Текст книги "Дочь Мытаря"

Автор книги: Рут Фландерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– И не собирался, – Кервуд едва скрывал недовольство под ровным тоном вежливости. – Слова не сказал против звёздной белиберды. Даже, когда вы обозвали меня, чадо Господне, сыном языческого бога.

Карлеон, по-детски жмурясь, разразился чирикающим смехом.

– Когда вы родились? – выдохнул он, стирая невольные слёзы.

– В двадцать третий день декабря, год одна тысяча четыреста шестьдесят шестой от Рождества Христова, – Кервуд не сводил с доктора скептического взгляда.

– Где, позвольте узнать?

– В крепости Кервудхолл, графства Сомерсет.

– Ах, это близ Батских купален… Час рождения?

– Полдень.

– Ровно полдень? – прищурился Карлеон.

– Полчаса пополудни, – Кервуд мысленно прибавил «Чёрт бы тебя побрал!». Карлеон кивнул, даже не сделав записей.

– Больше ничего не спрашиваю. Скоро мы продолжим этот разговор. А сейчас везите меня в крепость. Боюсь, тамошние филистимляне разберут на реликвии мой учёный сундук. Вы будете ему представлены. Без студентов, милорд, я чахну столь же быстро, как без общения со светилами.

Он и не собирался прекрашать болтовню. Напротив, его пафос усиливался, а темп речи ускорялся, как у полоумного.

– А знаете ли вы, что земля круглая, как шар? В среде великих учёных бродят подозрения, будто центр вселенной – Солнце, а не земля. Удивлены? Водите дружбу со знатоками, о рыцарь, и да не вымрет ваш род! Vos, о patricius sanguis, quos vivere par est. Occipiti caeco postic occurrite sannae![72]72
  Вы, патрицианская кровь! Вы, которым суждено жить со слепым затылком, оглянитесь на те издевки, что сзади вас! (лат.)


[Закрыть]

Кервуд молча внимал, всю дорогу от маяка Сен-Никола до крепости Сангат. Его уважение к старости было почти библейским. Только благодаря этому великий доктор Карлеон не оказался в морских водах.

* * *

– Изабо, прекрати скандалить и хорошенько подумай над моими словами!

– Нет! Я вправе делать то, что хочу! Разве не таким был наш уговор?

– Малышка, Лукас не внушает мне доверия. Тебе мало Кервуда и Ла Тремуйля?

Смех Изабеллы прозвучал надрывным треньканьем. Жуана плотнее вжалась в угол за тяжёлой суконной занавесью. Подслушивать гадко, но как иначе поймать вечно занятого отца?

Сейчас Изабелла наговорит ему новых дерзостей. Он вспылит и выйдет из кабинета…

– Этих любовников мне навязал ты! За Кервуда спасибо, а за Ла Тремуйля пусть тебя черти в аду сношают. Так, как он это делает со мной!

– Замолчи!!! – гневное рычанье отца сопроводил резкий звук. Наверное, ударил кулаком по столу…

Жуана зажмурилась, пунцовая и дрожащая. О чём они говорят? Какой ужас! Не хватает слов, и думать страшно. Уйти отсюда, сейчас же!

Она дёрнулась, чтоб выскочить из-за шторы. Краем глаза увидела в конце полутёмной галереи неуклюжую фигурку Томазиньи. Придётся ждать, пока сестра и карлица уйдут…

За дверью звучали громкие всхлипывания, шаги… Отец утешает сестру. Что-то бормочет, а та хрипло рыдает. Стук – один, второй, третий. Швыряет вещи.

– Изабо, хватит! Перестань, я запрещаю тебе!

– Каналья, ненавижу! Сожгу твоё логово дотла!

Звук пощёчины, визг и новые рыдания. К истерикам сестры все уже привыкли. С детства она ведёт себя, как вздумается. При этом отец любит её больше всех. Фанатично любит и прощает самые отвратительные выходки.

За дверью словно укрощают дикое животное. Плач, визг, рычанье, прерывистые вздохи. Тишина.

– Родная моя, – сдавленный голос отца, – каждая твоя слеза, каждая моя капля пота и крови отольётся во сто крат. Мы все – я, ты, твои сёстры и братья – будем одной из почитаемых фамилий христианской Европы. Изабо, ты слышишь меня, малышка?

Он заговорил на незнакомом языке с гортанной мелодикой, – приглушённо и быстро.

