Текст книги "Секстет"
Автор книги: Салли Боумен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
– Просто семейная ссора, – сказала Эмили, окончательно придя в себя и протягивая руку Роуленду. – Желаю вам всего самого лучшего, Роуленд. Желаю вам быть мудрым, мой дорогой. Когда вы возвращаетесь в Англию?
– Я еще не решил.
– Понятно. – Она отпустила его руку. – Вам придется спуститься пешком, лифт опять барахлит.
– Я это уже понял.
– Ненавижу эти лестницы. – Она поплотнее закуталась в шаль. – Вы хороший человек, Роуленд. Я рада, что вы меня навестили.
Роуленд остановился.
– Эмили, с вами все в порядке?
– Все прекрасно. Я просто немного устала. – Она взяла на руки собачку, поцеловала ее в смешную мордочку. Роуленд все еще колебался, с беспокойством всматриваясь в полутьму комнаты.
Эмили взмахнула рукой, бриллиант вобрал в себя и отразил луч света.
– До свидания, дорогой мой, – крикнула она вслед Роуленду, когда он шагнул в холл. Роуленд прошел по галерее, с ее растущими из стены руками и неверным светом. Потом он спустился по лестнице и вышел из здания. Он ступил на тонкий белый слой, покрывавший асфальт. В городе было необычно тихо. Шел снег. И будет идти всю ночь, подумал Роуленд.
13
– Колин, сколько времени сейчас в Англии?
Линдсей вздохнула, освободилась из его объятий, выпуталась из скомканной простыни, села, скрестив ноги, и стала набирать номер.
– Они на пять часов впереди нас. – Колин сладко зевнул, потянулся и поцеловал ее сзади в обнаженную шею. – Я не представляю даже, который час здесь, – добавил он, целуя теперь ее спину. – Может быть, вчера, а может быть, послезавтра.
– Сейчас шесть пятнадцать. Шесть пятнадцать! Как это может быть? Куда девался день?
– А куда девалось утро?
– Они канули. – Линдсей укоризненно взглянула на него. Она снова набрала номер. – А теперь мы должны произвести трансформацию. Народ уже скоро начнет собираться. Нам надо принять душ, одеться, спуститься вниз и иметь респектабельный вид. Джини ужасно пунктуальна…Черт! Не отвечает!
– Расскажи мне о Джини, – попросил Колин, целуя ее в ухо. – Она мне понравится?
– Вероятно. Она красивая, и большинство мужчин от нее в восторге. – Она снова положила трубку. – Ну вот, я не могу дозвониться до Тома, а мне нужно было бы с ним поговорить. Он должен был вернуться из Эдинбурга. Я хочу удостовериться, что с ним все в порядке, иначе я весь вечер буду как на иголках.
– Нет, не будешь. – Колин обнял ее за талию. – Дорогая, в Оксфорде сейчас начало двенадцатого. Если бы с ним что-то случилось, Катя тебе бы уже позвонила.
– Да, правда. – У Линдсей прояснилось лицо. – Попробую позвонить ему утром, перед тем как мы выедем в аэропорт. – Она задумалась. – Колин, завтра мы будем в Англии…
– Пока я с тобой, мне все равно, где мы будем, – отвечал Колин.
– Ты так хорошо умеешь утешать. – Линдсей порывисто взяла его за руку. – Мне с тобой так спокойно, Колин. Я чувствую себя счастливой. Сегодня утром я проснулась рядом с тобой, и впереди был день, от которого я ожидала только приятного. Я уже забыла, что бывают такие дни.
От ее взгляда у Колина кружилась голова. Он ощущал такую радость, что не мог говорить. Он обнял ее, и Линдсей прижалась головой к его плечу. На мгновение у него в голове мелькнули слова: «ибо я изнемогаю от любви…»
– «О возлюбленная моя, ты прекрасна», – подхватил он, лаская ее грудь. – Дальше не помню. Что-то насчет лилий. – Его плоть пробудилась, и губы Линдсей приоткрылись под его губами.
– Дорогой, мы не должны… Уже очень поздно…
– Они подождут.
– Колин – нет. Это нечестно. Мы не можем… Я не могу спуститься вниз в таком виде. Мне надо принять душ. От меня исходит запах секса. Милый, перестань, они сразу поймут, чем мы занимались.
