Текст книги "Обратный отсчет"

Автор книги: Саманта Бейли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава двадцать четвертая
Николь

Девять дней назад

Наконец Тесса ушла, удовлетворенная обещанием подруги вернуться на работу седьмого августа. Сменив подгузник Куинн, Николь увидела свое отражение в зеркале. Ее живот обвис, на щеках вылезли красные прыщи. Она ненавидела себя нынешнюю.

Когда она положила холодное тельце Аманды на пол, ей захотелось умереть. Но во время самой первой панической атаки, тогда, задыхаясь в детской, она получила доказательство того, как сильно в ней желание жить.

Теперь Николь жила ради Куинн. Но разве это жизнь для ребенка – рядом с сумасшедшей, напуганной матерью, запертой в доме, как в темнице? У нее есть неделя, чтобы вернуться в «Дыхание». Что-то должно произойти.

Она уложила Куинн в слинг, пошла в гостиную и взяла ноутбук с кофейного столика. Потом села за большой обеденный стол из красного дерева, сейчас покрытый грязными одежками и скомканными салфетками. Николь села в кресло, обитое плюшем цвета слоновой кости. Откинув крышку ноутбука, нажала на кнопку включения. Она молилась, чтобы в «Гугле» нашлись ответы на все ее вопросы.

Когда Николь взглянула на Куинн, девочка улыбнулась ей.

– Я все исправлю, милая. Мамочка сделает так, чтобы стало лучше.

Дочь смотрела на нее, посасывая кулачок.

Николь принялась читать форумы о послеродовой депрессии. Большинство женщин писали, что не ощущают связи со своими детьми или не имеют ни минутки для себя. Но у нее все было совершенно иначе. Она хотела, чтобы Куинн находилась с ней все время, и чувствовала, что это самое близкое существо на все белом свете.

Она напечатала слово «паранойя» в окошке для поиска. Первое, что вылезло, как раз касалось послеродового состояния – психоз. Вдруг у Николь именно он? Рука ее дрожала, когда она читала симптомы. Если и так, это тоже безнадежно. Никому нельзя говорить, что у нее психоз, – Куинн тут же заберут. Никто и ничто не поможет Николь. Она никогда не сумеет вернуться в «Дыхание» и потеряет все.

Николь уже собралась выключить ноутбук, но краем глаза заметила ссылку на сайт «Возможно, я мама» – сообщество женщин, которые хотели детей, но не могли их иметь. Ее дыхание стало прерывистым. Как это ужасно – желать чего-то недостижимого! Она начала читать, поглаживая мягкие волосы Куинн.

«У меня было три выкидыша. Как я переживу еще одну потерю?»

«Я семь лет пыталась забеременеть. После того как четыре попытки ЭКО не удались, я готова сдаться».

«Помолитесь за меня! Начала снова принимать “Кломид” и запускаю второй раунд ЭКО».

«Получу ли я когда-нибудь то, что хочу?»

Сердце Николь сжалось от жалости к этим женщинам. Она так легко забеременела. Она даже не планировала иметь ребенка.

«Получу ли я когда-нибудь то, что хочу? Мне только что исполнилось сорок три, а детей все еще нет. Удовлетворит ли агентство по усыновлению заявление одинокой женщины? Я знаю, что могу дать ребенку все: любовь, тепло, защиту. Я очень хочу ребенка. Будет ли он у меня когда-нибудь?»

Эта женщина под ником Печальная-из-Чикаго заслуживает того, чтобы у нее был ребенок. Какая разница, сколько родителей? Вот у Куинн двое, но один из них думает только о себе, а вторая очень плохо себя чувствует. Слезы закапали на клавиатуру. Николь не понимала, кого она жалеет – себя или ту бездетную женщину.

Она посмотрела, что еще писала Печальная. Все ее посты были размещены полгода назад, в течение трех дней. Они казались искренними и вызывали доверие. Эта женщина была вдовой, а ее муж совершил что-то очень плохое. Она не объясняла, что именно, но становилось ясно, что она чувствует себя ответственной за его поступки и что самое большое ее желание – поделиться своей любовью с ребенком.

И вдруг Николь почувствовала воодушевление, уже почти забытое ею. Она нажала на иконку, чтобы написать личное сообщение пользователю. И начала писать Печальной из Чикаго.

