Текст книги "Жизнь и необыкновенные приключения капитан-лейтенанта Головнина, путешественника и мореходца"
Автор книги: Рувим Фраерман
Соавторы: П. Зайкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
СМЕЛЫЙ ПОБЕГ «ДИАНЫ»
Третьего сентября прибыл из Портсмута с конвоем английский шлюп «Рес-Горс», и адмирал Барти не замедлил известить Головнина о том, что с этим шлюпом, к крайнему его сожалению, – как было сказано в письме, – никакого распоряжения о русском судне не получено, хотя, как ему стало известно, транспорт «Абонданс» прибыл в Англию задолго до ухода «Рес-Горса».
Василий Михайлович ничего более не ожидал от англичан. Но уныния не было в его сердце.
Однако многие молодые офицеры на «Диане» и даже Петр Рикорд, мореходец опытный и человек твердый, пали духом.
– Что думаешь делать, Василии Михайлович, при сем печальном нашем положении? – спросил он Головнина, пытливо глядя ему в лицо.
И Василии Михайлович ответил ему:
– Бежать.
– Но как то сделать, ежели англичане стерегут нас? Фрегат «Нереида» стоит недалече, и капитан Корбет на нем ни в малой мере не дремлет. Пушки его всегда готовы преградить нам путь.
Однако Василий Михайлович по-прежнему оставался спокойным. Порою он даже казался молодым офицерам беспечным.
– То не суть важно, – отвечал он. – Больше терпеливости, господа. Сколь ни горестно нам сидеть на этом перепутье, мы должны пока ждать. Мне адмирал Барти мнится человеком не столь зорким, как оный Корбет, с коим пил я не токмо капштадтское вино и ром, но и простую воду из солдатской кружки. Корбет хитер. Но и мы не просты. Я назначаю на завтра ученье по парусам. И отныне сие будет часто.
И в самом деле, ученья с парусами на «Диане» стали производиться по нескольку раз в неделю, днем и ночью.
Офицеры и матросы, так долго пребывавшие в бездействии, с особенной охотой и даже рвением занимались учением.
Сам Василии Михайлович с часами в руках наблюдал за работой команды, требуя, чтобы каждый маневр с парусами, каждый поворот корабля совершался быстрее, чем ранее, без суеты, без шума.
И, чуя сердцем пока еще далекий замысел капитана, матросы работали с ловкостью, удивлявшей англичан.
«Диана» быстро и бесшумно одевалась парусами и так же освобождалась от них.
Однако адмирал Барти оказался не столь беспечным, как полагал Василий Михайлович. Он вскоре известил капитана «Дианы», что хотел бы с ним увидеться, и пригласил его к себе на корабль.
Василий Михайлович тотчас же поехал.
Адмирал принял его, как всегда, весьма учтиво и предложил вместе позавтракать. Он был немного тучен в теле и словно не походил на англичанина. Казалось, в нем не было той солдатской откровенности, которая была у Корбета.
Однако во время завтрака он неожиданно спросил:
– Мистер Головнин, когда вы думаете удрать со своим шлюпом?
Головнин ответил с удивлением, какое адмирал мог бы почесть искренним, если бы того пожелал.
– Почему вы задаете мне такой вопрос, сэр? Не потому ли, что у меня начались парусные ученья? Сэр, искусство управления парусами требует постоянной практики. Вам то известно.
– О нет, нет! – отвечал Барти. – Я не об этом думаю.
– Тогда у вас, наверное, имеются какие-либо сведения? – сказал Головнин. – Если так, то вас вводят в заблуждение, сэр.
– О нет, нет! – снова повторил Барти. – Никто мне подобных сведений не сообщал. Корбет говорил мне о вас, как об очень храбром и решительном русском офицере. Дело ваше так затягивается, что совершенно нельзя предсказать, когда получится ответ из Англии и каков он будет. В таком положении всякий уважающий себя энергичный офицер может подумать о бегстве.
– Может подумать, сэр. Но думать – еще не значит готовиться, – ответил Головнин.
– Но у вас уже все готово! – воскликнул Барти. – Скажите, это не так?