– Они и так поймут. – Колин улыбнулся. – Это видно по твоим глазам. И моим.
– По глазам? Не может быть. – Она посмотрела ему в глаза. – Да, видно.
– Конечно. В твоих глазах я вижу все возможные формы секса – прошлое, настоящее, будущее, пассивный и активный залог. Совокуплялись, будут совокупляться и так далее. Это очень красиво. Ничего более эротичного я в жизни не видел.
– Ну ладно, может быть, если мы попробуем побыстрее… – сказала Линдсей.
– Ты все еще волнуешься, Джиппи? – спросил Марков, заметив в высоком зеркале бледное лицо Джиппи у себя за спиной. Они собирались в «Плазу», и Марков занимался тем, что выбирал шляпу.
– Не надо, дорогой. – Он обернулся. На Джиппи был строгий костюм, в котором он походил на бухгалтера. Растроганный Марков нежно погладил его по руке. – Все будет хорошо, правда?
Джиппи не ответил. Даже Маркову он не мог объяснить, что это такое – видеть ауру грядущих событий. Уже много дней – с того самого времени, как они вернулись с Крита, – его донимали шепоты, шорохи, призрачные звуки. Они не давали ему ни минуты покоя. Этим утром он проснулся среди ночи от леденящего душу страха. Он видел темную тень, скользнувшую по комнате, и ощутил запах зла. У зла был особый запах – запах железа, паленой шерсти и соли. Джиппи подозревал, что на некоторых людей этот запах оказывает живительный эффект – как морской бриз, но сам он от него впадал в болезненную апатию, страдал от собственного бессилия, зная, что может предвидеть несчастья, но не может их предотвратить.
Как обычно, когда грядущая беда еще имела неясные, расплывчатые очертания, у него сильно болела голова, и он уже принял несколько таблеток кодеина, причем без всякого результата. Он стоял рядом с Марковым, а в глазах у него мелькали огненные вспышки, и он мечтал только о том, чтобы они наконец исчезли.
Марков в конце концов выбрал черную шляпу из мягкого фетра. Он повернулся к Джиппи. Только когда они бывали вдвоем, он говорил без своей обычной аффектации.
– Я люблю тебя, Джиппи, – сказал он.
– Я т-тоже тебя люблю, – твердо ответил Джиппи. Его заикание также заметно сглаживалось, когда они были наедине друг с другом. Марков называл это явление эффектом надежности.
– Дорогой, голова все еще болит?
Джиппи кивнул. Марков обнял его.
– Я тебя вылечу, – проговорил он. Он поцеловал его в лоб, погладил по голове. – Теперь лучше?
Джиппи кивнул. Боль действительно отступила.
– Я обещаю тебе ни во что не вмешиваться и ничего не портить. – Марков покаянно взглянул на Джиппи. – Я не произнесу ни единого лишнего слова. Даже если под руку подвернется Роуленд. Скажи, Джиппи, он подвернется?
Джиппи не знал ответа на этот вопрос. Как только Марков отпустил его, в голову вернулась резкая пульсирующая боль.
Марков открыл дверь маленького аккуратного домика в Ист-Сайде.
– Смотри-ка, опять идет снег, – сказал он.
Роуленд стоял у окна номера-клетушки в «Пьере» и смотрел в темное небо. Он уже принял душ, побрился, сменил один темный костюм на другой, но все еще пребывал в нерешительности. Пойти или остаться? Пойти на риск или отступить? Было уже почти семь, а он никак не мог принять решения. На одной чаше весов лежали его привязанность к Колину, подкрепленная аргументами Эмили, на другой – его собственные надежды и желания.
Будучи решительным человеком, Роуленд ненавидел сомнения. Он презирал нерешительность в других и тем более в самом себе. Он перечитал письмо, которое недавно получил от Линдсей. Когда он читал его в первый раз, в Лондоне, ему казалось, что интерпретировать его можно только одним способом, но теперь он видел, что возможны и другие трактовки. С глухим отчаянием он теперь думал, что это письмо вполне можно расценивать как прощальное. В нем Линдсей словно бросала последний взгляд на что-то, что она с сожалением, но решительно отвергала.
