Текст книги "Право на месть"

Автор книги: Сара Пинбороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

В «Коста кофе» захожу в кабинку туалета для людей с ограниченными возможностями, там есть зеркало и раковина, и действую быстро. Закончив, даже сама себя узнать не могу. Я выгляжу моложе, что меня удивляет. Максимум на тридцать. Густой карандаш по краям глаз, темных и сердитых. Мои губы – темно-фиолетовые сполохи, ногти черные. Волос почти не осталось, короткая стрижка с боков с короткими розовыми и голубыми полосами посредине, кончающимися узким хвостиком. Брюки великоваты, они мешком висят на бедрах, подчеркивая юный вид. Я похудела, и полоска живота, обнажающаяся во время ходьбы, плоская и подтянутая.

Я оставляю себе косметику, краску, машинку и лак для ногтей, но свою прежнюю одежду засовываю в санитарный бачок, смываю в раковину все остатки подстриженных волос. Выходя, я чувствую, что походка у меня стала другой. Я выставляю вперед бедра, плечи у меня распрямились. С такой женщиной шутки плохи. Эта женщина всегда настоит на своем. Она тверда как камень. Она – моя тень, и я это знаю. Она – та, кем могла бы стать Шарлотта.

Час или около того спустя я на небольшой станции обслуживания у дороги. Еще светло, но на небе уже появляется серая нотка. Я хожу вдоль ряда грузовиков на парковке, пока не нахожу один с водителем. Он читает газету, прихлебывая из бутылки, на щитке приборов у него обертки от «Бургер кинг». Все очень традиционно. Я стучу в дверь, улыбаюсь, он опускает окно, высовывается.

– Вы наверняка же едете в сторону Калторпа? – спрашиваю я. – Калторпа или Ашминстера? – Они оба близко от дома. Из того и другого я на автобусе смогу доехать до Эллестона меньше чем за час.

– Я еду в Манчестер, – говорит он. – Так что еду я в том направлении, но я встал на ночевку. Свои часы накрутил. Извини, детка, но я тронусь только часа в четыре утра.

Не сказать, что он неприятен на вид. Мне встречались и похуже. Я не даю себе времени подумать, что делаю, – пожимаю плечами и улыбаюсь.

– Я могу и подождать.

Никто не станет меня искать в припаркованном на ночевку грузовике. Здесь я буду в безопасности.

Он долго смотрит на меня.

– Как тебя зовут, детка?

Его тон изменился. Немного нервный, но и лукавый. Он чувствует возможность. Ситуация, о каких он, вероятно, только читал в порножурналах.

– Лили, – отвечаю я.

Имя приходит с потолка и никак не совпадает с моим диким видом, но по той же причине и подходит к нему. Лили – милая девочка из хорошей семьи, против которой она учинила бунт и так и не вернулась обратно. Ее история сплетается в моей голове, а его глаза обшаривают меня, и я вижу, как подпрыгивает его кадык, когда он сглатывает слюну.

– Меня зовут Фил.

Он открывает дверь и затаскивает меня внутрь. Я с облегчением отмечаю, что от него пахнет чистотой, как и от салона. Ни запаха сигаретного дыма, ни застоялого винного. Только кожа и дезодорант. Могло быть и хуже. Могло быть гораздо хуже.

– Мне нужно соснуть. – Он кивает назад – там сиденье укрыто одеялом. – Чем скорее я высплюсь, тем раньше мы уедем. Если по-честному, так я обычно дрочу перед сном, но… – Он издает смешок, словно отпустил шутку, но глаза у него слезливо-нервные.

– Так или иначе, я должна буду заплатить за поездку, – говорю я, понимая, что это речь шлюхи из дешевого порнофильма, но, надеюсь, он от этого кончит скорее. У него избыточный вес, средний возраст, и я не думаю, что он часто занимается этим со своей женой. Даже если у него откроется второе дыхание, я смогу сделать так, что он кончит в одну минуту. Я думаю как Шарлотта. У меня теперь не остается выбора – только быть Шарлоттой Невилл. Моим прежним «я». Мне необходима вся ее злость. Вся ее сила. Я нужна Аве, и я ее не подведу.

«Я – Шарлотта Невилл, – думаю я, протягивая руку к пряжке пояса под его выступающим брюхом. – Я делала кое-что и похуже. Сделаю и это».