– Вы правы, сэр, у меня давно все готово для продолжения плавания, ибо как мистер Роулей, так и вы сами все время обнадеживали меня в моем скором освобождении.
– Да, капитан, вы правы. Однако вы должны дать мне слово как офицер и притом на бумаге, что до получения разрешения из Англии вы не покинете нашего залива.
Эти слова были столь тягостны для Василия Михайловича» что секунду он молча смотрел в глаза адмиралу. От него требовали дать честное слово врагу не бороться против него. Кто надоумил адмирала обратиться к чести русского офицера в таких обстоятельствах?
– Вы хотите взять от меня подписку? – спросил Головнин, наконец. – А если я такой подписки не дам?
– То придется офицеров и команду «Дианы» объявить военнопленными и свезти на берег, а шлюп держать под военным караулом.
Головнин в волнении встал из-за стола, прошелся несколько раз по адмиральскому салону и подошел к окну. Оттуда была прекрасно видна «Диана», на которой в эту минуту как раз происходило назначенное им парусное ученье. Он посмотрел на стройные мачты своего шлюпа, на то, как проворно его матросы брали рифы, и подумал: «Нет, сего допустить невозможно! В этом корабле заключена моя жизнь. И не одна моя».
Он резко повернулся, подошел к адмиралу:
– Прикажите подать мне бумаги!
Офицер принес лист бумаги, гусиное перо и песочницу, из которой и присыпал любезно решительный росчерк капитана Головнина.
Адмирал Барти положил подписанный Головниным документ в ящик письменного стола и сказал с довольной улыбкой:
– По совести сказать, я не рассчитывал, мистер Головнин, что так скоро получу от вас эту бумажку.
– Я привык принимать быстрые решения.
– О да» да! – заметил Барти. – Мы знаем, что вы джентльмен, как и надлежит быть офицеру.
– Среди джентльменов, сэр, среди джентльменов, – подтвердил Головнин.
– О да, да! – снова повторил Барти свое восклицание. – Вы не можете пожаловаться на то, что англичане плохо обошлись с неприятельским шлюпом.
– Это будет видно, сэр, – сказал Головнин и, откланявшись, быстрыми шагами направился к трапу.
Возвратившись на шлюп, Василий Михайлович собрал своих офицеров и сказал им:
– Я дал англичанам подписку не покидать залива. Сие сделать было неотступно, ибо, если бы нас свезли на берег, то дело наше было бы безнадежно. Пока же мы на судне, все может измениться в одну ночь. Я дал обязательство, и до конца воины я его не нарушу. Но и вам говорю, и Барти сказал оное же, что я честно буду выполнять сие обязательство лишь до тех пор, пока англичане не дадут мне права нарушить его. Помните, за правых провидение! А мы правы в сем деле.
Офицеры молча выслушали слова капитана и разошлись по каютам с печалью и тревогой в душе.
Головнин перевел шлюп в еще более спокойное место гавани и принял все меры к тому, чтобы сохранить его годным для дальнейшего плавания.
Настали самые томительные дни капштадтского пленения. Как-то сами собою прекратились поездки на берег, а с тем и вечеринки под гостеприимным кровом местных жителей. Даже гардемарины перестали интересоваться хорошенькой голландкой, в то же время всячески уклоняясь от проверки английских хронометров, к коим почувствовали столь же сильное нерасположение, как и к их владельцам.
Прекратилась и игра на гуслях экономического помощника Начатиковского. Рудаков не декламировал более Державина. Скородумов учил дона Базилио ругать англичан на их же языке. А мичман Мур все чаще уходил на берег моря и подолгу стоял там на песке у самой воды.
Головнин, заметив такие настроения среди своих помощников, старался поддержать в них бодрость духа. Вечерами он приходил в кают-компанию, рассказывал о своих плаваниях, обещал вызволить шлюп из неволи, рисовал картины их будущих путешествии, открытий, исследований малоизвестных земель. И его рассказы увлекали моряков, к ним возвращались бодрость и надежда.
Однако скоро положение пленников осложнилось самыми обыкновенными лишениями, о которых им ранее не приходилось и думать.