Что за дивный говор? Припав ухом к дверной щели, Жуана ловила его звуки. Похож на речь пиренейских мавров…

– Подумай, Изабо, – докончил отец на португальском. – Путь к богатству, почёту и свободе дорог, зато даёт бесценную прибыль. Я могу выдать тебя замуж, но это будет последний раз, навсегда. Станешь благочестивой супругой родовитого рыцаря. Будешь подчиняться каждому его слову, терпеть измены, пьянство, побои. Нарожаешь дюжину детишек, взвалишь на себя груз хозяйственных забот, пока он слоняется по Европе в поисках войны. Если хочешь этого, родная моя, то я возражать не стану.

Он умолк, словно в ожидании ответа дочери. Та тоже молчала.

– Запомни, Изабо: дороги назад не будет! Свобода покупается, свобода продаётся, и никак иначе.

– Так купи мне её, в конце концов! – выпалила Изабелла.

Ее стремительные шаги к двери вынудили Жуану закутаться в штору. Дверь больно ударила по плечу, но с плотно сжатых губ не сорвалось ни звука. Стуча подошвами чопинов, сестра унеслась по коридору, как лёгкий парусник.

Жуана выждала, пока ругательства и шаги утихнут в анфиладе комнат. Глубоко вдохнула, унимая страх, и робко постучала в двери.

– Кто там ещё? – в голосе отца слышалось раздражение.

– Батюшка, это я. Вы находите время для Изабеллы, так, найдите его, пожалуйста, и для меня.

Отец взглянул на неё искоса. Он стоял у окна с распущенным воротом, вдыхая прохладный февральский воздух.

– Садись, Менжу, и говори, что тебе нужно. Только побыстрее.

Он назвал её ласковым семейным прозвищем, – Менжу, menina Juana[73]73
  Девочка Жуана (порт.)


[Закрыть]. Значит, Изабелле не удалось до конца испортить ему настроение…

Схватив со стола забытое опахало сестры, Жуана попыталась охладить пылающее лицо. Отец пристально взглянул на неё.

– Что с тобой, девочка? Ты вся горишь…

– Нездоровится, но это пустяки, пройдёт. Батюшка, я хочу видеть Педру. Где вы его прячете?

Смуглое лицо отца превратилось в серую каменную маску.

– Мои дочери сегодня сговорились уложить меня в могилу, – буркнул он. – Менжу, разве я не сказал тебе: жди?

– Мне мало этого слова. Оно меня мучает. Оно похоже на «терпи», когда человек голоден. Я ведь невеста Педру, не так ли?

– С чего ты взяла? – он метнул на неё быстрый взгляд исподлобья.

– А почему бы и нет?

Ответом был добродушный хохот. Жуана со стоическим терпением ждала, когда отец вдоволь навеселится.

– Менжу, мы тебя недооцениваем. Будь добра, отточи в себе талант отвечать вопросом на вопрос. Я сам буду давать тебе уроки риторики. Так вот, о чём, бишь, я? Педру… Мне казалось, ты забыла о Педру. Тайный поклонник уже оставил тебя?

Жуана замерла, чувствуя немоту в коленках. Неужели Томазинья донесла?

– Девочка, я прожил втрое больше, и не куплюсь на сказку. Ты заблудилась в городе, а доблестный лорд Кервуд помог тебе добраться домой. Ха-ха-ха! Даже Изабо не обманет меня, а ты – подавно.

Жуана сникла. Отец буравил ее безотрывным взглядом.

– Два месяца ходишь со следами слёз на лице, рыдаешь по углам и в подушку. Я допросил Томазинью. Она призналась, что ты бегаешь на свидания. Разумеется, не к Педру через два моря. Итак?

Молчание заковало Жуану в тяжёлую броню. Отец всё же интересуется её жизнью. Выспрашивает, высматривает, но ни разу не поговорил с ней самой.

– Хотите знать его имя, батюшка? – её тон звучал на удивление равнодушно. Со зловещим спокойствием отец усмехнулся.

– Его имя меня не интересует. Был бы достойный человек, с деньгами и положением в обществе, – ты бы не скрывалась.

Жуана усмехнулась, точно копируя отцовское равнодушие.

– Вас не интересует имя моего друга? Прекрасно. Что же вас интересует?

– Мне важно, – сказал он с нажимом, – чтоб ты не понесла, от кого попало. Чтоб не позорила имени Брэмптонов. Чёрт возьми, я не в силах принудить Маргарет к заботе о вас! Она требует отвезти тебя в Португалию и там выдать замуж. Она жалуется мне на Изабо. Та каждый день говорит ей гадости. Грозит отравить за то, что мачеха отравляет ей жизнь. Менжу, я чувствую себя волком в пылающем лесу, – понимаешь? Хотя бы ты меня не терзай!