Глава двадцать пятая
Морган

Среда, 9 августа

Я просто в шоке. Я все еще подглядываю за тем, что происходит, в щелочку. Я вижу, как Грег неуклюже обнимает Куинн, а та начинает плакать, и на его лице отражаются самые разные эмоции – замешательство, страх и смирение. Но вот любви я на нем не нахожу, и это разбивает сердце.

Я выхожу из туалета, и мужчины поворачиваются ко мне.

Грег выглядит удивленным:

– Извини, я как-то не подумал, что ты тут не один… Не знал, что ты с кем-то встречаешься…

– Я с ней не встречаюсь, – отвечает Бен.

– Ладно. Так кто вы? – спрашивает Грег.

– Друг… Морган Кинкейд, – и я протягиваю ему руку.

Но он не может ее пожать, потому что так неудобно держит Куинн, словно вообще не понимает, как это делается. По взгляду Грега я понимаю, что он меня узнал.

– Что? Морган Кинкейд? Последний человек, с которым говорила моя жена? Та, что забрала у нее Куинн на «Гранд-Стейт»?

– Я даже не была знакома с вашей женой. Я не понимаю, что между нам общего.

Он разглядывает меня, тщетно роясь в памяти.

Грег поворачивается к Бену:

– Я не подозревал, что Николь может сделать что-то подобное.

Он закашливается, на глазах появляются слезы. Но уже в следующее мгновение он берет себя в руки, и его лицо искажает гнев:

– Детектив рассказала мне о вашем муже и о том, что он украл много денег. То есть вы оба украли. Вы и мою жену хотите обворовать?

Ну вот, кусочки мозаики начали вставать на место. Мартинес ведь сказала, что опекун Куинн получает доступ к деньгам. Но Николь не хотела видеть ни Грега, ни Бена на этом месте.

Я не отвечаю, и Грег снова оборачивается к Лейтону:

– Спасибо, что присмотрел за Куинн. Я был не в состоянии, как ты понимаешь. Все не могу поверить, что Николь больше нет.

Под глазами у него темные круги, подбородок покрывает щетина. А если я ошибаюсь и он на самом деле горюет?

Бен тоже думает об этом, потому что говорит:

– Мне очень жаль, Грег.

– Мне тоже очень жаль, – отвечает тот дрогнувшим голосом.

Обоим явно неловко. Они – члены одной семьи, но совсем, похоже, друг друга не знают. Бен протягивает руку и дотрагивается до спины племянницы:

– Я заботился о ней, как умел.

Грег кивает, немного отстранив от себя Куинн, словно боится прижать ее к себе. Кажется, он даже не заметил, что она уснула.

– Я не в курсе, Бен, что тебе известно о жизни Николь до… – Грег бросает взгляд на свою руку. На ней нет обручального кольца. – Она так изменилась после рождения Куинн, что я едва узнавал ее. Отказывалась, когда я предлагал ей помощь. Была совсем не в себе, и я от нее ушел. Не мог жить с этой паранойей. Но я любил Николь и никогда не хотел, чтобы с ней случилось что-то плохое…

Он говорит так, словно раздавлен горем. Раньше, консультируя семьи, я гордилась своей проницательностью. Когда ребенок уверял, что с ним все хорошо, я начинала копать дальше. А теперь просто не понимаю, что правда, а что нет. Зато знаю, что настал момент вмешаться.

– Это вы велели своей ассистентке преследовать меня? – спрашиваю я. – Она водит «Приус». Кто-то пытался нас убить. Вы это понимаете?

К моему удивлению, Грег смеется:

– Зачем бы Мелиссе вас преследовать? По ее словам, это вы ей угрожали. И что вам понадобилось от брата Николь, если вы ни с кем из нас не знакомы? Кто вы такая?

Бен скрещивает руки на груди и говорит:

– Слушай, Грег, я думаю, что Морган не замешана в этом. Да, на нас напали, и происходит что-то странное. Я люблю Куинн и беспокоюсь о ней.

Я смотрю на Бена, надеясь, что он прочтет в моих глазах, как много для меня значит его заступничество.

Грег краснеет.

– Бен, ты что, слепой?! – кричит он и кивает в мою сторону. – Что она тут делает? Сфокусируйся на этом. А с Куинн все будет в порядке, уж я постараюсь!