– Еще немного – и мне нечем будет кормить команду,– сказал Василий Михайлович Рикорду. – Кредитные письма, выданные мне нашим консулом в Лондоне, здесь нельзя учесть – их никто не принимает. Езжай к Барти и потребуй от моего имени» чтобы он снабжал нас провиантом и деньгами, как то предусмотрено международными законами и обычаями.
Рикорд посетил Барти. Тот обещал подумать и сообщить о своем решении, но в конце концов никакого ответа не дал.
Тогда Головнин распорядился перевести всех офицеров» в том числе и самого себя, на общий котел с командой.
Как-то к нему подошел Мур и показывая на прорехи в своем дождевом пальто, сказал:
– Василий Михайлович, прошу не взыскивать с меня за такую экипировку, не подходящую для офицера, – я уже более трех месяцев не получал жалования.
– Болею сердцем вместе с вами, – отвечал Головнин. – Но в столь же печальном положении находятся и другие наши товарищи и вся команда. У меня имеется векселей нашего правительства на десять тысяч испанских пиастров, но совершенно не имеется оных пиастров в натуре. К слову: вы были на берегу?
– Был, – отвечал Мур.
– Читали английские газеты, полученные с только что прибывшим из Портсмута транспортом?
– Читал.
– Что они пишут о воине? Говорят, что война будет затяжная?
– Совершенно верно.
Головнин в раздумье закурил трубку.
– Положение команды требует от меня решительных действий, – сказал он Муру. – Я не могу допустить своих людей до унизительных крайностей, до найма на работу у частных лиц. Посему вот что... Вы знаете ту английскую фирму, что имеет столь большой и богатый товарами магазин на берегу?
– Знаю, – отвечал Мур. – Не единожды бывал в сем магазине и имел беседы с его владельцем. Вельми почтенный англичанин.
– Очень хорошо! Поезжайте к нему и передайте от моего имени, что мы можем продать ему пудов пятьдесят железа, а также изрядное количество парусины и каната из русской пеньки.
Английскому купцу весьма понравилось предложение Головнина. Он тотчас же явился на шлюп, отобрал нужный для него товар, особенно заинтересовавшись русскими канатами, и уехал, оставив задаток.
Но вечером снова приехал. Он был смущен и сообщил капитану, что, как ему известно, командир английской эскадры угрожает не допустить этой сделки, ибо груз «Дианы» считается как бы призом.
Купец оказался прав. Это сообщение вскоре подтвердил прибывший от адмирала Барти офицер.
От сделки пришлось отказаться.
Однако офицер не уходил. Он передал еще предложение адмирала посылать русских матросов работать в доки, где ремонтировались корабли английской эскадры, обещая выдавать за это установленную плату.
Выслушав офицера, Головнин поднялся из-за стола. Он был бледен. Черные глаза его сверкали гневом.
Офицер отступил перед его взглядом.
– Передайте вашему адмиралу, – сказал резко Головнин, – что сие не по-джентльменски, противно честным правилам войны. Я того не допущу ни в коем разе, ибо починенный здесь руками русских матросов английский корабль может служить вам в Балтийском море против моих соотечественников и против моей отчизны. Идите и передайте мои слова адмиралу.
Офицер ушел.
С этой минуты Василий Михайлович не считал себя более связанным данным адмиралу Барти словом.
Мысль о бегстве теперь не покидала его ни днем, ни ночью. И даже во сне видел он «Диану», осененную парусами, на вольном просторе океана.
– Бежать, бежать! – повторял он часто Рикорду. – Душа не может выносить более сего плена. Для блага отечества и вверенных мне людей я должен совершить это незамедлительно. Ужель мы не углядим случая? Ужель не покажем неприятелю отвагу и смелость, которую я чувствую в сердце каждого нашего матроса?
– Но адмирал уже подозревает нас в военной хитрости, – говорил Рикорд, не так уверенно глядевший на положение «Дианы». – За нами поставлен большой надзор.
