Текст книги "Искушение для грешника (СИ)"
Автор книги: Саша Кей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 42. Летописное
Кисло смотрю на ба.
– Идем-идем, а то у тебя лицо, как будто у тебя в разгар заплыва весло отобрали.
Запиннав сумки в квартиру под бдительным присмотром Розы Моисеевны и добыв себе тапки, шлепаю к ба в допросную, пардон, на кухню.
Я ожидаю нравоучений, но она ставит чайник, достает свой шкалик, снимает тканевую салфетку в синенький цветочек с расстегая и подвигает ко мне поближе вазочку с конфетами. Судя по тому, что абрикосовое варенье не предлагается, разговор все-таки будет серьезный.
– Не нравится мне, как ты выглядишь, – начинает ба.
М-да.
Какое-то время мы просто пьем чай, я ковыряюсь в пироге, и бабушка шуршит фантиками. Сладкоежка я, походу, в нее.
– Прабабка моя, твоя прапрапра, – начинает трясти закромами Роза Моисеевна, – вчерашняя гимназистка, красавица Римма, замуж вышла рано. Ну как вышла. Сговорились родители ее с женихом, да и повенчали их быстренько. Он был старше ее, военный чин, а она – сопля семнадцатилетняя. Только через три года при переезде с одного места службы в другую губернию молодая жена сбежала с адъютантом. Стало быть, твоим прапрапрадедом. В общем жизнь у них как-то сладилась, хоть по тем временам и в грехе они жили, пока какой-то документ хитрый не выправили, да только все рвалась она между новой семьей да сыном, оставленным с мужем.
Я навостряю уши. Редко Роза Моисеевна рассказывает о прошлом семьи, только достает изредка старые фотографии на картонках.
– Лет десять они вместе прожили, а потом настали времена лихие. Сгинул адъютант Михалицкий. Не то сбежал за границу, не то порешили его. Бабка-то, конечно, надеялась, что второе. Осталось у нее двое детей от него, сын Алексей и дочь Антонина, моя бабка. Римма Иосифовна красоты с годами не растеряла, заприметили ее. За ее рыжие кудри разгорелась баталия: два солидных человека к ногам все бросали. Город от слухов на ушах стоял. Тут уж дело такое, пока репутацию не сгубили совсем к чертям, надо было выбирать. А то детей затравят, так хоть заступа будет. Совсем отказать она не могла. Там тоже длинная и захватывающая история. Роман написать можно. И выбрала бабка того, что поневзрачнее был, но понадежнее, да только второй – жгучий красавец с польскими корнями – ее выкрал по дороге на свадьбу. И решилась ее судьба, как решилась. Так и дожила она свои дни с Демидом Мельцажем. И поначалу все кумушки шушукались, что повезло ей дюже, да только он ходоком оказался. Ни одной юбки не пропускал. Намаялась она с ним и, не желая подобной судьбы своей дочери, отдала ее в самую строгую женскую гимназию, следила за ней коршуном.
Я пока не очень понимаю, куда клонит ба, но слушать интересно, да и от своих тревог отвлекает.
– Антонина, как на грех, была смазлива и смешлива, и ее на выпускном увидал курсантик из тех, что приглашены были в танцах составить компанию. Был красив, напорист и девку попортил. Поженили их. Любовь – все дела. Хорош был мерзавец, но были у него две страсти пагубные: стихосложение и курсистки. А в бомонде, где стихи ценились, курсистки не переводились. И вот на красавицу старше двадцати не посмотрит, а девицу-простушку молоденькую – кадрит. Герка, вон, той же породы. Тоже лет десять протянули вместе, потом разошлись. Тогда общество терпимее на это смотреть стало. Моя мама рассказывала, что под конец сошлась Антонина с тем, кого ей Римма в женихи с самого начала прочила: сыном ростовщика, он уже тогда вдовым был. Сечешь, к чему я веду?