44

ДО

1989

Май, у Кейти короткие каникулы, но это ничего не значит для Шарлотты. Она теперь почти не ходит в школу, и никому до этого нет дела. Ни одному из учителей не нужна в школе Шарлотта Невилл. Она все ломает. Она бранится. Колотит других ребят. Она неуправляема. И становится только хуже. Малыши боятся ее. Ее злость похожа на ухмыляющегося волка, пожирает детские страхи, чтобы убить собственный. Большой и страшный Серый Волк. Маленькая Красная Шапочка.

– Шарлотта? Ты слушаешь? – Кейти ходит кругами по пустой загаженной комнате, поднимая облачка пыли своими шагами. – Вся кожа у него была серая и какая-то дряблая. Он словно был пустой. Я могла бы целый день на него смотреть.

Они в одном из приговоренных домов на Кумз-стрит. Жадные лапы муниципальных властей вытащили все ценное, и теперь дом стоит, забытый, пока не появятся бульдозеры, чтобы его снести, что вряд ли случится скоро, как не устает повторять соседка миссис Копел.

– Серый, – снова говорит Кейти, растирая пыль пальцами. – Как вот это.

Дедушка Кейти умер, она всего два дня как вернулась с похорон и теперь все время рассказывает об этом, и очень кстати, потому что иначе полились бы слова изо рта Шарлотты.

– Гадость, – говорит она, когда Кейти садится рядом. Они сидят на курточке Шарлотты, чтобы не испачкалось платье Кейти, но спинами прижимаются к стене, и Шарлотта делает заметку на память в своей тупой, гудящей голове: отряхнуть одежду Кейти, прежде чем они разойдутся по домам. Ей бы не хотелось, чтобы у Кейти были неприятности, потому что это означало бы, что они не смогут больше встречаться, а сейчас Кейти – единственное, что не дает ей пуститься во все тяжкие.

– Да, но чудесная гадость.

Шарлотта никогда не видела покойников, но ей как бы хочется посмотреть. Она жалеет, что не видела покойника вместе с Кейти.

– Он пахнул?

Этот дом пахнет сыростью и гнилью, хотя день теплый и солнечный.

– Нет, во всяком случае, плохо не пахнул. Как-то химически, может быть. Как в школьной научной лаборатории.

Шарлотта понятия не имеет, как пахнет в лаборатории, но она согласно кивает.

– Маме, конечно, от всего от этого стало хуже. – Кейти испускает театральный вздох. – Доктор Чеймберс дал ей какие-то таблетки от нервов, но они ей ничуть не помогают.

Шарлотта не хочет думать о таблетках и наклоняется ближе к изящной, красивой Кейти, такой сильной внутри, она упивается ее лирическим голосом.

– Мама одержима смертью. Она думает, я этого не замечаю, потому что они все думают обо мне как о простушке, но это слишком очевидно. Папа говорит: это скорбь, но я не понимаю, почему она так грустна. Он ведь все равно был старый, и у нее теперь есть неплохой дом на побережье. Но она видит это иначе, это очевидно. Когда мы вернулись домой, она так выдраила ступеньки нашей лестницы – чтобы отвлечься, как папа сказал, – что поскользнулась на них! Она, говорит, чуть шею себе не сломала! – Кейти звонко смеется, но в ее смехе есть нотка яда. Кейти ненавидит мать. Она и отца ненавидит, но мать – сильнее. – Она тогда, конечно, взяла наждачную бумагу и затерла полировку, заволновалась, что я упаду. Стала бы я падать! Она заставляет меня принимать витамины. Чтобы я не болела. Правда, Шарлотта, она мне дышать не дает. Папа из кожи вон лезет, чтобы ее вразумить, но она и им управляет. Ему, по крайней мере, нужно ходить на работу. Слава богу, от таблеток ей хочется спать, и я могу выходить из дома и встречаться с тобой.

Она улыбается такой милой и свежей улыбкой, и Шарлотта цепляется за нее.

– Я ей подложила одну в кофе, – говорит Кейти проказливым тоном. – А она одну уже приняла. Теперь сто лет не проснется.

– Может, ей стоит отправиться на вечный сон, – бормочет Шарлотта. Так ли уж плохо это будет? Уснуть навсегда?