– Пусть следят, – отвечал Головнин.– Посмотрим, кто кого перехитрит. Мы будем скоро свободны, Петр! Свобода! Ты мыслишь ли, что это такое? Однако я не хочу, чтобы кто-нибудь осудил мои действия. А посему, дабы причины, кои заставили меня нарушить слово русского офицера, были точно известны Англии и британскому правительству и притом не в том виде, как их будет угодно представить адмиралу Барти» я написал к нему письмо, в коем подробно излагаю сии причины, и копию того письма вложил в прощальные благодарственные письма к тем местным особам, кои имеют право на мое уважение. Но письма будут вручены после нашего ухода отсюда.
– Но кто же доставит эти письма? – спросил Рикорд.
– Кто – еще не ведаю, но, может быть, то сделает и русский человек, кто и на чужбине не перестает любить свою родину.
– Ганц-Рус! – воскликнул Рикорд.
– Быть может, и он.
Между тем адмирал Барти не спускал глаз с «Дианы». Вскоре по его распоряжению шлюп был поставлен на двух якорях в самом дальнем углу гавани» на расстоянии одного кабельтова от флагманского корабля «Резонабль».
При этом между шлюпом и выходом из залива оказалось много казенных английских транспортов и купеческих кораблей» стоявших один от другого приблизительно на том же расстоянии.
По требованию Барти все паруса на «Диане» были отвязаны и брам-стеньги спущены.
Сняться и уйти становилось все труднее для «Дианы», незаметно поднять якоря было невозможно. Англичане следили за ними пуще всего. Шлюпки сторожили их неусыпно. Обрубить якорные канаты и уйти в открытый океан только с двумя запасными якорями было опасно. Сухарей оставалось мало, а свежей провизии и совсем не было. И все же, чтобы не вызвать лишнего подозрения у англичан, Головнин приказал экономическому помощнику Начатиковскому не делать закупок даже для офицерского стола.
С этих пор всё на «Диане» было подчинено одной мысли, одному движению всех сердец – бегству из Симанской бухты.
Но в течение еще долгого времени для этого не представлялось удобного случая. Когда ветер благоприятствовал, на рейде стояли английские фрегаты, готовые каждую минуту выйти в море, а когда путь был свободен, удерживали противные ветры.
Ежедневно, лишь только поднимался ветер, Головнин садился в свой парусный бот и выходил в открытое море.
Он проводил там многие часы. Что делал он там? Он ловил ветер каждого румба и делал какие-то отметки в своей записной книжке, словно стараясь предугадать будущее его направление.
Но тем, кто не задавал себе этого вопроса, казалось, что капитан русского шлюпа просто совершает свою обычную морскую прогулку.
Для бегства нужен был только один ветер – норд-вест. Но такие ветры наблюдались у мыса Доброй Надежды только зимой. Летом они бывали очень редки.
И снова приходилось терпеливо ждать.
Наконец он пришел, этот желанный ветер. Он дул с благоприятной силой, в благоприятную сторону и с каждым часом усиливался. К тому же и погода хмурилась.
И Головнин отдал тотчас же приказ готовиться к выходу а море.
В этот день в нем произошла перемена, которую все заметили. Внешне он был спокоен по-прежнему, но черные глаза его горели решимостью и отвагой, в каждом движении, в каждом слове чувствовалась какая-то особенная сила. Он как будто даже стал выше ростом.
«Диана» сразу вернулась к жизни. Все зашевелилось на ней. Без суеты, с проворством и точностью, которые всегда так усердно воспитывал Головнин в своих матросах, команда работала на парусах, в трюме, у якорей.
Петр Рикорд стоял на носу, наблюдая за каждым движением англичан.
На адмиральском корабле у Барти паруса не были привязаны. Другие же военные суда, превосходившие «Диану» вооружением, и вовсе не были готовы к выходу в море. Пушечные порты их были плотно закрыты.
Правда, два английских фрегата лавировали в открытом море против ветра, стараясь войти в гавань, но до ночи они вряд ли могли это сделать и помешать «Диане».
Но все же то был великий риск.
И Головнин сказал офицерам:
– Помните, впереди нас ждут свобода, океан и долг, что возложило на нас отечество. Смело вперед, господа!
В половине седьмого вечера, при сильной пасмурности, на Симанскую бухту налетел крепкий шквал с дождем.