Идти или не идти? Он смотрел на улицу, на людей, спешивших на праздничные вечеринки. Почему он бездействовал раньше? Почему именно в этом случае он сомневался и чего-то опасался? Он снова поднес письмо Линдсей к свету, пытаясь проникнуть в смысл фраз: «После твоего звонка ко мне пришел Колин… Эти ставни, которыми я так восхищалась, – открыты они или закрыты? Кляксы из-за ручки, она плохо пишет… Ты увидишь, я очень изменилась».
Он сложил письмо. В сердце звучала невнятная мольба о чем-то. Он прижался лбом к стеклу и стал смотреть на падающий снег. У него возникло ощущение, что время остановилось, а стрелки часов замерли. Он поднес часы к уху и услышал, что они тикают.
– Нам обязательно надо идти? – спросил Паскаль жену, завязывая галстук. Галстуки он терпеть не мог. – Смотри, какой снег! «Плаза» в тридцати кварталах отсюда. Может, лучше позвонить Линдсей и сказать, что мы не сможем прийти?
– Я не знаю, где она. – Джини сидела за туалетным столиком в комнате для гостей в доме своих друзей, живших в северной части Вест-Сайда. Она сосредоточенно собирала свои светлые волосы в узел. Сегодня вечером она хотела быть красивой и чувствовала, что это ей удастся. Она внимательно разглядывала строгий овал лица, гладкую кожу. Ни одной морщины, отцовский дом продан, она свободна и начинает новую жизнь. Она взяла нитку жемчуга и приложила ее к платью.
– Нельзя ее подводить, – сказала она, отложив жемчуг. – Мы можем не задерживаться там надолго.
– Мы не можем задерживаться там надолго. Нам надо вернуться сюда к обеду. Это совершенно сумасшедшее предприятие. А вдруг Люсьен проснется?
– Дорогой, он не проснется, а если проснется, за ним здесь присмотрят. Они его вконец испортят. Неужели тебе не интересно посмотреть на нового ухажера Линдсей? Я заинтригована.
– Как все женщины. У меня это не вызывает ничего, кроме скуки. Надеюсь, им будет хорошо вместе, остальное меня не интересует.
– А меня интересует. Все это так неожиданно. А я уже начала подозревать, что она нацелилась на кого-то другого. – Она помолчала, изучая свое отражение в зеркале. – На совершенно неподходящего ей человека. Поэтому я рада, что она взялась за ум.
Паскаль не ответил. Он подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел на улицу. Окна квартиры, расположенной на четвертом этаже дома на Риверсайд-драйв, выходили на Гудзон. Сейчас река и небо слились воедино и еле просматривались за пеленой снега. Паскаль отошел от окна и стал раздраженно мерить шагами комнату.
Джини наблюдала за ним в зеркало. Она вдела в уши жемчужные серьги. Она знала, что именно раздражает ее мужа, и это не имело никакого отношения к встрече с Линдсей. Паскаля уже начинала угнетать домашняя обстановка. И она понимала, что, когда они начнут работать над книгой, это чувство у него притупится, но не исчезнет.
– Тебе не хватает твоих войн, Паскаль, – произнесла она, чувствуя, что выбрала неверный тон.
– Мои войны? – Он метнул на нее острый взгляд. – Это не я устраиваю войну, я ее только фотографирую.
– И все равно ты по ним скучаешь.
– Возможно, я скучаю по тому, что умею делать лучше всего остального, – холодно бросил он. – Джини, нам уже давно пора выходить. Ты наконец готова?
На мгновение Джини охватил страх. Она смотрела на свое отражение в зеркале, и ей казалось, что она проходит сквозь стекло и видит, как повторяется история. Когда Джини сообщила Элен, первой жене Паскаля, о том, что он решил порвать с войнами, та улыбнулась странной улыбкой.
– Джини, дорогая, – сказала она. – Какая победа! Мне не хотелось бы этого говорить, но могу поспорить, что он не продержится и полгода.
С тех пор прошло почти два года.
– Паскаль, ты мне обещал… – проговорила она.
– Я знаю, знаю, знаю. – Он посмотрел на нее долгим проницательным взглядом. – Ты вытянула из меня это обещание после рождения Люсьена. Ты всегда умела выбирать нужное время.
– Что, собственно говоря, ты имеешь в виду?
– Ничего, моя дорогая. Только женившись на тебе, я понял, какая у тебя железная хватка. Ты всегда в конце концов получаешь то, что хочешь, верно, Джини? – Он окинул ее испытующим и полным сожаления взглядом, пожал плечами, поцеловал ее в лоб и направился к двери.