– К тому, сколько козла не корми…
– Ну и к этому тоже, да… Так вот. И Римма, и Антонина бдели за мамкой, чтоб она хвостом не вертела, да выбор сделала правильный, чтоб и по сердцу, и по расчету. Характера особого Анна не имела, поэтому думалось, что и не испортит она себе женской судьбы из-за дурного легкомыслия. В техникуме уже все случилось. Сцепились двое, победил самый дикий. Отец мой. Ничего плохого мамка не рассказывала, да, гусарствовать любил, как я понимаю, и до женского пола охоч. Знал, что бровью поведет и за ним побегут. Но семья была главным, и мать терпела. Да вот, когда война нагрянула и его мобилизовали, вестей от него не приходило. Думала Анна, что на фронте погиб. А он вернулся через десять лет после окончания войны. До Германии дошел, там его раненого выходила немка, и он с ней на пять годков остался, не в ус не дуя, как там жена одна детей тащит, жива ли… А по дороге обратно домой еще и в Краснодаре задержался, заимев там семью. До сих пор не понимаю, чего ж он назад-то приполз. Для мамы, когда она узнала, удар был страшный, но в хозяйстве без мужика было сложнее, чем с мужиком-мудаком. Пустила.
Во все глаза смотрю на бабушку, и чай остыл уже, а я слушаю.
Контуры бабушкиного тонкого намека проступают уже яснее.
– Ну и у меня все сложилось не сразу, про это-то ты уже знаешь.
Черт! А я-то думала, что сейчас она наконец расскажет про первого мужа.
– Ты меня поняла? – уточняет Роза Моисеевна.
– Я только поняла, что хочу посмотреть на твой паспорт. Сдается мне, тебе ни фига не семьдесят. Покажи, – с горящими глазами я смотрю на ба. У нее даже вытягивается лицо.
Но бабушка берет себя в руки.
– Я к тому, балда ты стоеросовая, что все эти красавчики-жеребчики норовистые да страстные нашей сестре добра не принесут. Я, когда двоих сыновей родила, перекрестилась. Да и на тебя потом смотрела, радовалась. Ты мальчиками-то не больно увлекалась. А сейчас вот попала как кур во щи. Знаю я таких, как твой Тихуил. Мне в бинокль прям сразу бросилось.
– Спасся твой куренок, – качаю головой.
– За платьем все еще идем, или ты в растрепанных чувствах?
– В растрёпанных, но идем. Выбор я свой сделала, а душа успокоится, – говорю я. – Не придется тебе перед бабой Фаей краснеть.
– Тю, Фая сама по молодости такое отмочила, что не ей рот раскрывать, – смеется бабушка Роза, и мне даже становится завидно: люди интереснее, что ли, жили, а сейчас одна рутина и безнадега. – Детка, если Марк не к душе, то одно дело, а если взбаламутил тебя залетный орел без всяких обязательств, это другое. Но как бы то ни было, я на твоей стороне.
– Да все уж. Решено, Тихуилы больше не проявятся.
– Вот и чудненько. А теперь пойди и сними с себя чужие шмотки. И выспись, а то вид у тебя плачевный. Ты завтра-то как? Работаешь?
– Из дома, – поскрипев мозгами, припоминаю я. – Только обработка фотографий. И послезавтра только разослать людям на почту ссылку, чтоб скачали, да в отдел маркетинга отправить новые снимки видов.
– Ну, значит, на послезавтра и планируем свадебный марш, – кивает ба.
Захватив столько конфет, сколько в руках поместилось, возвращаюсь к себе.
Взгляд падает на мобильник, лежащий на подзеркальной полочке в прихожей.
Точно. Я же пообещала Марку, что перезвоню.
Почему-то показалось кощунственным звонить ему, когда на мне одежда Раевского. И вообще меня обуяло не просто раскаяние, а настоящий жгучий стыд. Отправив в стирку Олеговские тряпки, я завариваю кофе, забираюсь в горячую ванну и звоню.
Марк трубку берет сразу, правда, мне кажется, что голос у него какой-то странный. Он вроде и шутит много, как обычно, но веселье немного неестественное. Мы мило болтаем, Марк делится, как попал впросак перед коллегой, но, слава богу, все мирно разрешилось. Под конец он скомкивает рассказ и спрашивает, как у меня дела, и я признаюсь, что свалилась в пруд.
Думала, он посмеется надо мной, но у него появляется столько вины в голосе за то, что он далеко, будто это Марк меня столкнул.