– Да! – Кейти вскакивает на ноги. – Может, и стоит! Что мы будем делать тогда? Мы убежим?

Все их игры и фантазии начинаются с побега – «уедем, детка», – с того, кем они будут и что будут делать, и Шарлотта вскакивает, невзирая на усталость, невзирая на снедающую ее ярость, несмотря на слезы, скрывающиеся в ней и грозящие стать ее унижением.

– Бонни и Клайд! – кричит она. – Мы будем грабить банки и говенных людишек! Мы станем легендой!

Она уже чувствует себя лучше, купаясь в лучах восхищения Кейти. Подруга считает ее неукротимой, сумасшедшей и свободной. Кейти считает ее Серым Волком, терроризирующим район. Большим злым волком.

– Я буду Бонни, а ты моим красивым Клайдом. – Кейти делает вид, что одной ладонью обмахивает себя, словно веером, а другой достает с бедра невидимый пистолет. – Мы будем неразделимы, и люди станут завидовать нашей любви. – Кейти наклоняется и целует Шарлотту в рот, ее губы такие мягкие, что лицо у Шарлотты загорается и кривится, и она опасается, что слезы хлынут у нее из глаз. Она вытаскивает сигарету из нагрудного кармана, закуривает, пытаясь сдержать дрожь в губах.

– Шарлотта? – спрашивает озабоченным голосом Кейти. – Что такое? Что-то случилось?

– Да все то же говно с Даниелем, – качает головой Шарлотта. – Обычное. Семья. Ничего такого, о чем бы я хотела думать.

– Мне ты можешь говорить все.

Кейти берет лицо Шарлотты обеими руками, не с нежностью, как девочка, а с силой.

– Я знаю. – Но она не может ей рассказать. Кейти – не ее сверхзаботливая мамочка. И Шарлотта просто вырывается из рук Кейти, позволяет сигарете повиснуть на губе и становится в позу, типичную, как ей кажется, для гангстеров. – Пойдем на дело, Бонни! В городе есть банчок, надо его грабануть! – Она шевелит бровью и протягивает руку, а Кейти смеется, хлопает в ладоши и подпрыгивает, подпрыгивает. У нее всегда избыток энергии, которая подпитывает Шарлотту, чуть ли не улучшает ей настроение.

Они выбираются из дома на солнечный свет и бегут, взявшись за руки по пустырю. Банком будет дурацкий магазин миссис Джексон, а их золотыми слитками – конфеты и лимонад, которые украдет Шарлотта. Да-да, она страшный Серый Волк. Она не хочет вспоминать вчерашний вечер. Она хочет бежать так быстро, чтобы прошлое не могло за ней угнаться.

Глупый Даниель. Во всем виноват этот маленький говнюк. Она это чувствует, воспоминание об этом преследует ее, как горячее дыхание на шее. Она бежит быстрее, но ей никогда не хватит скорости.

– Даниель болен, – говорит мать, стоя в дверях ее спальни. – Мне нужно остаться дома.

– Да ничего с ним не случилось! – рычит Шарлотта, не поднимая взгляда. – Только что с ним все было в порядке. И сейчас в порядке.

Это не совсем так, и она знает, что не совсем так. Он был тихий и бледный, не донимал ее просьбами поиграть с ним, когда она вернулась домой. Сидел в углу с Кроликом Питером, сосал его ухо. Она чувствует, как какой-то узелок завязывается в ее нутре. Не любви. Она не может любить Даниеля. Для нее все стало только хуже после его появления, но что-то грызет ее там. – Я за ним присмотрю, пока ты будешь работать.

Мать качает головой. Она всегда становится такой, стоит Даниелю заболеть. Шарлотту и близко к нему не подпустит.

– Ему нужна я.

– Тогда зачем ты мне это говоришь?

Когда Шарлотта была маленькой, мать никогда так о ней не пеклась, тогда они были вдвоем. Она ни разу не оставалась из-за нее.

– Нам нужны деньги. – Мать теперь не смотрит на нее, ее взгляд на неподвижном малыше, которого она держит на бедре, а он цепляется за своего кролика.

– Ну?

Тревожные колокольчики начинают звонить в голове Шарлотты. Мать несколько секунд молчит, жует нижнюю губу. Глаза мутные, вероятно, оттого, что она весь день пила с Тони. И опухшие. Неужели мать плакала?