– Нам действительно пора выходить. Так кто там еще будет?
– Только Линдсей и этот Колин. И Марков с Джиппи.
– Слава Богу. Мне симпатичен этот Джиппи.
– Паскаль, ты меня еще любишь? – Она встала.
– Все еще? Звучит очень жалобно. Конечно, люблю, и ты это знаешь. – Он взял ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза. – А теперь, когда ты наконец сделала из меня то, что хотела, ты меня еще любишь? Никаких сожалений?
– Конечно, люблю. – Она помолчала, потом нерешительно проговорила: – Все люди когда-нибудь о чем-нибудь жалеют. Это ничего не значит.
– Правда? Скажи мне, твои сожаления принимают какую-то определенную форму?
– Нет, точно нет.
– Хорошо. – Холодные серые глаза мужа задержались на ее лице. Она обманывает других ненамеренно, подумал он, но ей нет равных в искусстве обманывать себя.
– Тогда беспокоиться не о чем. Идеальная пара. Предназначены судьбой друг для друга. – Он говорил легким, беспечным тоном, но вдруг почувствовал, что страшно устал. – Мы должны идти, Джини, иначе опоздаем.
– Добрый вечер, – сухо поздоровалась Эмили с высоким мужчиной, стоявшим у лифта. За ее спиной горничная закрыла дверь квартиры Генри Фокса, расположенной на десятом, последнем этаже «Конрада», отрезав шум вечеринки, которая происходила там по случаю Дня Благодарения. Эмили разглядывала мужчину с интересом, в значительной степени подогретым сплетнями. По существу, она в первый раз видела Томаса Корта, бывшего мужа Наташи. Он тоже был в числе гостей Генри Фокса, но за весь вечер не произнес ни слова, так что это нельзя было считать знакомством.
– Вам вниз? – спросил он.
Эмили посмотрела на потолок.
– Наверх не получится, – едко заметила она.
– Пожалуй, нет. – Томас Корт улыбнулся.
Эмили засунула под мышку сумочку из крокодиловой кожи и запахнула шубу, которая стоила жизни нескольким рысям и в 1958 году была последним писком моды. Она устремила на Томаса Корта свой знаменитый пронзительный взгляд и, к собственному удивлению, поняла, что он ей нравится. У него было усталое лицо, но хорошие глаза, ей понравились его седеющие коротко подстриженные волосы, спокойствие и сдержанность.
Совсем другое дело, чем его жена, сказала себе Эмили. Жена, разодетая во что-то пунцовое, еще оставалась на вечеринке. Хотя она мало говорила и вела себя вполне скромно, но все же было видно, что она любит быть в центре внимания, по крайней мере, так казалось Эмили, недолюбливавшей красавиц. Генри Фокс ходил вокруг нее кругами и предлагал напитки и закуски, а бедный Бифф весь вечер стоял поблизости и пялился на нее, слегка покачиваясь от избытка сухого мартини. Каждая фраза, которую он произносил, начиналась с ее имени: Наташа думает то, Наташа говорит это…
В какой-то момент Эмили поняла, что Наташе начинает надоедать это преданное поклонение. Она вздохнула и слегка нахмурилась, и двое людей, весь вечер не отходившие от нее, молниеносно среагировали. Ее маклер Жюльетт Маккехни проворковала: «Бифф, дорогой, вам не кажется, что вам следует немного отдохнуть?» А телохранитель актрисы, красивый рослый парень с техасским акцентом, выступил вперед, и больше Эмили Биффа не видела.
– Лифт не работает, – сказал Томас Корт. – Боюсь, нам придется спускаться пешком, мисс Ланкастер. Вы ведь мисс Ланкастер, верно?
– Да. – Она оглядела его с головы до ног. – Если хотите, можете предложить мне руку. Этот лифт становится настоящим бедствием. У вас работает мой племянник Колин, вы это знаете?
Когда Эмили устремила на Корта свой самый пронзительный взор, он спокойно улыбнулся в ответ, предложил ей руку, и они стали неторопливо спускаться вниз. На одной из лестничных площадок Эмили задержалась.
– Здесь обитают призраки, – твердым голосом произнесла она. – Вы это заметили?
Это был один из ее тестов, и Корт его прошел.
– Конечно, сразу же, как только я сюда вошел. – Он нахмурился. – Мне ли не заметить? Я хорошо знаком с призраками.
– С тех пор как здесь появилась ваша жена, стало хуже, – с нажимом проговорила она. – У меня также возникают подозрения насчет лифта. Есть что-то явно зловещее в том, как он трогается с места. Должна сказать вам откровенно, разумеется, я была единственным человеком в правлении, который голосовал против вашей жены.
– Я уже слышал об этом.
– Весьма странно, что она умудрилась получить четыре остальных голоса.
– Ничего странного. Моя жена умеет покорять людей, как вы, должно быть, заметили сегодня вечером. – Он говорил все тем же невыразительным, спокойным тоном. – Она вкладывала деньги то в одно, то в другое дело, которое, разумеется совершенно случайно, оказывалось любимым детищем то одного, то другого из двух членов правления. Это были большие суммы, но моя жена очень богатая женщина. Ее маклер Жюль Маккехни давал советы, а она им следовала.
– Жюльетт Маккехни? – Эмили негодующе фыркнула. – Не выношу эту женщину. Терпеть ее не могла. Хотя, надо признать, она очень умна. Она из тех самых Маккехни и играет на этом.
– Понятно. – Он оглянулся через плечо. – Значит, меня просто сбило с толку имя. Я думал, что маклер моей жены мужчина, – объяснил он.
– Ну тут ты не особенно ошибся, дружок, – пробормотала Эмили себе под нос.
– Что касается двух других членов правления, – продолжал Корт, – то мистера Фокса просто нежно уговорили. Он вдовец, он одинок. У мистера Фокса случайно нет дочери?
– Была. Единственный ребенок. Она умерла.
– Ну вот. Думаю, моей жене это было известно. Она всегда хорошо информирована. – Его взгляд блуждал по полутемной галерее. – А что до Биффа Холлоука, то он вообще не представляет проблемы для женщины, обладающей такой красотой, как моя жена. – Он замолчал и настороженно взглянул на Эмили. – Вы должны понять, я ни в коем случае ее не осуждаю, наоборот, одобряю. Она просто сражается за то, что ей дорого.
– А вы? – Эмили пристально посмотрела на него. – Я чувствую, что вы отнюдь не в восторге от этого здания.
– Я испытываю к нему сильнейшее отвращение. – Он обратил на нее спокойный взгляд светлых глаз. – Разумеется, это отвращение не распространяется на конкретных его обитателей.
Эмили посмотрела на Корта с уважением.
– Моя квартира здесь, внизу. Пока мы будем разговаривать, будет готов праздничный обед, и уверяю вас, он будет отменным. Скоро приедет мой племянник. Я была бы очень рада, если бы и вы к нам присоединились.
Он покачал головой.
– Вы очень добры, но я обедаю с женой и сыном. Воссоединение семьи. Сын ждал этого дня с нетерпением. Сейчас я к нему иду. Передайте сердечный привет Колину.
Войдя в квартиру, Эмили направилась прямо в кухню, где Фробишер, которая была не только наперсницей и другом, но и отличной кухаркой, колдовала над огромной золотистой индейкой. Эмили положила сумочку на кулинарную книгу Алисы Б. Токлас и уставилась на блюдо со сдобными булочками. Когда Фробишер отвернулась, она отщипнула кусочек булочки и быстро-быстро сжевала его. Фробишер засунула индейку обратно в духовку, захлопнула дверцу, вытерла руки о передник. Эмили посмотрела на ее раскрасневшееся лицо и растрепанные седые волосы и уже открыла было рот, чтобы объяснить, что только что встретилась с великим режиссером, который оказался таким интересным мужчиной, но осеклась под укоризненным взглядом Фробишер.
– Этот проклятый телефон не умолкал ни на минуту, с тех пор как вы ушли, – сказала Фробишер, очень отчетливо выговаривая слова, что свидетельствовало о том, что она нервничает. – Как я могу одновременно говорить по телефону и готовить?
– Конечно, не можешь, Фроби, – почтительно проговорила Эмили.
– Проблемы! – мрачно продолжала Фробишер. – Развитие событий, и могу заранее сказать, что Колину это все не понравится.
– Неужели? – Эмили спрятала руку за спиной.