– Давай я приеду в четверг, мы с тобой вместе побудем, а в пятницу я тебя дождусь, и вернемся вдвоем, – предлагаю ему искупить ее.
Судя по тому, как он мнется, стажировка проходит нервнее и напряжённее, и я перевожу все в шутку. Марк явно не в своей тарелке, только не очень понятно по какой причине. Не из-за того же, что не может за ручку меня подержать.
Разговор сходит на бессмысленный обмен нежностями, звучащими как-то виновато с обеих сторон и потому рождающими только неловкость. Заканчиваем на том, что Марк все-таки приедет в пятницу в ночь или в субботу рано утром. Тогда и увидимся. Обещаю его дождаться.
Выбравшись из ванны, я понимаю, что меня колбасит.
Опять поднимается температура, и вообще мне паршиво.
Я никак не могу перестать жрать себя поедом за произошедшее на даче.
За то, что я это допустила.
И непоправимого не произошло, но неужели я такая… Поманил меня Раевский, как тот дед-курсант, и я растаяла? От Лисянского же смогла отпихаться…
Даже думаю, что это у меня не простуда, а психосоматика. Так я себя наказываю за плохое поведение.
Побродив по пустой квартире, принимаю волевое решение ложиться спать, чтоб не думалось. Измотанный стрессом организм практически сразу начинает погружаться в липкое забытье. Уже сквозь тягучую дрему слышу, что мне приходят сообщения.
Завтра. Все завтра. Разве может там быть что-то важнее сна?
А утром оказывается, что может.
Глава 43. Сплошная непруха
Проснувшись, я не сразу хватаюсь за телефон. Тело немного ломает, но мозги вроде светлые, поэтому я сначала принимаю душ, варю себе кофе и только потом вспоминаю, что вчера меня кто-то домогался.
Оказывается, взывала к моей помощи Кате Архипова, подруга со времён педагогического, учившаяся на ИнЯзе.
«Краснов – ублюдок! Я от него ушла. Приезжай на мою квартиру».
Ох ты ж, ёпть! Катьке сто пудов хреново, а спокойненько себе дрыхну, когда ей нужна поддержка.
Я тут же ей набираю, ожидая услышать мёртвый голос убитой горем подруги, но Архипова звучит скорее зло. Кратко описав, мерзостною картину адюльтера, которую она вчера застала дома, вернувшись немного раньше, она буднично сообщает, что сейчас на работе, но вечером будет рада, если я помогу ей погенералить бабушкину квартиру, которая теперь снова становится её домом. Я испытываю такой шок, будто это мне изменили.
Естественно, я сообщаю, что готова оказать посильную помощь. На этом разговор Катюха сворачивает, оставляя у меня двоякое ощущение.
С одной стороны, я поражена спокойствием Кати и даже её хладнокровием. Не знаю, могла бы я как ни в чём не бывало плодотворно вкалывать в такой ситуации. Мне как-то ближе всегда была позиция Аргентины, где при разбитом сердце вполне могут выписать больничный. Но, может, это я такая впечатлительная, типа творческая личность?
Возможно, там были какие-то проблемы, о которых я не в курсе. Катя не очень распространялась о своей совместной жизни с Красновым. Она из тех, кто фасад всегда держит нарядным. А что уж там за ним на самом деле, никто не знает.
В любом случае, Катька не убивается, и это хорошо.
С другой стороны, меня ещё больше грызет чувство вины, потому что я сама чуть не стала причиной боли близкого человека.
И это несмотря на то, что мне и самой пришлось пережить предательство Лисянского. Возможно, за давностью лет все эмоции и притупились, но при виде Игоря бешусь я всерьёз до сих пор.
С такими мыслями я усаживаюсь за обработку фотографий и пашу не разгибаясь, чтобы ни о чём таком больше не думать. А когда заканчиваю, первым делом звоню Марку. Больше не хочу, чтобы он чувствовал себя забытым.
К сожалению, мой порыв встречается обстоятельствами прохладно. Марк не отвечает, и у него включается автоответчик. Что ж, у меня ничего срочного, а сюсюкаться под запись как-то глупо, поэтому я сдаюсь и собираюсь к Архиповой.