– Ты говори с ней. Я возьму его. – Появляется Тони, берет мальчика из рук матери, хотя ее руки и делают попытки взять сына назад. Даниель начинает плакать – тихие, сдавленные рыдания.

– Шаррот, иди со мной, – говорит он и исчезает в следующее мгновение.

– Я сейчас приду и расскажу тебе сказку, – кричит мать ему вслед. – Про Красную Шапочку. Твою любимую.

Сердце Шарлотты бьется еще чаще. Ей никогда сказки перед сном не рассказывали. Никто не заботился о ней, когда она болела. Даниель такой везучий говнюк, но он этого даже не знает. Мама заходит в ее комнату и аккуратно садится на край кровати. Нет, это что-то другое.

– Ты должна принять это, – говорит мама. Она протягивает одну из своих таблеток от «болей в спине».

– Я не хочу.

– А ну принимай! – Раздается рык Тони из коридора, и Шарлотта вместе с матерью вздрагивает.

– Прими. Тебе не повредит. Тебе будет хорошо. – Мама улыбается, но ее глаза все еще косят в сторону. – Я же тебя знаю, Шарлотта, ты любишь кайф.

– Я не капли не пила. – «Тяни, тяни, тяни». Ничего другого она не может, но она загнана в угол и знает это. Плач Даниеля доносится откуда-то издалека. У нее остается только ее спальня, но спальня уже перестала быть убежищем. Мать сует ей в руку банку лагера, она берет банку и таблетку, и хотя все ее нутро хочет кричать от страха и знания-незнания того, что, как она думает, ее ждет, глотает ее.

– Вот хорошая девочка, – бормочет мать и гладит дочь по волосам. Вид у матери такой, будто она вот-вот заплачет, а это пугает Шарлотту больше всего остального. – Не волнуйся. Все будет в порядке. Всегда все в порядке, если не думать об этом.

– Ему нужно подгузник поменять, – говорит Тони, снова появляясь в дверях. – Я ее отправлю в обжорку. Она там сможет и помыться.

Шарлотта ловит себя на том, что поднимается на ноги. Она не может противиться Тони. Мать не может противиться Тони. Никто ему не противится. Ее ноги дрожат. Она не станет плакать. Это бессмысленно. Она спрашивает себя, когда начнут действовать материнские таблетки и думает: «Скорее, скорее, скорее!» Она поворачивается, берет свою курточку.

– Только в рот, хорошо? – шепчет мама, и ее голос звучит ужасно виновато, пристыженно. Тони ворчит что-то неразборчиво ей в ответ. – Я серьезно, Тони. Серьезно. Ей только одиннадцать.

Шарлотта думает, что упадет в обморок, но не опускает подбородка. У нее есть Кейти. Настанет день – и они убегут. Настанет день – и они смоют с себя все это долбаное говно. Только дойдя до входной двери, она оглядывается. Мама стоит на верху лестницы, Даниель снова на ее бедре.

– Много лет тому назад был один лес. И жила в нем маленькая девочка по имени Красная Шапочка. А еще там жил страшный Серый Волк.

Она не смотрит на Шарлотту, когда говорит. Но Даниель смотрит. В одной руке он держит Кролика Питера, а другой чуть машет вслед Шарлотте. Маленький жест. Только ей.

«Пошел ты в задницу, Даниель, – думает она, выходя вслед за Тони на улицу. – Пошел ты в задницу, маленький говнюк!»

45

СЕГОДНЯ

Мэрилин

Я потрясена. Ну и день! Такая смесь! Адреналин оттого, что я снова на работе и веду себя так, будто ничего не случилось, не позволяет мне уснуть за моим столом, и мне на удивление хорошо, потому что я вернулась в тиски однообразной нормальности.

Это чувство продолжалось целый час до появления Ричарда, неухоженного и безумного, он принялся колотить во входную дверь, требуя, чтобы его впустили. Я не удивилась. Ну разве что чуть-чуть. На каком-то уровне я понимала, что он каждый день наблюдает за парковкой в ожидании моей машины. Если бы не чувство унижения, то мне бы стало легче.