– Мы думаем, что Николь угрожала опасность, – чуть повышает голос Бен. – Она когда-нибудь упоминала о Донне и Аманде Тейлор?

Грег качает головой:

– Никогда не слышал от нее таких имен. Кто это? – он продолжает, не дожидаясь ответа: – Николь была самой амбициозной и непреклонной женщиной, которую я знал. Но как только родилась Куинн, она стала другой…

Лейтон становится рядом со мной.

– Но как ты мог с ней так поступить? С молодой матерью, которая так страдала, и со своим собственным ребенком?

– Это ты меня спрашиваешь? Где ты был всю ее жизнь, Бен?

Тот выглядит так, словно его ударили в живот.

– Думаю, что нам надо принять как факт, что Николь прыгнула под поезд. Она была в депрессии и склонна к суициду. Но я не понимаю, какого черта ты подружился с этой чужой женщиной, которая оказалась на платформе рядом с ней? Почему она в твоем доме, с моей дочерью? Что ей нужно?! – кричит Грег.

Во мне поднимается ярость, но ради Куинн я усмиряю эмоции.

– Мистер Мэркем, вам нужно знать, что происходят очень странные вещи. Куинн в опасности. А может быть, и вы, – произнося эти слова, я внимательно наблюдаю за ним.

Грег нависает надо мной:

– Вы что, угрожаете мне?!

– Нет! – кричу я. – Я говорю вам, что кто-то пытался причинить вред мне, Бену и Куинн!

Девочка просыпается и начинает плакать, сильно, захлебываясь, изо всех сил вырываясь из рук отца. Грег трясет ее, что-то бормочет. Он понятия не имеет, как успокоить ребенка. Смотреть на это тяжело.

– Я не хочу, чтобы эта женщина приближалась к моей дочери. Я отец Куинн. Она будет со мной. Я снял дом на улице Норд-Эстор, там мы будем жить.

Щеки Бена краснеют, но он молчит. Я знаю, что сейчас мне нельзя вмешиваться. Это навредило бы нам обоим.

Я смотрю на Куинн, чтобы запечатлеть в памяти шелковистые хохолки ее волос, голубые глазки и мягкие щечки.

Грег открывает дверь, и Бен выходит проводить его. В большое окно эркера я вижу, как он садится с Куинн в красный БМВ.

И тогда я вижу ее. Рыжую. Мелиссу Дженкинс. На пассажирском сиденье.

Глава двадцать шестая
Николь

Девять дней назад

Потерянная-в-смятении: Мне очень жаль, что вам пришлось такое пережить.

Николь нажала на кнопку «Отправить». Пару минут спустя раздался сигнал о сообщении. Ее охватил страх, смешанный с радостью.

Печальная-из-Чикаго: Спасибо. Вот если бы прошлое можно было просто стереть. Вы когда-нибудь такое чувствовали?

У Николь перехватило дыхание. Да, она чувствовала это каждую минуту с тех пор, как умерла Аманда.

Потерянная-в-смятении: Всегда. Я…

Николь замерла. Насколько можно открыться незнакомому человеку? Она стерла сообщение и написала:

Ужасно, когда люди обвиняют тебя в том, что ты никогда не совершал и даже не знал, что оно случится. Что произошло с вашим мужем?

Печальная-из-Чикаго: Не хочется это обсуждать. Я хочу двигаться дальше. Хочу начать новую жизнь. Снова стать счастливой. Думаю, что ребенок мог бы дать мне смысл в жизни.

Потерянная-в-смятении: Хотелось бы мне так себя чувствовать. Мне кажется, я никогда уже не буду счастлива. Я все время в страхе, и мне некому рассказать, что со мной происходит.

Печальная-из-Чикаго: Если вам надо с кем-то поделиться, то я здесь. Очень тяжело, когда поговорить не с кем. И я знаю, каково это – жить в постоянном страхе. Правда.

Николь понадобилось некоторое время, чтобы дать себе отчет в своих чувствах. Это не страх, не тревога, а освобождение, которое возникает, если вдруг ощущаешь связь с другим человеком. Безымянная женщина из Чикаго уже позволила ей быть самой собой. Это не психоз, ей просто нужна помощь. Совсем чуть-чуть.

Она услышала тихий стук в дверь, и на телефон пришло сообщение от Тессы: «Я пришла».