Когда я приезжаю, Катя уже сделала львиную долю работы, и мне остаётся только помогать ей таскать хлам на помойку. И если в начале я полна энтузиазма, то каждая следующая ходка дается мне все труднее. Чем дальше, тем хреновее я себя чувствую: на глаза давит, болит голова, тело ломит нос закладывает, несмотря на респиратор, который мне вручает Катюха, чтобы я не погибла от пыли.
– Ты выглядишь ужасно, – разглядывая меня, констатирует она, когда мы заканчиваем свою благородный труд.
Отмахиваюсь:
– Это, наверное, последствия купания в пруду.
Архипова вылупляется, будут у меня две головы.
– Идиотка! Тебе надо дома отлёживаться! Какого хрена ты припёрлась?
Ну не объяснять же, что из чувства вины.
– Да ладно, – блею я. – Утром все уже было нормально…
Катя закатывает глаза.
– Отсыпьте полоумной кто-нибудь мозгов.
Она щупает мой лоб и цветисто матерится.
Я даже заслушиваюсь. ИнЯзовцы дружили с филологами, и поэтому ругается Катя почти также виртуозно, как ба.
– Тебя в таком состоянии даже в такси сажать страшно, – волнуется подруга.
А я почему-то вспоминаю, как не нравилась Раевскому мысль отпускать меня с таксистом. Со всем видать плохая. Не о том думаю.
– Так. Звони Герману Александровичу. Пусть он тебя заберёт, – приказывает Катя.
– У него там бабцовые войны, занят он, – ворчу я, вспомнив как эти кошачьи драки называет Роза Моисеевна. Если рифмовать, то наиболее подходящая рифма будет «звёздные». Впрочем, при Кате можно не церемониться. Она с дядей знакома и имеет неплохое представление о нем. Герман Александрович рад был бы порезвиться с студентками из Педа, но пока я там училась, боялся затащить в койку кого-нибудь из моих подруг. Но идея Кати кажется мне привлекательной.
– Ничего, немножко отвлечётся. Он же не координирует движение войск. А, – машет она рукой. – С кем я вообще разговариваю? Давай телефон, я сама.
Сидя на табуретке и привалившись к стене, я слушаю, как Катя звонит дяде Гере. Вот только что я слышала её «Добрый вечер, Герман Александрович», а вот я моргаю, и надо мной уже склоняется хмурое бородатое лицо.
– Подкидыш, ты с нами?
– Я ей даже Анальгин не могу дать. А у неё температура. Народными средствами я не рискнула воспользоваться.
С благодарностью смотрю на неё слезящимися глазами: народных методов с меня хватит.
Катя помогает мне обуться и накинуть пальто. Дядя приобнимает меня покрепче, потому что идти я могу, но у меня слегка кружится голова, и меня ведёт в сторону. Как старушку, он буксирует меня к машине. Дорога до дома проходит, как в тумане.
Очухиваюсь уже у себя, лежащей на диване в гостиной. Под толстым одеялом я всё ещё одета, но, что радует, без пальто и ботинок, хотя все равно взмокла. Рядом на журнальном столике стоит графин с морсом, который придавливает длинную записку. В ней и ба, и дядя Гера не поленились написать мне ценные указания, читая которые, я отчётливо понимаю, что меня считают сферической дурой в вакууме.
Ну отвыкла я болеть, что ж так изгаляться-то!
За окном уже светлеет, стало быть, скоро восемь, но я, пожалуй, ещё не посплю. И даже в спальню не пойду. Тут, в старом диване, есть удобная просиженная ямка, куда можно технично сложить грудь, и становится совсем хорошо.
Тянусь к морсу, наливаю и, вздрогнув от неожиданности, тут же обливаюсь розовой ягодной жижей. Тьфу! Это мобильник, поставленный на беззвучку, жужжит и елозит по стеклянной поверхности стола.
Кряхтя, подцепляю его. Хм, незнакомый номер.
– Алло, – сиплю я. Ого, вот это у меня голосок.
– Эля? – растерянно вопрошают на том конце. Ничего удивительно, в этом перепившем грузине я и сама бы себя не признала.
– Да, кто это? – на особую вежливость у меня сейчас сил нет.