Когда я вышла в коридор, он проделал все то, чего я ждала. Он просил меня вернуться. Умолял. Вполне предсказуемо он начал угрожать. Громко. Прижал меня к стене. «Ты такая уродливая сука, ни один другой к тебе не прикоснется. Ты что, сука, про себя думаешь? Я тебя уничтожу, глупая тварь!» Все так нелепо, чудовище внутри его прорвалось наружу, его лицо искривилось. Я вскрикнула. Он прижал меня к стене, надавливая на мои больные ребра, и вся его ярость ударила мне по сердцу. Как мы дошли до этого?

Этот шум в мгновение ока привлек Пенни. Она не допустит такого говна, и Ричард это понимал. Угрожать жене, бить ее – одно, но с Пенни в такие игры не поиграешь. Она стояла непреклонная, а он пытался проглотить свою ярость, принять адекватный вид, но слюна висела у него на губах – осталась от его криков. Пенни сказала ему, что, если он еще раз появится в офисе, она вызовет полицию и полиция приедет сюда в считаные минуты. Пенни посоветовала мне получить судебный ордер, который запрещал бы ему приближаться. Я расправила на себе одежду, сказала ему, что не вернусь. Все кончено. Я подаю на развод.

Пенни спустилась с Ричардом на первый этаж, попросила охранников проводить его до машины и сказала им, что, если он появится еще раз где-нибудь вблизи здания, они должны немедленно вызвать ее и полицию.

Остаток дня прошел под знаком унижения, выдаваемого за сочувствие. Стейси была мила на манер: «Боже мой, я даже не знаю, что тут поделать». Тоби надулся и сказал, что изуродует Ричарда, как бог черепаху, если тот еще появится. Я чуть не улыбнулась на его слова, потому что, думаю, Тоби ни разу в жизни ни с кем не дрался. А потом Джулия, единственная, кто на самом деле вынудил меня встать на дыбы из-за ее фальшивого сочувствия и жалости. Пенни тоже была не лучше, словно безумие Ричарда могло дать ей основания, чтобы понизить мне жалованье или уволить меня в ближайшем будущем и «оставить всю эту Лизину историю позади».

Их с Джулией уже явно водой не разольешь. Забавно, как меняются отношения. Но я все же пришла на работу и обязанности свои выполняла, а после всего случившегося, когда я вернусь в отель, нос пронырливой Джулии – явно претерпевший пластическую операцию – наверняка вывернется от злости на сторону.

Саймон Мэннинг ждал меня в бизнес-уголке внизу. Я думала, он попросит меня оставить отель, но он вместо этого спросил, не возьму ли я на себя его договор в ПКР – работу Лизы.

Он сказал, что я какое-то время могу оставаться в отеле и встречаться с потенциальными работниками. Это даст им – и мне – гораздо более полное представление о характере бизнеса и их предполагаемой работе, а я смогла бы держать связь с администраторами службы горничных и кейтеринга по поводу новых отелей. Если я буду жить здесь, то получу более ясное представление об отельном бизнесе, и он не сомневается, что я для начала смогу несколько дней в неделю работать здесь. Если я согласна, он тут же позвонит Пенни.

Если я согласна! Да я чуть на колени перед ним не упала от счастья. Конечно, я хотела получить этот контракт. Я продолжала бормотать благодарности, когда он уже ушел. И вот я снова рухнула на свою большую кровать в номере, испытывая бурю эмоций. Облегчение. Это я чувствую в первую очередь. Даже если он предложил мне эту работу из жалости, мне все равно, я справлюсь, да и у Лизы там уже есть наработки.

Лиза… Столько произошло сегодня, что не было времени подумать о ней, и черт меня побери, если я начну думать о ней сейчас. Это моя чистая страница. Саймон Мэннинг показал мне выход. Моя работа в безопасности, и пока мне не нужно искать нового места для жилья. Если банк реквизирует дом за невыплату кредита, я все равно смогу выжить. Мне нужно забрать оттуда еще кое-какие вещи, но это может подождать, а ехать туда одна я не хочу. Никакая Лиза со мной больше не поедет.

Я уже собиралась раздеться и принять душ, а потом открыть бутылочку вина, съесть сэндвичи и чипсы, которые купила по пути домой – забавно, как быстро меняется понятие «дом», – когда раздался стук в дверь.

Полиция. Трое. Брей впереди.

– Что случилось? – Мой живот опять свело. – Ава? – Первый страх: они нашли ее, хотя лучше бы не находили, но я понимаю, что на лице у Брей для этого слишком жесткое выражение. Я впускаю их.