Вот черт, Николь не могла признаться себе в том, что переписывалась с незнакомым человеком, понимающим ее лучше, чем Тесса. Никогда бы она не стала обижать свою подругу. Она захлопнула крышку ноутбука и пошла открывать.

Тесса, улыбаясь, стояла на крыльце с двумя пакетами, полными продуктов.

– У меня тут ужин и хорошие новости. А ты лучше выглядишь сегодня, щеки немного порозовели.

Николь кивнула, Тесса вошла и закрыла за собой дверь.

– Думаю, что мне стало спокойнее, когда я попросила отсрочку, – сказала Николь, идя за гостьей на кухню. Куинн висела на ней в слинге и трогала пальчиками мамино лицо.

Тесса поставила пакеты на стол и включила чайник.

– Я сообщила Люсинде, что ты хочешь продлить себе отпуск. Она не обрадовалась, услышав про седьмое августа.

Николь стало досадно. Неужели Тесса не понимает, что она изо всех сил старается прийти в норму? И что ей сейчас вовсе не нужны лишние переживания?

– Спасибо, Тесс. Поговорю с ней сама завтра. Но ты сказала, что у тебя хорошие новости.

Подруга отошла от стола и протянула руки, чтобы взять Куинн. Николь неохотно отдала малышку. Ей было спокойнее, когда дочь находилась при ней.

Тесса поцеловала Куинн в носик.

– Это так. Я сейчас вожусь со смесью аромамасел для женщин после родов. Надо было мне сразу об этом подумать, но, когда ты ушла, навалилась куча работы.

Николь почувствовала, что краснеет от стыда. Все страдают из-за того, что она вышла из строя.

Тесса тут же добавила:

– Но ты в этом не виновата. Ты должна о себе заботиться, чтобы у тебя были силы для Куинн. Так вот, лаванда, жасмин, иланг-иланг, сандал, бергамот и роза могут ослабить симптомы послеродовой депрессии. От этого же очень часто страдают молодые мамочки, и я думаю, что масла будут хорошо продаваться. Люсинде эта идея понравилась. И мне пришло в голову еще кое-что.

О, если бы какое-то масло могло излечить ее! Но теперь, когда она нашла Печальную-из-Чикаго, ей хотя бы есть с кем поговорить. От переписки с этой женщиной Николь станет лучше, и она сможет вернуться в «Дыхание». Но для этого надо, чтобы Тесса ушла.

– Ники, ты случаешь меня? Это важно.

Николь постаралась сосредоточиться на том, что говорит подруга, которая так много сделала для нее. Она была несправедлива к Тессе.

– Да, прости.

Тесса повернула Куинн лицом к Николь.

– Если тебе поставят официальный диагноз – ментальное расстройство, – все будет хорошо. В таком случае дополнительный отпуск полагается тебе по закону, и совет какое-то время не сможет уволить тебя или кем-то заменить. А если там узнают, что вместе с лекарствами ты используешь йогу и ароматерапию, это, вероятно, даже сыграет на руку «Дыханию».

Ментальное расстройство? Не сошла ли с ума сама Тесса? Как она не понимает, что с таким диагнозом у нее могут отнять Куинн? Нет, она разберется со всем без таких мер. Конечно, у нее есть кое-какие проблемы, но у них имеется веская причина: кто-то желает смерти Куинн.

Николь выдернула дочку из рук Тессы.

– Я не буду этого делать и к доктору не пойду. Я все отдала компании, и если я прошу еще несколько дней, то это самое меньшее, что они мне должны.

– Николь, но депрессия – это не стыдно. Мы ведь говорим об этом женщинам постоянно. В этом суть «Дыхания» – в осознании того, что, ища путь к равновесию, люди иногда нуждаются в помощи. Чего ты так боишься?

«Если бы я только могла тебе рассказать!» – подумала Николь. Но Тесса не поверила бы ей.

– Грега, например, – ответила она, и это была лишь часть правды. – Я боюсь, что, если мне поставят диагноз «послеродовая депрессия», он заберет у меня дочь.

Брови Тессы удивленно взметнулись. Очевидно, она не думала, что такое возможно.

– Он ведь уже давно Куинн не видел.

Засвистел чайник, и Тесса встала, чтобы разлить по кружкам горячий эвкалиптовый чай.

– Послушай, я не заставляю тебя делать что-либо, что тебе неприятно. Просто хочу, чтобы ты знала: я за тебя очень переживаю.