Головнин стоял на вахтенной скамье. Его радовали и шквал и дождь. Он их предвидел, выбирая час для ухода. И он приказал немедленно привязать штормовые стаксели. Это было исполнено мгновенно.
Старые матросы – Шкаев, Симанов, Васильев, Макаров, приготовив топоры, стали у якорных канатов и замерли в ожидании команды.
Капитан подал знак рукой:
– Руби!
Топоры дружно опустились на упругое, просмоленное тело канатов раз, другой, третий – и концы канатов медленно поползли в море сквозь железные клюзы. Якоря «Дианы» остались лежать на дне Симанской бухты.
А «Диана», поворотясь на шпринте, свободно заколыхалась на вольной воде и, держа на себе штормовые стаксели, направилась к выходу из залива.
Шестьдесят человеческих сердец готовы были в эту минуту выпрыгнуть от радости из груди.
Побег был так дерзко задуман и так дерзко внезапно выполнен под самым носом у адмирала, что англичане только сейчас заметили маневр «Дианы». Со стоявшего рядом с ней фрегата «Нереида», где капитаном был Корбет, раздалась вдруг громкая брань по-английски.
Головнин рассмеялся. Ему показалось, что бранился сам Корбет.
В рупор кричали с фрегата в сторону адмиральского корабля:
– Алло! Алло! Русские вступили под паруса и уходят из гавани! Внимание! Чорт бы вас побрал, прозевали русский шлюп!
Но какие меры были приняты на адмиральском корабле, для Головнина уже осталось неизвестным. Он смотрел только вперед.
На «Диане» продолжалась горячая работа. Миновав суда, стоявшие в заливе, и вступив в проход, беглецы стали поднимать брам-стеньги и привязывать паруса.
Офицеры во главе с Рикордом, даже Начатиковский и Скородумов, даже старший кок и гальюнщик, работали на марсах и реях.
За два часа, несмотря на крепкий ветер, дождь и темноту, удалось поставить паруса, и в десять часов вечера «Диана» вышла в море после более чем годового пребывания в плену.
А оба английских фрегата еще продолжали лавировать против ветра.
И тогда Головнин крикнул с вахтенной скамьи:
– Господа офицеры, ребята! Мы снова на свободе! Поздравляю вас с походом! Ура!
Дружное «ура» огласило море.
Все смотрели вперед на высокие беспокойные волны. Лишь мичман Мур смотрел в подзорную трубу на берег. Там маячила одинокая человеческая фигура, привлекшая его внимание. Человек стоял на песке, у самой воды, и глядел на «Диану». То был Ганц-Рус, пришедший из своей долины еще раз навестить земляков.
Когда этот русский человек, потерявший свое отечество, увидел, что последний пловучий клочок его родины одевается парусами и уходит, он снял свою тростниковую шляпу и отдал земной поклон уходящим.
А когда он поднял голову, «Дианы» за темнотой и дождем уже не было видно.
Глава тринадцатая
ОГНИ СВЯТОГО ЭЛЬМА
Шквал» так внезапно налетевший на Симанскую бухту, столь же неожиданно и быстро прекратился, но ветер продолжал быть попутным для беглецов, небо было чисто.
Взошла луна, при свете ее было видно, что земля Доброй Надежды осталась далеко позади. Погони не было.
Но все же Головнин решил спуститься к югу, а затем плыть в больших широтах к востоку. Так можно было скорее уйти от мыса Доброй Надежды и затем обойти с юга Новую Голландию и выйти к Ново-Гебридскому архипелагу.
Путь долгий. Плавание сулило быть тяжелым и бурным.
Провизия оставалось немного, и матросы получали лишь по две пятых положенного рациона.
– Но для русских моряков лучше бури и голод, – сказал Головнин команде, – лучше смерть от стихии, служению коей мы себя определяли, чем плен! Не так ли я говорю?
– Так, Василий Михайлович! Лучше смерть! – подтвердили все.
День и ночь шлюп нес полные паруса, честно делая свои восемь миль в час.
Офицеры и команда не покидали палубы, проводя все время в неутомимой работе.