– Это Карина Смолина. Я рано, наверное…
– Всё нормально, – хриплю, припомнив хрупкую и загадочную невесту Лютаева. – Говорите.
– Хотела уточнить, когда будут готовые снимки детей? Меня родители уже замучили. Мне бы им сроки назвать.
Прикидываю, что детей было не так уж много. Да и на домашнем карантине, который мне прописали родственники, мне все равно делать будет нечего.
– Карина, я немного не в форме…
Тут до меня доходит, как это звучит вкупе с моим голосом, и исправляюсь:
– Я заболела. Думаю, через пару дней можно будет забрать.
– Ой, – волнуется Карина. – Извините за беспокойство! Поправляйтесь, пожалуйста! Конечно, мы подождём!
Какая все-таки милая девочка.
Раз уж меня разбудили, хочу набрать Марка, спохватываюсь, что в Москве ещё совсем рано. Повалявшись, опять проваливаю сон.
Когда в обед меня будит ба, первая мысль: «Это какой-то кошмар! Сколько ж можно спать?»
А вторая мысль: «Это еще что?»
Я пялюсь на огромную корзину с фруктами, стоящую на журнальном столике там, где должно быть пятно от морса.
– Это дядя Гера озаботился гуманитарной помощью? – недоверчиво спрашиваю я бабушку, которая читает в кресле газету.
– Нет, курьер принес. Это и еще доставку еды из ресторана, – оскорбленно фыркает она. – Я сначала подумала, что это от Марка…
Я качаю головой. Жених не в курсе моего бедственного положения, зато знает, что у меня есть ба, и от голода я точно не помру. Только один человек считает меня безрукой поварихой, но он обещал больше не появляться в моей жизни.
– … но увидела из окна сомнительную машину, – продолжает Роза Моисеевна.
– Сомнительную? – не понимаю я. Машины бывают сомнительными?
– Еще какую, я за биноклем сходила даже. Большая черная тачка, как вы ее называете, джипяра. Почти час торчала под окнами, изредка покурить выходил громила. Морда такая наглая. Глаза б мои не видели! Жеребчик! – ворчит ба подозрительно одобрительным тоном.
Морда наглая. Сердечко мое дурное ёкает.
Глава 44. Предгрозовое
Утро среды начинается с осознания, что симптомов простуды больше нет.
Вчера ба, хлопоча вокруг меня, заставляет меня многом задуматься.
Брезгливо убирая доставленную еду в холодильник и подсовываем мне бульончики, она выводит меня на разговор.
– Ба, да нормальная это еда. Хороший ресторан, и видишь – всё лёгкое, диетическое.
Роза Моисеевна ревниво следит за тем, как я возюкаю ложкой в её витаминном супчике. По моим ощущениям, у него привкус, как у снадобья бабушки Раевского. Что они туда кладут?
Строго говоря, есть не тянет, но и оставаться наедине со своими мыслями мне тоже не хочется.
– Ба, а ты мужа любила? – спрашиваю я.
Она зыркает на меня, но, помолчав, отвечает:
– Обоих.
– Как же ты смогла уйти от первого? – поражаюсь я. – Разве возможно выбрать? Или одного ты тогда уже разлюбила?
Бабушкина рука тянется к шкафчику, но тут Роза Моисеевна вспоминает, что я в доме «травы» не держу, и чертыхается.
– Одна была бы, может, и не решилась бы уйти, но детям нужен отец. Пусть не родной, но настоящий, – туманно отвечает она, и я понимаю, что откровений по поводу деда Александра я опять не услышу.
Ба качает головой своим каким-то мыслям, и бриллиантовые серёжки в ее ушах лукавого посверкивают. С детства люблю на них смотреть. Они у бабушки самые любимые.
– Он подарил, – перехватив мой взгляд, усмехается ба печально, но как-то светло.
И я принимаю, что лучше не бередить старые раны.
– С чего вопрос? сомнения берут?
– Да, – киваю. – Но я слышала перед свадьбой – это нормально.
– Как сказать. Счастливые да влюблённые не больно-то рассуждают. А вот ты постоянно лоб морщишь.
– Виноватой себя чувствую, – признаюсь я.