Николь тут же стала сожалеть, что рассердилась на Тессу.

– Просто мне нужно еще немного времени, чтобы все прояснилось, понимаешь? Скоро станет лучше. Я обещаю.

Тесса поднесла ей кружку с чаем, Николь машинально отхлебнула и ошпарилась.

– Тебе точно нужно позвонить Люсинде, – сказала подруга неожиданно резким тоном.

– Я позвоню, – ответила Николь. – Завтра.

Тесса поднесла свою кружку к губам и отпила чай, а потом безмятежно улыбнулась Николь.

* * *

Но в течение нескольких дней, вместо того чтобы звонить Люсинде или Тессе, она переписывалась с Печальной, которая стала для нее светом в окошке. Купание, кормление и укачивание Куинн разнообразились общением.

Их соединили потери и чувство вины, тянувшееся за обеими из прошлого. Николь не рассказала Печальной об Аманде и Донне, она не могла заставить себя написать их имена, но они много обсуждали своих родителей. Отец Печальной не так давно умер, взрослела она без матери. Николь не хотела говорить о гибели своих родителей, но хорошо понимала, какова боль от такой потери. Их переписка становилась все более проникновенной. Мать Печальной во многом напоминала отца Николь, она тоже постоянно осуждала, внушала дочери чувство вины и совсем не понимала ее. В конце концов Печальная призналась, что ее муж был мошенником, который выудил у людей много денег, а потом покончил с собой. Николь очень сочувствовала новой знакомой, которая занималась социальной работой в приюте для женщин, пострадавших от насилия. Она столько делала для других и все же была очень одинока.

Вскоре Николь почувствовала, что они стали друзьями. Настоящими друзьями, которые познакомились в виртуальном пространстве. Они принимали друг друга такими, как есть.

Печальная-из-Чикаго: Ты – единственный человек, с которым я сейчас могу поговорить. Спасибо.

Потерянная-в-смятении: Я чувствую то же самое.

Николь хотелось пойти дальше. Она на мгновение закрыла глаза, оперев подбородок на пальцы. Куинн мирно спала в слинге. Николь написала:

Как тебя зовут по-настоящему?

Она ждала, что Печальная сразу ответит. Но она не ответила. И вышла из сети.

– Пожалуйста, вернись, – прошептала Николь, глядя на экран.

Она ждала, и беспокойство все нарастало. Но Печальная не отвечала.

Николь жаждала той теплоты, которая исходила от Печальной, доброты и понимания. Она захотела разыскать ее и поговорить лично, узнать, кто она такая на самом деле.

Воспользовавшись той информацией, которой располагала, Николь стала искать, просматривая заголовки статей. Она искала в приютах и даже на форумах по усыновлению. После того как она ввела ключевые слова: «мужчина», «жена – социальный работник», «Чикаго», «афера», «самоубийство», ей открылось следующее:

Менеджер страхового фонда Райан Гэллоуэй найден мертвым, самоубийство

В заметке сообщалось о растрате и внезапной трагической смерти, это произошло полгода назад. В конце Николь прочитала:

Вдова – социальный работник Морган Кинкейд, детей у них не было.

Морган Кинкейд – так зовут женщину, с которой Николь почувствовала такую тесную связь?

Теперь она вспомнила об этом деле. Бывший член совета директоров «Дыхание» инвестировал в фонд Райана Гэллоуэя и все потерял. Николь напечатала: «Морган Кинкейд, социальный работник». Ничего не нашлось. Прокрутив страницу, она наконец увидела гадкий заголовок в газете «Весь Чикаго»:

Предполагаемая сообщница мошенника Морган Кинкейд съезжает из своего просторного дома в районе Золотой Берег

Там были фотография коричневого здания на Норд-Шеридан-авеню и снимок Морган, с опущенной головой стоявшей у двери. Плечи ее поникли, она ссутулилась, как будто хотела казаться меньше.

Морган на самом деле потеряла все. И Николь ее понимала.

Куинн начала посасывать ей плечо.

– Милая, прости. Сейчас я тебя покормлю. А потом сделаю так, чтобы все стало лучше. Мамочка постарается.

Она пролила смесь, пока готовила ее. Куинн пила жадными глотками. Николь обняла ее:

– Я тебя так люблю, моя девочка.

В голове тут же раздались голоса, кричавшие: «Что ты наделала? Ты такая безответственная!»