Головнин поблагодарил экипаж «Дианы» особым приказом, чтобы труд и самоотверженность русских моряков в столь тяжкие дни плавания навсегда сохранялись в архивах военного флота.
В первый день никого не встретили в море, а через два дня марсовой вдруг крикнул с мачты:
– По носу большое трехмачтовое судно!
Это мог быть и английский военный корабль. Головнин на всякий случай отдал приказ приготовиться к бою.
Никто не допускал более и мысли о плене, хотя бы то был самый большой многопушечный корабль англичан.
Немедленно открыли накрепко задраенные люки, подкатили к ним пушки, приготовили картузы с порохом и железные подносы с ядрами, в жаровнях задымились фитили.
Бомбардиры стали к пушкам, команда – в ружье.
Шлюп продолжал свой путь в полной готовности к бою.
Наконец марсовой крикнул:
– То купец! Идет к востоку!
Однако, миновав одну опасность, «Диана» попала в другую, грозившую ей более, чем целая эскадра неприятельских кораблей.
Ночью разразился жестокий шторм с грозой. Рваные, растрепанные ветром облака неслись со стремительной быстротой над самым шлюпом, едва не задевая концы его мачт.
Воздух был насыщен водяной пылью, на губах чувствовалась соль. Вскоре все небо покрылось одной черной тучей. Ветер быстро менял направление, бросаясь на корабль со всех румбов. Команда не успевала менять паруса.
Волнение все усиливалось. По бокам «Дианы» вздымались водяные горы, верхушки которых срывало ветром и бросало на палубу, отчего та блестела при свете молнии, как лед.
Головнин приказал натянуть леера, ибо шлюп так сильно бросало то на один, то на другой бок, что люди не могли держаться на ногах.
«Диана» напрягалась под порывами ветра, как живая, вздрагивала всем корпусом. Молнии полыхали во все небо, ярко освещая палубу и бросая на нее резкие черные тени от такелажа. Непрерывный гром сливался с шумом океана, оглушая людей.
Воздух вдруг сделался теплым, в тучах показался зловещий кроваво-тусклый свет. Его видели все, многие сняли шапки и стали креститься перед этим никогда невиданным явлением.
Но капитан уже видел его не раз.
– Сейчас налетит шквал, – сказал он стоявшему рядом с ним вахтенному начальнику Муру. – Уберите паруса!
Едва Мур успел это сделать, как действительно налетел жестокий шквал.
«Диана» легла на правый борт, но, не будучи отягченной парусами, быстро поднялась, стремительно взмахнув мачтами, и снова, как когда-то у страшного мыса Горн, люди облегченно вздохнули и с благодарностью и верой посмотрели на своего капитана.
Начался проливной дождь. Вместе с потоками воды, резко освещая их, в клокочущий океан беспрерывно били молнии, то прямые, разящие, как стрелы, то изломанные гигантскими зигзагами в полнеба, подобные огненным змеям.
На верхушке медного флюгерного шпица и на наветренном ноке грот-брам-реи, где находился железный обух, зажглись шарообразные огни.
Тишка в ужасе закричал:
– Пожар! Горим!
Матрос Шкаев, стоявший рядом с ним, дал ему по затылку.
Тишка тотчас же умолк.
Это были огни святого Эльма.
Они были небольшие, величиною с голубиное яйцо, и горели всего несколько минут, но навеяли ужас не только на Тишку, а и на других, не трусливых в опасности, но суеверных людей.
Среди ослепительных молний, среди низких, тяжелых туч, почти лежавших своей грудью на гребнях огромных океанских, валов, в кипении этих неукротимых, охваченных яростью стихий, билась маленькая «Диана».
Головнин всегда брал на себя вахты, когда его кораблю угрожала опасность. И тогда даже самые слабые души были спокойны: матросы видели на боевом посту своего капитана, его спокойную, сильную фигуру, слышали его звучный голос.
Расставив крепкие ноги, обутые в непромокаемые ботфорты, он стоял на вахтенной скамье, как бы возвышаясь над всем кораблем.
Молнии били в воду у самого шлюпа. Казалось, горит сам океан.