– Лиза бежала.

Точка.

– Бежала? – переспрашиваю я. – Я не знала, что она пленница.

Ну вот, я опять ее защищаю, словно на автопилоте.

– Она не пленница, – поправляется Брей. – По крайней мере, не была. Но она напала на своего инспектора и убежала. Мы должны знать, не связывалась ли она с вами. Звонила, прислала письмо по электронной почте. Что угодно.

– Зачем ей убегать? – Я сажусь на кровать.

– Вы имели с ней контакт? – На сей раз голос Брей звучит резко, и я качаю головой:

– Нет. Ничего. Проверьте мой телефон, если хотите. Что вообще происходит?

– Вы вели дома еженедельник или дневник за последний год?

– Нет. Моя жизнь не настолько деловая. Зачем вам нужно знать, что я делала?

– Мы хотим отследить перемещения Лизы. Вы мне нужны, вы должны как можно точнее вспомнить места и время вашего нахождения там с ней.

– Я плохо помню, что делала неделю назад! – смеюсь я. – Что уж говорить о каждом дне прошлого года.

Брей не может скрыть улыбку, и груз спадает с моих плеч.

– Почему вы так волнуетесь за Лизу?

Что она сделала? Этот вопрос, который я боюсь задать, повисает в воздухе.

Женщина-полицейский садится рядом со мной на кровать, и я не знаю, то ли это попытка подружиться со мной, то ли она просто устала.

– Мы обыскали еще раз их дом в Эллестоне – не найдется ли каких указаний на то, где может находиться Ава, – говорит она. – Мы нашли там ноутбук Джона, был спрятан под матрасом Лизы, и набор ключей; как мы предполагаем, это ключи от арендуемого дома в Уэльсе.

Я перевожу взгляд с нее на двух полицейских, а они смотрят на меня, словно эти слова могут иметь какой-то смысл.

– Джон был в их доме? – хмурюсь я. – Господи… Когда? После всего… что случилось? Как он мог?..

– Нет, – обрывает меня Брей. – Мы думаем, что Джона там вообще никогда не было.

– Да черт побери, скажите мне уже, наконец, то, что пытаетесь сказать! – резко говорю я. – На простом английском.

Я слишком устала от всего этого, и теперь мой мозг начинает перемалывать все услышанное заново.

Джона несколько месяцев не видели дома. Соседи сказали: они думали, что он уехал путешествовать. Его уволили два года назад. Перебивался временными работами то там, то здесь, чтобы иметь побольше денег. Вел себя тихо, и никто его особо не замечал. Кредит выплачивать ему не надо – он продал материнский дом после ее смерти и купил домик. И еще унаследовал кругленькую сумму. Все его счета оплачиваются прямым дебетированием.

– И что?

Почему Брей не может перейти к делу? Насколько плохо то, что она собирается сказать, если требуется такое долгое предисловие?

– Один из соседей сказал, что к Джону перед его отъездом приезжала какая-то женщина. Они решили, он с кем-то познакомился или вернулся к старой подружке. Он, казалось, повеселел. Походка стала более пружинистая.

– И кто это был? – спрашиваю я.

– Они толком не видели. Сказали, что она приходила раза два-три. На ноутбуке Джона мы нашли переводы за аренду коттеджа и послали туда людей. Надеемся найти там Джона и Аву. Может быть, и Лизу.

– Но почему его вещи оказались в доме Лизы? – Я понимаю, на что она намекает, но хочу знать точно. – Вы думаете, этой женщиной была Лиза? Старая подружка? Вы думаете, у нее с Джоном были контакты? Поэтому и его ноутбук у нее оказался?

Несколько секунд мне кажется, что мои слова имеют роковой смысл. Может быть, каким-то образом возродили старую любовь; но как, если она не появлялась в социальных сетях? И тут я вспоминаю послания, отправленные Джоном Аве. Именно такие послания. Так не ведет себя человек, желающий воссоединить семью. Или она все же знала? Может быть, Джон отправлял их, а Лиза не знала? Ну, это в лучшем случае неубедительно, но я не могу представить, чтобы Лиза пошла на такое. Скрывать прошлое – да, но чтобы такое… Это безумие.

– Но это не имеет никакого смы…

Звонит телефон Брей, обрывает меня на полуслове, она вскакивает с кровати, отворачивается, чтобы ответить. Я делаю глубокий вдох, в висках у меня пульсирует. Я видела состояние Лизы, когда пропала Ава. Она была сломлена. Вся эта дребедень, что она говорила про Кейти. Она не могла знать, где находится Ава. И эти имейлы. Она не могла быть частью этого. Просто не могла. Ведь правда?

– Господи Исусе… – произносит тихим голосом Брей. – Я позвоню в пять, когда выеду. – Звонит другой телефон, и сержант с мрачным лицом и напрягшимся от избыточной энергии телом кивает коллеге, чтобы вышел и поговорил за дверью.

– Что? – спрашиваю я. – Что случилось? Боже мой, они что…

– Джон Ропер мертв. Его тело нашли в коттедже. Следов Лизы или Авы не обнаружено.

Слова ее совершенно недвусмысленны, но они отскакивают от моего усталого мозга.

– Мертв? И Авы нет? – Я словно персонаж из какого-нибудь криминального шоу для уютного домашнего просмотра. Сижу ошарашенная, повторяю слова, пока они доходят до меня.

– Я настоятельно прошу вас позвонить мне, если вам придут в голову какие-нибудь соображения относительно местонахождения Лизы или если она попытается выйти с вами на связь.

– Конечно, – отвечаю я. – Но она наверняка…

– Тело Джона Ропера, судя по всему, в состоянии крайнего разложения. Он мертв уже несколько месяцев. Может, год. Умер явно раньше того времени, когда Ава стала получать письма в «Фейсбуке».

– Его…

– Убили? – Она за меня произносит это слово. – Да, похоже, что так.

Мир не то чтобы начал вращаться, но острые края кровати и стены чуть скруглились, а краски стали ярче. Я хмурю лоб.

– Но кто же тогда отправлял послания Аве, если Джон был мертв?

Она смотрит на меня как на идиотку:

– Шарлотта и отправляла. Лиза. Называйте ее как хотите. Ноутбук нашли в ее доме. Даже еще до этого сообщения мы работали, исходя из допущения, что это она.

Мне кажется, что воздух больше не поступает в мои легкие.

– Я знаю, в это трудно поверить, но наиболее вероятный вывод состоит в том, что это все ее рук дело.

– Но зачем?

«Господи, Лиза, ну я хоть чуточку тебя знала?»

– Мы считаем, что с ней произошло что-то вроде нервного срыва. Она звонила Элисон – своему надзирающему инспектору – не меньше двух раз в неделю с параноидальными сообщениями, что за ней наблюдают. Пропажи денег на работе могут быть симптомом ее умственной нестабильности. Мы ничего толком не узнаем, пока ее не найдем. А пока не найдем, мы не можем быть уверены в безопасности Авы. Естественно, мы считаем, что Аве угрожает опасность. Вы понимаете, Мэрилин?

– Но как она смогла…

– Ава, когда она убежала, находилась в доме вдвоем с Лизой. Лиза сообщила о ее исчезновении на следующее утро, когда проснулась. За это время многое могло произойти. Лиза могла уйти первой, чтобы инсценировать встречу. Что угодно. Вы понимаете, о чем я?

Я задумчиво киваю, голова у меня тяжелая.

– Лиза опасна. – Я молчу секунду. – Черт побери! Она сошла с ума.

Брей смотрит на меня с облегчением – наконец-то ее мысль дошла до меня. Но для нее это проще. Она не знала Лизу. А я разве знала? Когда-нибудь?

– Я вам сообщу сразу же, как только она свяжется со мной. – Мои руки дрожат. «Сука, сука, сука!» Это безумие. – Если мне придет в голову еще что-нибудь, что может оказаться полезным, я позвоню.

– Спасибо. Я знаю, это нелегко.

Брей встает, торопясь покинуть меня и оказаться на месте преступления.

– Единственное, что сейчас имеет значение, – это Ава. – В горле у меня перехватывает, когда посреди всего этого эгоистичная мысль приходит мне в голову. – Еще одно, если позволите, – говорю я.

– Да?

– Мой муж. Если будете беседовать с ним, будьте осторожны. Он хотел заставить меня продать историю в газеты. Я бы ему и капли важной информации не доверила, если только вы не хотите, чтобы она пошла гулять по свету.