Николь стала хлопать себя по голове, чтобы от них избавиться. Она вспомнила сообщения Морган. Интуиция. Судьба.

Она пошла в кладовую и добавила на стену новые слова: «Помоги мне». «Приют». «Вдова». «Морган Кинкейд».

Морган Кинкейд – социальный работник. Она может выслушать Николь. Они связаны. Вот бы Николь поговорить с ней по-настоящему, сбросить свою тяжкую ношу, очистить сердечную чакру и стать такой матерью, которой заслуживает ее дочь!

Тогда Куинн будет в безопасности. А Николь наконец обретет свободу.

Глава двадцать седьмая
Морган

Среда, 9 августа

Мне не верится, что у нас забрали Куинн. Почему именно сейчас? Зачем это Грегу? Насколько можно доверять Лейтону? Все эти вопросы скачут у меня в голове, пока брат Николь идет в гостиную и с обреченным видом садится на диван.

Я иду за ним, осторожно опускаюсь рядом.

– Бен?

Он смотрит на меня:

– Ну вот и все. Вернуть девочку мне не удастся, а вам и подавно. Вы ведь, черт подери, подозреваемая.

Он достает из кармана телефон, и, не успев спросить, кому он звонит, я слышу скрипучий голос Мартинес.

– Грег только что забрал у меня Куинн. Мне кажется, что он мог что-то сделать с моей сестрой. Никогда не доверял ему, – говорит Бен.

Не слышу, что отвечает детектив, но точно знаю, что она не обрадовалась, услышав, что я в его доме.

– Я знаю, что он имеет право быть со своей дочерью! Вы не понимаете! Она получает угрозы! Мы оба получаем! А вам кажется, что это несерьезно! Ей прислали…

До меня снова доносится голос Мартинес, однако слов не разобрать. Бен пытается ее перебить, но у него это не получается. Вдруг он заканчивает разговор и убирает телефон от уха.

Он побледнел.

– Что? Что случилось? – спрашиваю я.

– Она только что обвинила меня в том, что я в этом всем замешан. Дескать, подозрительно, что я впустил вас к себе, и уж не охочусь ли я за деньгами сестры?..

Я встаю, не зная, что сказать.

– Бен, мне так жаль…

Он смотрит мне прямо в глаза:

– Моя сестра умерла, а она думает, что мне нужны ее деньги.

Очень знакомо. Я уже знаю, как быстро Мартинес делает выводы и швыряется подозрениями, словно кинжалами.

– Понимаю, каково вам…

– Думаю, что понимаете… – он накручивает прядь волос на пальцы. – А знаете, что самое ужасное? Я пытался рассказать ей о фотографии и о записке, но она не стала слушать! Как будто просто не хочет слышать. И в этом есть что-то очень неправильное. Очень, очень неправильное.

Я опускаю глаза. Меня это все не удивляет. Как дежавю, которое на этот раз происходит не со мной, а с другим человеком.

– Бен, – говорю я, – Мелисса была в машине Грега. Вероятно, она за этим стоит. Но мы ничего не знаем, и все бессмысленно. Есть записка, она указывает на Донну. Мы мало что в силах сделать, чтобы проверить Мелиссу, мы не знаем, где она живет. Зато могли бы поговорить с Донной. Застать ее врасплох.

– И скрыть от Мартинес? Морган…

– А что мы теряем? Куинн забрали. Я точно подозреваемая, похоже, и вы теперь тоже. Мартинес не на нашей стороне. Только мы ищем ответы ради себя и ради девочки.

Я нахожу адрес склада онлайн-магазина Донны, где она и живет, и Лейтон вбивает его в навигатор. Мы едем в Кеношу, Висконсин, что в полутора часах езды от Чикаго.

Бен решил, что мы поедем на его машине, поскольку так меньше шансов, что за нами проследят. Если Донна виновата, скоро все будет кончено. Для нее или для нас. Бен постоянно проверяет в зеркало заднего вида, не едет ли кто-нибудь за нами, а я смотрю, нет ли в каком-либо из автомобилей позади рыжей женщины.

Пока он смотрит на дорогу, я могу вволю разглядывать его. Он не мускулист, а худощав и, наверное, поэтому до сих пор немного похож на подростка. Я знаю, что его давит чувство вины перед Николь, но говорить со мной об этом он не станет. Про Куинн тоже. Мы оба не будем упоминать Куинн, хотя и беспокоимся о ее судьбе.

Он включает радио, я слушаю песню «Голд-плэй» – «Йеллоу». Потом он говорит:

– Не могу поверить, что Мартинес подумала, будто я мог свою сестру погубить из-за денег.

Я вздыхаю:

– Бен, это такой классический мотив… Я прекрасно знаю, как опасны деньги. Как далеко можно зайти, чтобы получить их.

К моему удивлению, Лейтон отвечает вопросом:

– Почему вы вышли за Райана?

И я говорю, удивляясь уже самой себе:

– Я его любила. Простое объяснение сложных эмоций.

Помню, как я в первый раз увидела его кривую усмешку и как сильно влюбилась.

– Моя мама собиралась уходить на пенсию через пару лет, отец работал водопроводчиком. Ей платили пособие, но им надо было вложить деньги. Райан работал финансовым консультантом в банке. Он помог мне, выслушал меня. Очаровал, как может очаровать обаятельный социопат. Притворился, что очень заинтересован моей социальной работой и очарован моей любовью к второсортным комедиям. Я ему помогла основать страховой фонд. Глупая была.

– Или доверчивая.

– Это одно и то же.

Я улыбаюсь, и он улыбается тоже. Он очень привлекательный мужчина. Холостяк, ни бывшей жены, ни детей. Ни девушки, ни парня. Одинокий, как я.

– Почему вы один, Бен? – спрашиваю я.

Он поворачивает на шоссе, ведущее к трассе Милуоки – Интерстейт 94, смотрит на дорогу.

– Вся моя жизнь проходит в больнице. На какую-то социальную активность просто нет времени.

– А вы хотели бы иметь семью?

Лейтон глядит на меня:

– А вы до сих пор хотите?

– Отвечаете вопросом на вопрос? Ловко.

Помолчав, я решаюсь на откровенность:

– Да, все еще хочу.

С Беном ехать комфортно. Он терпеливо пропускает в наш ряд другие машины, ждет своей очереди, не раздражаясь.

На красном светофоре он поворачивается ко мне. Я съеживаюсь под его пристальным взглядом.

– Даете мне честное слово, что вы ничего не делали с Николь?

Я киваю:

– Даю честное слово. А вы обещаете не скрывать от меня того, что мне нужно знать?

– Если бы я хоть что-то знал, то прежде всего сообщил бы об этом вам.

Слова Бена правдивы, кажется, он начал полагаться на меня. И я понимаю, что наше доверие взаимно. Это чувство не выразить словами. Но что, если он не такой, каким кажется? Если я снова угожу в западню, я не выберусь из нее. «Пожалуйста, будь таким хорошим, как я о тебе думаю!» – мысленно молюсь я.

Мы замедляемся и попадаем в пробку.

– Ну вот, только начали ехать быстро, – говорит Бен. И продолжает серьезным тоном: – Морган, я вас плохо знаю, но судя по тому, что я видел, вы ставите свои интересы на последнее место. Так всегда поступала моя мать. Все с ней чувствовали себя спокойно, чувствовали себя хорошими и любимыми. И вот вы оказались рядом с Николь. На вашем месте мог быть кто угодно, но я рад, что это вы. Райан был идиотом, – улыбается он.

Я смеюсь, но мне все-таки грустно.

– Я тоже. До сих пор думаю: могла бы я его спасти, если бы прислушивалась к своей интуиции?

– Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным.

Бен встряхивает головой, волнистые пряди падают ему на глаза.

– Да мне ли об этом говорить! Я всегда думал, что женюсь, что появятся дети, но у меня совершенно невозможный график работы, и женщинам, с которыми я встречался, надоедало просыпаться среди ночи от сигналов моего пейджера, – он смотрит на меня. – Вам его не хватает?

Я морщу нос.

– Трудно ответить на этот вопрос. Мне не хватает того, в кого я когда-то влюбилась. Но тот, кто оставил меня нести бремя вины за его преступления, мне не дорог, – и я краснею от смущения. – Не верится, что я рассказываю вам все это!

– Я тоже удивлен тем, что говорю с вами о личном, – он трогает небритый подбородок. – Вообще-то я не очень понимаю женщин.

Лейтон бросает быстрый взгляд на меня, потом на дорогу. В этот момент мы снова начинаем двигаться.