– Беспорядок! – Тон Фробишер стал еще более угрожающим. – Вот что я предрекаю. – Она пронзила Эмили взглядом. – И беспорядка будет еще больше, если вы не перестанете таскать мои булочки. Положите ее на место.
– Боже, ты видела шубу Эмили Ланкастер? – спросила, понизив голос, Жюльетт Маккехни и взяла Наташу за руку. Они стояли на площадке второго этажа.
– Тише! – Наташа засмеялась. – Говори тише. Мы не должны этого делать, Жюль.
– Она была в ней похожа на медведя гризли, тебе не кажется? – Жюльетт тоже засмеялась. – Хотя в своем роде она хороша. Она меня не выносит, и очень жаль. Конечно, она старая карга, но я всегда испытывала к ней слабость.
– Почему она тебя не выносит? – Наташа достала ключи и открыла маленькую неприметную дверь в том же коридоре, где была и квартира Эмили, только в другом отсеке. Она приложила палец к губам. – И говори тише.
– Моя бабка увела у нее из-под носа Генри Фокса. – Жюльетт улыбнулась. – Это было лет пятьсот тому назад, я думаю. С тех пор она с предубеждением относится ко всем женщинам из семьи Маккехни.
Обе женщины ступили в узкий проход, потом спустились на несколько ступенек. Оказавшись в длинном коридоре со сводчатым потолком и стенами, увешанными акварелями, они остановились и посмотрели друг на друга. Жюльетт взглянула на дверь слева, которая вела в нижний этаж Наташиной квартиры. Она была заперта.
– Томас не…
– Нет, нет. – Наташа помотала головой. – Конечно, он хотел сюда подняться. Он хотел посмотреть все, настаивал, но я не поддалась.
– Вот видишь? Я же говорила, что ты можешь.
– Теперь уже все закончено. – Щеки Наташи окрасились легким румянцем. – Последние картины я повесила вчера утром. Мне помогали Джонатан и Анжелика. Хочешь посмотреть?
– У нас есть время?
– А мы быстро. Он внизу в гостиной с Джонатаном. Анжелика на страже. Она не уйдет, пока я не приду.
Взяв Жюльетт за руку, она повела ее за собой по коридору. Жюльетт увидела комнату Джонатана, комнату с телевизором, маленькую гостиную, ванные и наконец спальню Наташи. Она была тронута простотой и очарованием комнат и особенно застенчивостью, с которой Наташа показывала свое творение, ее очевидным восхищением, смешанным с беспокойством. Она вела себя так, будто боялась, что Жюльетт в любой момент начнет критиковать ее за отсутствие вкуса.
Жюльетт оглядела спальню, прохладную и тихую, с огромной кроватью под балдахином. Она взяла Наташу за руку.
– Кровать выглядит грандиозно, – сказала она. – Я знала, что так и будет.
– Я никогда бы не решилась ее купить, если бы не ты. – Наташа опустила глаза. – Я бы себе запретила.
– Ты должна научиться доверять себе. И ты уже учишься. Но ты слишком долго была в тюрьме, так что на это потребуется время.
– Жюльетт, не надо. Это нечестно по отношению к нему.
– Хорошо, не буду. – Жюльетт пожала плечами. – Но, Наташа, получилось очень красиво. – Она запнулась. – И ты очень красива, дорогая. Никогда не видела тебя такой красивой, как сегодня. – Она сжала ладонями лицо Наташи и повернула к себе. Она убрала с чистого лба густые темные волосы, взглядом ласкала тонкие брови, серые широко расставленные тревожные глаза. Притянув Наташу к себе, она поцеловала ее в губы.
Поцелуй – продолжительный, исполненный сладости для обеих, становился все более страстным.
Наташа, издав низкий стон, отпрянула первой.
– Дорогая, мы не должны, мы не должны, – повторяла она. – Я не могу слишком задерживаться – он узнает. Один взгляд на меня, и он обо всем догадается.
– Рано или поздно он все равно узнает. – Жюльетт снова притянула ее к себе. Наклонившись, она поцеловала ее в шею, расстегнула ее платье и поцеловала каждую грудь. Потом с насмешливой улыбкой она застегнула платье и отстранила от себя Наташу на расстояние вытянутой руки.