Вдруг длинная яркая молния прорезала адское смешение воды и тьмы, которой был окутан шлюп, в такой близости от людей, что, ослепленные, они в ужасе стали хвататься за леера, за мачты, друг за друга. И одновременно страшный и близкий Удар грома оглушил всех.
Василии Михайлович тоже на мгновение закрыл глаза и в ту же минуту почувствовал лицом неприятную, обжигающую теплоту.
Он поспешил открыть глаза, чтобы видеть, что делается вокруг него, и ничего не увидел. Тьма не рассеялась. Он был слеп.
Он поднес руку к глазам и протер их. Сделал попытку оглядеться. Но та же тьма стояла перед его взором непроницаемой стеной. Он только слышал шум океана и грозы.
И если он когда-либо испытывал страх, то это было именно теперь.
Но он по-прежнему стоял на своем месте.
Он подозвал Рикорда и просил его стать рядом с ним, ничего не сказав ему. Но тот сам увидел при свете молний неподвижные черты его лица и спросил с тревогой в голосе:
Что с тобой, Василий Михайлович?
Ничего, пока ничего, – отвечал тот. – Проверь паруса.
– Убраны все, кроме формарселей, рифленных всеми рифами.
– Хорошо. Не уходи. Я возьму тебя под руку. Рикорд был удивлен словами и всем поведением своего друга, но тот более ничего не сказал.
Дождь прекратился. Шквал пролетел дальше на простор океана, который продолжал бушевать. Над ним уж занималась заря.
Василий Михайлович увидел это позже других. Зрение возвращалось к нему постепенно.
Взошло солнце. Он увидел его сначала смутно, потом яснее, потом совсем хорошо, увидел Петра Рикорда, стоявшего с ним рядом, затем и всю «Диану». Вымокшие до нитки, уже успевшие разуться матросы сгоняли с палубы остатки воды и убирали разбросанные снасти.
Он радостно вздохнул полной грудью, словно с него свалилась давившая его каменная глыба, взглянул вокруг счастливыми глазами возвращенного к жизни человека и неслышно засмеявшись глубоким, грудным смехом, направился в свою каюту.
Тут, в уединении, никем не видимый, он в изнеможении опустился в кресло, закрыл глаза и впал в состояние, близкое к обмороку.
Он пришел в себя, почувствовав прикосновение чьей-то руки к своему плечу. Василий Михайлович открыл глаза. Перед ним стоял Тишка, с которого еще текла вода, образовавшая лужу у его ног. В протянутой руке, тоже мокрой, он держал стакан рома.
– Надо выпить, – просто и кратко и в то же время как-то необычайно твердо, как старший, сказал он.
Головнин повиновался и выпил.
– Налей и себе.
Стакан крепкого ямайского рома вернул Головнину силы. И зашедший в каюту Рикорд уже застал его бодрым.
– Что наверху? – спросил капитан.
– Все хорошо, – отвечал Рикорд. – Приводим шлюп в порядок. Идем с попутным норд-вестом. Сейчас приказал поставить все паруса.
– Добро! – сказал Головнин. – Садись, Тишка подаст и тебе рому. Я теперь спокоен. «Диана» выдержала испытание, сильнее которого не может быть.
...А через сутки небо было снова спокойное и безоблачное, и океан постепенно начал принимать свою бирюзовую окраску, хотя еще долго не мог успокоиться.
«Диана» продолжала итти полным ходом с попутным ветром. Восьмого июня показались первые морские птицы, которых ранее никто не видел.
Это куры порта Эгмонта, как их назвал Кук, – сказал Головнин, стоявший вместе с другими на палубе.
Курица, а лезет в воду. Тоже скажет этот Кук! – проворчал Тишка.
Все засмеялись не только потому, что у Тишки это смешно вышло, а по той причине, что всем хотелось смеяться после минувших опасностей, бурь и гроз Южного океана[11]11
Так в описываемое время назывался Индийский океан.
[Закрыть].
Скоро зыбь улеглась. Поверхность океана сделалась ровной, как стол, и блеском своим слепила глаза. Команда продолжала приводить судно в порядок. Все порты и полупортик были раскрыты, помещения корабля проветривались и просушивались, из трюмов откачивали попавшую туда с палубы воду.