Я складываю руки на коленях, потому что не знаю, куда их девать. Мне хочется коснуться его, но я не смею.

– Думаете, Грег хорошо позаботится о Куинн? Правильно? Я имею в виду кормление. И будет ли он обнимать ее, когда она плачет? Будет ли соблюдать график сна?

Он вцепляется в руль изо всех сил.

– По-моему, он не из тех, кто способен нянчиться с ребенком. Но он же ее отец. Он должен это делать, так?

– Надеюсь… – вздыхаю я. – Может, позвоните ему? Спросите, как там Куинн?

– Да, конечно. Я и сам собирался. Позвоню ему, когда окажемся на месте, – вдруг его лицо омрачается. – Но как мы поступим с Донной? Что, если она опасна?

– У меня есть перцовый баллончик.

Он громко смеется, и мне становится легче. Я закрываю глаза, думать я больше не в силах. Я так измотана тем, что почти не спала, страхами и волнениями последних дней, что незаметно проваливаюсь в сон и просыпаюсь, только когда машина останавливается и меня встряхивает. Мы остановились перед сухой сосной, за которой виден маленький трехэтажный дом, отделанный белым алюминиевым сайдингом.

– Это дом Донны? – спрашиваю я и смотрю на часы. Чуть-чуть за полдень, и Донны, наверное, нет. Сейчас, когда мы приехали, я уже не так стремлюсь застать ее дома. Мне страшно.

Бен кивает, собираясь выходить из машины.

– Я рад, что вам удалось немного отдохнуть.

– Я так устала. Спасибо, что дали мне поспать.

Его уши краснеют.

– Вы готовы? – спрашивает он.

Я нахожу в сумке баллончик, в очередной раз удивляясь тому, что оказалась здесь. Мы идем по дорожке, посыпанной гравием, к дому, и видим припаркованный «Шевроле Импала» черного цвета. Дом выглядит старым и обшарпанным.

Если что-то случится со мной, будет ли Бен бороться за Куинн? Думаю, да.

Следуя за ним на крыльцо, замечаю, что краска потрескалась и отваливается. Лодыжка все еще побаливает, но я могу идти ровно. Перед нами на перилах три оранжевых цветочных горшка, полные цветов, – единственное яркое пятно здесь. Небо синее, вокруг спокойно и мирно. Обстановка совсем не сочетается с бешеным стуком моего сердца.

Бен останавливается:

– Постучим?

Собравшись с духом, я киваю, хотя мне очень страшно. На тихой, безмятежной улице его стук звучит оглушительно громко. Ничего не происходит. Потом он снова стучит, и мы слышим тихий голос:

– Иду!

Глядя друг на друга, мы ждем около двух минут. Потом дверь открывается. Вот она, Донна, во плоти. Вид у нее изможденный и совсем не угрожающий, бледное лицо обрамляют ярко-рыжие вьющиеся волосы, давно не чесанные. Пока еще нельзя исключать, что она вела «Приус», но очень трудно представить эту хрупкую женщину опасной преследовательницей.

Ее рука, лежащая на дверном косяке, дрожит. Донна открывает рот, но не издает ни звука.

Бен неподвижен, а я медленно делаю шаг вперед, чтобы не спугнуть ее.

– Миссис Тейлор, меня зовут Морган Кинкейд. А Бена, вы, конечно, помните, хотя прошло много времени…

Они смотрят друг на друга, и Донна говорит:

– Вы – брат Николь. Вы пришли за Николь после того, как она… после того, как умерла Аманда.

– Да, – говорит он, глядя на носки своих ботинок.

– Мы с Беном хотим задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

Я вижу, что ее трясет, как будто она боится меня.

– Зачем вы здесь? – спрашивает она, схватившись за шею, покрытую коричневыми пятнами. – Вы журналистка?

Она подносит ко рту дрожащие руки и снова смотрит на Бена. Ее глаза наполняются слезами. Не успеваю я ответить, как она пытается закрыть дверь, но я подставляю ногу в щель.

– Пожалуйста! – говорю я. – Нам необходимо с вами поговорить. Ребенок в опасности…

Это срабатывает, и Донна перестает давить на дверь. Она открывает ее и стоит, ожидая, что мы ей скажем. Потом делает шаг назад, тем самым приглашая нас зайти.