– Не казнись, – пожимает ба плечами. – Сделанного не воротишь. Отпусти, как отпустила его.
Бабушка уже ушла, а я все мусолю в голове ее слова. Простые, но такие мудрые.
И, хорошенько всё взвесив, обещаю себе, что больше такого никогда не повторится. Даже разрешаю себе поплакать.
Жальче всего было прощаться с теми сильными эмоциями, которые вызывает во мне Олег, даже с негативными, они словно раскрашивают мою жизнь. Это так приятно – чувствовать себя живой.
А наплакавшись, я себя простила.
И вот сейчас, потягиваясь на диване, прихожу к мысли, что хочу в душ, хочу кофе и ограбить холодильник на всё, что в нём найду.
Ба заглядывает в гостиную.
– Совсем другое дело, – отмечает она мою улыбку. – Так и знала, что это у тебя было нервное. Там Марк звонил. Я сказала, что будить не стану. Ты сама потом перезвонишь.
– Ага, – стекаю я своего лет лежбища. – Но сначала завтрак и душ. Ну то есть, наоборот.
Ба испаряется звенеть посудой на кухне.
Как хорошо, что она у меня есть!
За завтраком вырисовывается план дня: я быстро раскидываю готовые проекты по заказчикам, и после этого морально готова отправиться за платьем.
– А сдюжишь? – недоверчиво щурится Роза Моисеевна.
– Начнём с «Паруса», – прикинув, предлагаю я. – Большая часть свадебных салонов всё равно в этом ТЦ, так что посмотрим много в одном месте, и мотаться не придётся.
Ба принимает моё решение, сокрушаясь, что Фаечка сегодня никак не может, чем вызывает у меня прилив, хорошего настроения.
Конечно, обычно невеста выбирает платье вместе с подругами или хотя бы с мамой, но моя мать канет в неизвестность ещё на подступах к «Парусу» где-то в районе краеведческого музея. А звать с собой Катю – мне кажется сейчас не самой удачной идеей. Даже, если она спокойно переживает разрыв с Красновым, думаю, свадебные финтифлюшки будут её нехило триггерить.
Ба же как-то упоминала, что ей самой ни разу не довелось надеть нормальное свадебное платье. Полагаю, именно поэтому она так страстно рвется в салон, так ба воплощает свои женские мечты, сначала за мамин счет, теперь вот вместе со мной. Что ж, не самый плохой компаньон. Главное, что у неё есть вкус и чувства юмора.
Звоню Марку, чтобы порадовать его тем, что всё-таки приступаю к подготовке, но абонент не абонент.
Мне уже откровенно не по себе, что наше с ним общение так кардинально сократилось. Но ещё больше мне не нравится, что меня это вроде как не беспокоит. То есть я волнуюсь, но потому что знаю, что должна волноваться.
Перебравшись в рабочую зону в спальне, доделываю и рассылаю готовые фотографии, заодно разбирая почту и сообщения, среди которых я нахожу одно милое от Карины.
Она ещё раз извиняется за беспокойство, желает мне выздоровления и пишет, что фотки подождут. Однако, Карина просит заказать несколько печатных снимков для того, чтобы повесить их на стенах в студии.
Нет вопросов. Таким пусечным клиентам, как Смолина, язык не повернется отказать.
А вот следующее сообщение меня подбешивает.
Рука тянется удалить номер Лисянского из телефона. Только ведь это делу не поможет. Надо мой телефон стереть в его мобильнике, чтобы наступила спокойная жизнь.
«Эля, мне кажется, ты про меня забыла. А зря. Вечером заеду».
Ну вот, что ему неймётся? Раздражаюсь я. Можно подумать, ему некому вдуть!
В эти его романтические порывы, связанные с ботаническим садом, верится, откровенно говоря, с трудом.
Красавчик! Жди его! Заедет он!
Ха!
Пускай приезжает. А мы с ба после забега по салонам зайдём в кофейню. А может, и в кино.
Покукует, поцелую дверной замок, и авось до него дойдёт, что ему не рады.
Тоже мне, грозный покоритель монашек.