Скородумов вынес на бак своего попугая. Его тотчас обступили матросы. Подошел и Тишка. Вдруг попугай, до того молча лущивший какие-то семечки, словно узнав его, пронзительно крикнул свое: «Тишка дурак!» и сердито завозился на подставке.
Матросы покатились со смеху. На сей раз и Тишка засмеялся вместе с ними, ибо ничем не мог отомстить своему зеленому врагу и его покровителю. Да и не хотелось этого делать: сердце после столь сильных потрясений было открыто не для злобы, а для мира и добра.
Девятого июля обогнули с юга остров Тасманию и взяли курс на Ново-Гебриды.
Скоро около судна заиграли дельфины. Затем показались киты. Вода ночами снова начала светиться сильным фосфорическим блеском.
Утром над кораблем все время порхала маленькая береговая птичка. За ней с интересом и сочувствием наблюдала вся команда. И когда птичка в изнеможении упала на палубу, матросы бережно подобрали ее и передали Скородумову, с тем чтобы он выпустил ее при приближении к земле.
В следующие дни к нему часто забегали то один, то другой из этих грубых с виду людей с суровыми лицами, просоленными океанской солью, обветренными океанскими ветрами, обожженными тропическим солнцем, но с нежными сердцами, чтобы узнать, что стало с маленькой птичкой.
– Ну, как наша птаха? – спрашивали матросы Макаров, или Шкаев, или какой-нибудь другой гигант, сгибаясь в три погибели, чтобы пролезть в каюту Скородумова. – Жива? Ну, слава богу!
Кок принес горшок каши, предлагая угостить птичку.
– Неведомо только, приглянется ли ей наша каша. А? Как ты думаешь? – спрашивал он Скородумова с выражением глубокой озабоченности на лице и добродушно просил: – Доглядай, пожалуй, чтобы не околела.
Двадцать пятого июля 1809 года, когда склянки отбили четыре часа утра и когда ослепляющие лучи солнца еще скользили по океанской глади, марсовой звонко и радостно прокричал:
– Земля!
Это был остров Анаттом, самый южный из островов Ново-Гебридского архипелага.
Радость была всеобщей. Более двух месяцев люди пробыли в бурном океане среди штормов и гроз, не раз были на волосок от гибели, питались половинной порцией сухарей и солонины, сидели на уменьшенном пайке воды, ибо с неба хотя лилось и немало влаги, но это сопровождалось такими штормами я шквалами, что было не до собирания воды.
Поэтому радость всех при виде земли была так велика, словно они возвращались на родину.
– Полным ходом к острову! – скомандовал Головнин. Рудаков, стоявший на вахте, приказал поставить все паруса и повел «Диану» по указанному курсу.
Все высыпали на палубу. Слышались веселые голоса, шутки, смех. Тишка требовал выпустить пойманную птичку, так как боялся, чтобы Скородумов не научил ругаться и ее. Кто его знает, уж очень слушаются всякие птицы и звери этого Скородума. Он завел себе даже белую мышь, которая постоянно сидит у него на плече.
Но более терпеливые отвечали Тишке:
– Рано еще, не долетит, надо погодить.
– Вот кого надо турнуть с судна, это зеленую ворону, – ворчал Тишка.
– А это почему же?
– Только пачкает на судне да лается.
– Ишь ты, какой чистоплюй нашелся! – отвечали ему со смехом матросы.
– Братцы, – говорил Дмитрий Симанов, стоя в кучке матросов, – идем мы с превеликой радостью к земле, а она, гляди-ка, какая: один дикий камень. Там и взять-то будет нечего.
Издали остров действительно казался диким, голым, бесплодным. Но чем ближе к нему подходили, тем он становился уютнее и приятнее. Как живые, выходили и становились перед глазами холмы, покрытые веселыми, манящими к себе рощами, заливы и бухточки.
– Гляди, гляди, а это что такое? – удивился Тишка. – Гора, а из горы дым так и валит. Овин там, что ли, топят?
Головнин сказал с улыбкой:
