотно сложен, к тому же он чувствовал, что правда на его стороне. Он пнул Мальца в пах, тот повалился на колени, и де Грааф кончил дело ударом в челюсть. Не всем присутствующим это понравилось, однако никто не тронулся с места. Я поставил де Граафу пару кружек пива в нашем фойекак спортсмену, победившему в соревнованиях. Бедняга де Грааф признался мне, что очень тоскует по дому и хочет сбежать, однако не думаю, что он на это решится. Он сказал, что его родители написали мадам де Голль, попросив ее похлопотать о том, чтобы его отпустили. Пустой номер.

Крепелли в последнее время несколько поостыл и однажды даже разговорился и рассказал нам о своем доме. Его мать завела маленький бордель в Южной Италии. По его словам, дело это прибыльное, и он собирается в будущем прибрать его к рукам. Завидное наследство, что и говорить.

Лейтенант Отар уговаривает меня пойти добровольцем в один из парашютно-десантных полков. Но их постоянно кидают не только с самолетов, но и во всех остальных смыслах, и меня не тянет на героические поступки. Отару моя позиция не нравится, и боюсь, отказ обойдется мне боком.

24 июня 1960 г.

Нас подняли по тревоге. Два дня назад были сожжены дотла три французские фермы, и теперь наши взводы по очереди патрулируют окрестные холмы. Время от времени мы возвращаемся, чтобы поспать, но как-то так получается, что нас опять отправляют в дозор, прежде чем я успеваю уснуть.

В три часа ночи, когда мы собирались совершить очередной променад, Отар вызвал меня в кабинет дежурного и дал мне на подпись бланк заявления о принятии в парашютно-десантный полк. Я заартачился было, но, после того как он намекнул, что я просто боюсь (что было правдой), я сдался и подписал заявление. Все это меня не радует, так как я плохо переношу высоту. Нет справедливости в этом мире – или это только здесь так происходит?

Неделю спустя

Первый этап начальной подготовки позади. Были проведены экзамены, на которых проверялось все, что мы должны были выучить за прошедшие недели. Экзамены сдали. Иначе и не могло быть; это плохо отразилось бы на настроении сержантского состава. Теперь нас на несколько дней отправляют на побережье, чтобы проветрить наши мозги.

3 июля 1960 г.

Мы живем в лагере возле маленькой рыбацкой деревушки Сассель на берегу Средиземного моря. Эта деревушка – излюбленное место отдыха богатых французских колонистов, ле колон.Два года назад на Сассель напали феллахии убили семьдесят с лишним французов. Теперь рядом с деревней устроен лагерь Иностранного легиона, и французы считают, что могут провести здесь уик-энд в безопасности.

Наши палатки, растянувшиеся бесконечной линией на дюнах вдоль берега, – зрелище поистине уникальное. Жара несносная, у всех хроническое несварение желудка, полчища мух не дают ни минуты покоя, и тем не менее по сравнению с Маскарой все это вполне терпимо. За порядком следят уже не так строго, и поведение сержантов наводит на мысль, что они, возможно, все-таки тоже люди.

Пару раз я заходил по вечерам в деревню. Там чувствуешь себя почти как штатский. Что это значит, может понять лишь тот, кто провел несколько месяцев в легионе.

Я довольно близко сошелся с венгром по фамилии Д'Эглиз. Хороший парень. Более флегматичный, чем большинство его соотечественников, по преимуществу амбициозных и вспыльчивых, но вполне может постоять за себя, если его достанут.

Сегодня сидел несколько часов на береговых скалах, загорал и смотрел на море.

Вспомнил свое плавание в Южную Америку на корабле «Сент-Арванс», которое я предпринял, когда окончил школу и бредил морем. Я устроился помощником кока на камбуз и часто, сидя на палубе, чистил картошку и любовался вечным колыханием океана.

В Марселе я тоже смотрел однажды на море и пытался представить себе, что со мной будет через полгода.

И вот полгода прошло. Я всегда считал, что воображение у меня развито хорошо, – так говорил наш учитель истории. Мы оба ошибались.

Сейчас вечер, солнце село – как всегда, очень быстро. Большой оранжевый шар медленно опускается за горизонт, и вдруг – раз! – и нет его, и сразу наступает темнота. Слышнее становятся звуки, нарушающие тишину. Из палаток доносится отдаленное пение, сливающееся с плеском волн, гонимых морским бризом, который почему-то тоже становится заметен только после того, как солнце исчезает. Я люблю эти вечера: можно спокойно посидеть, погрузившись в свои мысли и вглядываясь в бесконечную черноту моря. А можно, наоборот, пошуметь с ребятами в фойе,распевая песни и попивая пиво.

Я играю в шахматы под руководством Д'Эглиза, настоящего гроссмейстера. Он повсюду таскает с собой маленькую шахматную доску и устраивается с ней прямо на песке, как только предоставляется такая возможность.

4 июля 1960 г.

Сегодня я подрался-таки с Отто Шмидтом. Он хотел пролезть без очереди за водой. Я полчаса простоял на изнуряющей жаре, а вода, похоже, кончалась. Мне не хватало только втиснувшегося передо мной Отто, чтобы терпение мое лопнуло. Это напоминало тот давний случай в поезде Париж-Марсель. Я развернул Отто лицом к себе и сильно ударил его в грудь, подставив сзади ногу, так что он шлепнулся на спину. К сожалению, я ударил его недостаточно сильно: он тут же вскочил и ринулся на меня, как разъяренный носорог. Он с размаху ударил меня, и мы, сцепившись, стали кататься по земле и молотить друг друга руками и ногами. Мне удалось взять в замок его бычью шею (было такое ощущение, будто я обнимаю бочонок с маслом), и я повис на ней мертвой хваткой, в то время как Отто катался и брыкался и колотил меня локтями по животу – типичная схватка мангуста и кобры. Я знал, что, если я отпущу ублюдка, мне конец, так что продолжал сжимать его шею, пока Отто не выдохся и его исполинские силы не стали ослабевать.

Вокруг нас собралась толпа, и, когда Шмидт затих, кто-то оттащил меня от него. В первый момент я испугался, потому что Отто лежал неподвижно с багровым лицом. Однако, после того как ему вылили на голову ведро столь драгоценной воды, он пришел в себя. Де Грааф тоже наблюдал эту сцену, и для него это был лучший момент за все время службы в легионе. Вечером мы отпраздновали это событие в фойе,подняв тост за то, чтобы типы, подобные Отто Шмидту и Мальцу, были осуждены на вечные муки. Надеюсь, теперь проблем с их стороны будет меньше. Единственное, что плохо, – я получил довольно глубокую рану на ноге, а все раны здесь, благодаря мухам, гноятся, так что в ближайшем будущем можно ожидать осложнения.

Десять дней спустя

Сассель утратила всю свою привлекательность – если вообще обладала таковой. Солнце жарит вовсю, мухи окончательно озверели, наша одежда и еда присыпаны песком. А ночи при этом холодные. Рана у меня на ноге гноится, и хотя фельдшер ежедневно поливает ее йодом, это не помогает.

Правда, не обошлось и без развлечений. Как-то ночью двое наших парней угнали в деревне катер и укатили на нем в сторону Марокко. Настоящее морское приключение! Но на восьмидесятой миле у них кончился бензин, так что им пришлось плыть до берега, где их засек патрульный вертолет, и в конце концов их задержали. Теперь их, по всей вероятности, отправят в штрафной батальон в Колом-Бешаре, в песках Сахары. Грустный конец веселой затеи.