– Ну вот, смотри. Образец скромности. Причешись, завяжи волосы сзади, и он ни за что не догадается. Наташа, он все равно тебя не видит. Он видит свою идею, а не тебя. А эта идея не включает меня, я уверена. Я весь вечер простояла рядом с тобой, желая тебя, вспоминая прошлую ночь, и он ничегошеньки не заметил. – Она улыбнулась. – Он был слишком занят. Следил ревнивым взором за твоим красавцем-телохранителем, я думаю.
– Возможно. – Наташа нахмурилась. – Однако ты не должна его недооценивать. Томас видит, правда, он всегда смотрит с какой-то странной точки зрения. – Она умолкла. – Жюльетт, он такой прекрасный режиссер…
– Он великий режиссер. Никогда этого не отрицала. Я не имею против него ничего, когда он стоит за камерой. Но я против того, чтобы он режиссировал твою жизнь.
– Я знаю, знаю, но… Ах, Жюльетт, я когда-то его любила. Я так его любила…
Когда она произносила эти слова, ее бледное лицо порозовело. Вздохнув, она отвернулась. Жюльетт смотрела, как она двигается по комнате – с обычной грацией, но возбужденно. Она подошла к кровати, потом к окну, посмотрела на падающий снег. Жюльетт ждала.
– Я скажу ему, Жюльетт, – воскликнула она. – Я пытаюсь сказать ему уже давно, пытаюсь его подготовить, заставить понять, что он мне здесь не нужен, что я не позволю ему вернуться. Но он меня даже не слушает. Я говорю, но все мои слова как будто тонут в нем. – Она печально взглянула на Жюльетт. – Он такой человек, ничего не поделаешь. Он всегда слушает какую-то другую музыку, другой оркестр…
– Которым он сам дирижирует.
– Наверное. – Она чуть заметно улыбнулась. – Но надо отдать ему должное – его музыка волнует. Все эти инструменты – флейты, виолончели, трубы, скрипки, – они надрывают сердце. А я хочу чего-нибудь более тихого и спокойного. Просто секстет. Или квартет, трио… – Она мельком взглянула на Жюльетт. – Кто знает? Может быть, я соглашусь на дуэт.
После долгого молчания первой заговорила Жюльетт.
– Ты тоже художник, – твердо заявила она. – Он не обладает монополией на искусство.
– Нет, нет, я хорошая актриса, я знаю. Но я играю гораздо лучше, когда он мной руководит, и еще лучше, если играю по его сценарию.
– Не хочу этого слышать. – Жюльетт подошла к туалетному столику и посмотрела на себя в зеркало. Она одернула роскошный темный пиджак, пригладила короткие, блестящие черные волосы и наложила на губы новый слой агрессивно-красной губной помады.
– Я люблю тебя, – сказала она, глядя в глаза Наташиному отражению.
– Я начинаю любить тебя. Ты даешь мне силу.
– Я могу дать больше, если ты мне позволишь. – Жюльетт обернулась, нежно поцеловала Наташу. – А теперь я собираюсь улизнуть. Оставляю тебя с твоим священным чудовищем. Позвони мне завтра утром. Он надолго?
– Не знаю. Он опять хочет поговорить о Джозефе Кинге. – Наташа устало повела плечами. – Он думает, что знает, кто это. Вчера он так много говорил об этом, что я опять стала бояться. Жюльетт, можно я тебе скажу одну вещь?
– Что, дорогая?
– Я иногда думала… То есть было время, когда я думала… Это было незадолго до того, как я ушла от Томаса. Нет, не могу…
– Дорогая, скажи мне.
– Я думала, что Томас и есть Кинг. Я думала, что это он посылает все эти письма и звонит по телефону. Не знаю, почему я так думала, ведь это было нелепо. Иногда Кинг звонил мне, когда Томас был рядом со мной, в той же комнате. Голос был не Томаса и почерк не Томаса, и Томас никогда бы не стал угрожать Джонатану, но для меня они все равно как-то связаны друг с другом. – Она тяжело вздохнула. – Наверное, я просто сходила с ума. Трудно передать, какой это был ужас. Я все время чувствовала, что за мной следят, меня подслушивают. – Она оглянулась через плечо. – Я думала, что здесь я найду спасение. Но приходит Томас, он говорит и говорит, и приносит все это с собой.
– Дорогая, не плачь. Послушай. Хочешь, я останусь? Черт с ним, пусть думает, что хочет.