– Спасибо. Мы собирались поговорить с ним – вдруг Лиза рискнет появиться там, – так что ваше предупреждение полезно.

– А если будете там, – я пытаюсь говорить так, будто для меня это дело десятое, – не могли бы вы ему сказать, чтобы он держался подальше от меня и моей работы? Это бы пошло на пользу. Пока я не начну процедуру развода. Он бывает… упрямым.

Мне больше ничего не нужно добавлять. Она женщина. У нас безусловное понимание того, чтó на самом деле значат подобные слова.

– Нет проблем, – отвечает Брей и исчезает.

Я забываю о дýше и сэндвиче и прямо отправляюсь за вином. Я не хочу напиваться, но стаканчик мне определенно нужен. Руки у меня дрожат, когда я наливаю его и делаю первый глоток. Лиза… Неужели Лиза сделала все это? Я помню шестнадцатилетие Авы всего несколько недель назад, но, кажется, в другой жизни. Я спросила Лизу про отца Авы, есть ли у них какая-то связь. Но она, как всегда, заткнула мне рот. Неужели она к тому времени уже убила его?

С этим примириться уже труднее, чем с тем фактом, что моя лучшая подруга когда-то была Шарлоттой Невилл. То было прошлое. А это настоящее. Она убила его, когда ходила со мной на работу, ела снедь навынос из китайского ресторана, воспевала мой идеальный брак и беспокоилась об экзаменах Авы. Как она могла посылать эти письма Аве? Убить Джона? Вот так – походя? Неужели я такая дура?

«Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает.

Тело Кейти так никогда и не было найдено».

Нет-нет-нет! Я от таких мыслей свихнусь, как Лиза. Может, у нее случился какой-то шизофренический срыв и она воспринимает некоторые эпизоды как Кейти? Может быть, ее сломало то, что она столько лет прожила другим человеком, постоянно опасалась, что ее узнают? Может, она выдумала Кейти, чтобы справиться со всем этим говном? Может, это один из таких психических срывов, как показывают в кино, и она не знает, когда она действует как Кейти?

Мне нравится эта мысль. Она дает мне короткое облегчение. Это лучше, чем иное: не заметить, что моя замечательная лучшая подруга – рехнувшаяся опасная преступница. С таким вариантом моя голова категорически не может смириться. Осознанно она не могла это делать. Ведь не могла же?

Все это крутится в моей голове, пока я не понимаю, что за окном уже темно. Десять часов, а я все сижу на одном месте, держа в руке все тот же стакан теплого вина.

К черту душ! К черту все! Даже зубы не почистив, залезаю в кровать.

46

Лиза

Делаю вид, что раскладываю пасьянс замызганной карточной колодой, но уши мои настроены на тихое звучание телевизора в углу общей комнаты. Здесь, кроме меня, еще два человека, попивают кофе, читают газеты. Наверное, все остальные на вечер ушли в город. В конечном счете молодежь именно этим и занимается.

Водитель высадил меня в Калторпе, и я оттуда автобусом доехала до Ашминстера, остановилась на три ночи в молодежном хостеле, заплатив побольше за одиночный номер с душем. Для начала я отскребла себя как следует, мылась, пока кожа не покраснела, а потом, несмотря на страх и нервы, которые завязывали мой желудок в один мучительный кислотный узел, я уснула на несколько часов, погрузилась в бесцветный, черный, пустой сон небытия.

Когда я наконец проснулась, уже наступил вечер, и я спреем обновила краску на волосах, нанесла косметику на лицо и снова превратилась в Лили. Я думаю об этом имени. Цветок смерти. Бутон плакальщика. Пожалуйста, пусть это не будет траур по Аве. Пожалуйста, позволь мне выиграть немного времени.

Обо мне в новостях. Не о Лили, а о других женщинах – Шарлотте и Лизе. Я так долго была Лизой, я должна бы испытывать больше боли, потеряв ее, но я скинула ее, как змея скидывает кожу. После прошлого изменения имени, после того, что случилось с Джоном, я чувствовала, что и Лиза не вечна. Отделаться от Шарлотты сложнее. Мне придется умереть, чтобы расстаться с ней по-настоящему. Может быть, к этому все и сведется, вся эта схватка умов. Но я к этому пока не готова. И Шарлотта определенно тоже. Я изменяю правила игры, насколько это в моих силах.