Тогда погода к нам благосклонна, и мы с ба прогуливаемся до «Паруса» пешком с большим удовольствием. Я даже заряжаюсь энергией, которой, впрочем, по факту хватает ненадолго. Одно дело мерить платье летом, когда скинул сарафанчик, и ты готов наряжаться, и совсем другое дело – в октябре.
Уже на втором отделе я выдыхаюсь и поскуливаю.
Ба копается в каталогах, и я получаю небольшую передышку.
– Видела, какой? – шушукается две девушки-консультанта. – Я б дала.
Уши мгновенно начинают прислушиваться. Что-то там за самэц?
– Я бы тоже. Во всех позах. Чего он тут забыл?
– Небось, костюм свадебный выбирает, – со вздохом, полным сожаления, предполагает первая. – Повезло кому-то…
– Да ну, нафиг! – не верит вторая. – Такие кобелируют до самой пенсии. У них по пять любовницы, и все сыты.
– Ну вот, почему так? Как элитный экземпляр, так либо чужой, либо кобель?
– Ты задницу его видела? – смеётся другая. – Круглая, аж укусить хочется! Бицуха, как моё бедро. Спереди навес – я аж ноги свела, так моя писька сладко сжалась, когда я представила его без штанов. И в глазах блядинка. Как такое может не иметь баб? Да никак! Да то, что он их дерёт в очередь, это акт человеколюбия и самопожертвования!
– Ну не знаю, я бы, наверное, от ревности померла. И вроде не смазливый, но такой… Прям ух! И кобель!
С ума сойти. Они уже мужика приговорили. За то, что в салон только заглянул.
– У моего стоит только по праздникам. Государственным. И я бы не раздумывала, если бы он не подумал задрал. Бабник он там, или нет.
– Я не так такая, как ты…
– Да ладно, не такая. Видела я куда ты глазюками своими голодными пялилась.
– Всё равно… Ты вот говоришь «блядинка», а мне показалось, глаза грустные.
– Ну да, – хмыкает напарница. – Грустная блядинка – смерть для бабьего сердце. Завязывай таких мужиков романтизировать, а то тебя так и будут матросить…
Девчонки ещё продолжают чесать языками от скуки, но больше ничего пикантного не говорят, и я отправляюсь в примерочную.
О! – слышу я, стоит мне раздеться. – Опять заглянул!
Блин, как мне любопытно, но бежать в торговый зал одних трусах с развевающимися сиськами как-то не комильфо. Потому я так и не смогла полюбоваться на тот самый элитный экземпляр. Может, еще зайдет?
Но сколько я ещё не торчу в этом отделе, больше загадочный бык-производитель не появляется, к острому сожаления девчонок и моему тоже.
Истощив все физические ресурсы, я предлагаю бабушке на этом этапе уйти в завязку до завтрашнего дня, а сейчас посетить кафе. Она к моему удивлению отказывается. Почти весь день Роза Моисеевна с кем-то таинственно переговаривается по телефону. Пару раз я слышу что-то вроде «Герочка», но беседы явно не с дядей.
Уж не знаю, что там за махинация, дядю мне, конечно, жалко, но вставать на пути у бабушки Розы я не рискну.
Так что дождавшись, когда я сдамся, угнетенная тем, что мне не так ничего и не нравится, ба отчаливает на встречу с очередной подругой, имя которой мне ни о чём не говорит. Так что, даже предупредить Германа Александровича, откуда ему стоит ждать опасности, я не могу.
Ну ладно, ещё не темно даже. Катька тут рядом работает, скоро освободится, дождусь ее в кофейне на первом этаже. Посидим, потреплемся.
На подходе к кофе, вокруг которого витает аромат свежесваренного кофе, сквозь стеклянные двери я присматриваю себе свободный столик и предвкушаю, как сделаю глоток капучино и откушу свежий круассан. Всей душой я стремлюсь к вратам рая. Сегодня заслужила. Да и платье ещё не куплено. Сожру, пожалуй, два круассана.
Но в последний момент между мной и моими мечтами вырастает препятствие. Вход в кофейню мне перекрывает массивная мужская фигура, и даже прежде, чем я заглядываю в глаза с грустной блядинкой, меня окутывает знакомый мужской запах, заставляя сердце биться в два раза быстрее.
Так нечестно! Он обещал!