– Нет, нет. – Наташа нежно подтолкнула ее в спину. – Со мной все будет хорошо. К полуночи вернется Анжелика, а Мария – она очень милая девушка – посидит с Джонатаном.
– Томас об этом знает?
– Конечно, нет. Он сказал бы, что я порчу Джонатана, потворствую его страхам. Он всегда говорит, что вокруг его сына слишком много женщин. Но Джонатан действительно просыпается от страха, поэтому лучше, чтобы она была здесь. У нее есть ключ от верхней двери. Томас не должен знать…
Жюльетт улыбнулась, приподняв бровь.
– Так проще, – оправдывающимся тоном объяснила Наташа. – Таким образом я смогу избежать сцены. Уже через два месяца после того, как я вышла замуж, я научилась действовать украдкой.
– Дорогая, так ведет себя большинство женщин, – сказала Жюльетт.
– Катулл? – сказал Колин, глядя на сборник поэм, подаренный ему Линдсей на День Благодарения. В книге была закладка, поэтому она открылась на любовной поэме, которую он цитировал в своем письме к Линдсей из Монтаны. Колин вздохнул. Его дьявольская бровь изогнулась еще больше.
– Ты хитрая, лживая, опасная женщина, – сказал он.
Линдсей, которая была в красном платье и в новых серьгах от Тиффани, подавила улыбку и ответила ему удивленным взглядом.
– Почему? Ах, латынь… Да, я читаю на латыни. В меня ее вбивали в школе целых восемь лет.
– Я неприлично счастлив. – Колин прижал книгу к груди и увидел, что она как раз помещается в карман его пиджака. – Я люблю тебя до умопомрачения, – продолжал он, подходя к ней. – А это платье оказывает на меня очень странный эффект.
– Это платье? Пикси его ненавидит.
– Что она понимает? Дорогая, с точки зрения мужчины…
– Колин, нет. Даже не думай об этом. Мы опаздываем уже больше чем на пять минут. Я…
– Боже мой, что со мной происходит? – проговорил Колин пять минут спустя. Он оторвался от Линдсей. – А с тобой это тоже происходит?
– Тоже.
– О Господи, я не могу показаться там в таком виде. Быстро придумай что-нибудь расхолаживающее и скажи вслух.
– Мы вернемся в эту комнату только через пять часов.
– Не годится, стало только хуже.
– Сколько будет девятью восемь? Двенадцать умножить на пятнадцать? Сколько будет шесть с половиной процентов от трехсот двадцати девяти? Почему Вселенная сжимается? Что увидел Платон на стенах пещеры? Как звали первую жену Рочестера? Сколько штатов в Америке? Колин, уже должно было сработать.
– Нет, еще нет. Продолжай.
– Назови столицу Мозамбика, Чада. Кто убил Кассандру? Самый высокий горный хребет в Канаде? Самая длинная в мире река? Самое глубокое озеро? Почему ты мне так нравишься, Колин?
– Вот это действительно интересный вопрос, – ответил Колин. Они дошли до лестницы, и он взял ее за руку.
– Неужели ты знаешь ответы на все эти вопросы?
– Конечно, не на все. – Линдсей искоса взглянула на него. – Но на последний я могу ответить.
– Правда?
На половине пути вниз Колин вдруг остановился. Внизу вестибюль был полон людей. Не обращая на них внимания, Колин повернул ее лицом к себе.
– Скажи мне, – потребовал он. – Ответь на этот вопрос. Пока не ответишь, мы не спустимся, даже если нам придется остаться здесь на всю ночь.
Линдсей на мгновение задумалась. Потом она погладила его по щеке и заговорила низким, сначала чуть дрожащим голосом. Но постепенно голос ее звучал все более твердо. Колин слушал.
– И это справедливо для всех женщин? – сказал он, когда она замолчала. – Почему? Ты уверена? Но я думал… О Боже, Боже. Я не могу думать от счастья. Дорогая, послушай…
Теперь начал говорить Колин – без колебаний и с той же убежденностью, что и она. Потом он прислонился спиной к стене и долго смотрел ей в глаза. Линдсей обвила его шею руками, и он поцеловал ее. Это объятие – сладкое, долгое и страстное, привлекло к ним всеобщее внимание. На них смотрели – с сочувствием, с завистью, с любопытством, с раздражением – все те, кто сам находился в подобном состоянии или помнил его муки и радости.