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Жуана поднялась очень медленно, вместе с лавой из жерла накалённой души.

– Хорошо… Хорошо! – она сорвалась на крик, словно с места в обрыв. – Я привыкла к тому, что меня с трудом замечают. Уж заметьте, батюшка: ваша Менжу растёт и умнеет! Ей не положено спрашивать, но сегодня она спросит. Почему из нас троих, детей Изабель Пэч, вы предпочитаете Изабо? Да потому что вы обвиняете в смерти матушки меня и Жуана! Мы – хорошие дети, но просто не должны были родиться!

Брэмптон застыл, держась ладонями за стол. Глаза выкатились из орбит.

– Девочка, что ты говоришь? Ты ли это?!

– Я! Я! Я! – Жуана стучала кулаками по столешнице. – Так любите свою Изабо, что продаёте её мужчинам по сходной цене. Водите её по пустыне, как Моисей, и сулите землю обетованную. А мне вы что сулите?! Был единственный, кто любил меня, кого я любила – Педру де Фару. И вот, вы обрядили его в шелка, чтобы продать, как куклу. А мы не куклы! Мы – живые люди, чью свободу вы покупаете и продаёте!

Вслед за потоком слов из груди вырвался плач. Жуана упала на столешницу, обложенную бумагами. Рвала их и размётывала, кричала «Ненавижу!» любому, кто бы ни приблизился.

Взор застлала полутьма. В ней бродили какие-то нелепые фигуры, слышались далёкие голоса. Кто-то куда-то нёс, хлестал по щекам, поливал водой, раздевал и укладывал в постель. Всё исчезло разом. Утонуло во мгле, будто в глухую безлунную ночь задули единственную свечу…

* * *

Кромешный мрак превращался в тонкую белую пелену, – хранилище невнятных звуков. Тяжесть в голове распирала виски. Жуана шевельнулась и тихо застонала: тупая боль отозвалась во всём теле.

– Менжу! – прошелестело над ухом. – Слава Богу, очнулась…

Жуана разлепила веки. Тёмные, потухшие глаза сестры казались размытыми пятнами.

– Изабо, как же мне плохо! Дай воды…

Изабелла приблизила к её губам бокал с водой. Жуана сделала несколько глотков. Они утолили жажду, но не принесли удовольствия. Вода казалась тухлой, вызывала тошноту.

Руки и плечи задрожали от накатившего озноба. Сестра укрыла её одеялом до подбородка.

– Ты сутки пролежала без памяти. То горела, то холодела. Отец места себе не находит. Хорошо, что в городе появился знаменитый английский доктор. Он здесь, я кликну его.

– Погоди…, – Жуана схватила сестру за руку. – А Педру? Он тоже здесь?

– Нет, милая, но я уговорю отца, чтобы вы свиделись. Мне ты веришь?

– О да, ты умеешь уговаривать, – Жуана слабо улыбнулась. – Изабо, а что такое «мишпаха»?

Глаза сестры удивлённо расширились, а потом сощурились.

– Что за чушь? О чём ты?

– Мне это слово снилось… Бредилось. Какой-то странный язык, и слово повторяется: «мишпаха», «мишпаха»…

– И вправду, бред, – Изабелла резко поднялась, накидывая мантилью. – Чего ты только не лепетала! Педру звала, какого-то Уилла. Грозилась кому-то, мачеху поносила… Она сказала, что в тебя вселился бес, и хотела связать. У, ехидна!

Изабелла стремительно вышла. Жуана тихо, сдавленно засмеялась. Когда-то нелюбовь к мачехе сдружила своенравную, драчливую Изабо и двух близняшек-неразлучников. Детей, чьё рождение отобрало мать у семьи Брэмптонов.

Через некоторое время дверь отворилась. Вошёл приземистый, почти бесплотный старичок. Его длинное платье напоминало распоясанную рясу монаха. Всклокоченные волосы наполовину скрывал чепец-бегуин. Завязки тонули в кустистой бороде, похожей на затёртую мочалку.

– Жуана, это господин Льюис Карлеон. Прошу вас, доктор.

Изабелла указала старичку на кресло подле кровати. Карлеон и не думал садиться. Он поставил на пол свой объёмистый кофр[74]74
  Кофр – здесь: сундук с несколькими отделениями.


[Закрыть] и начал с бормотаньем рыться в нём.

Тихо фыркнув, Изабелла подвинула табурет, но доктор не замечал жестов гостеприимства.

– Кровопускание делать не буду! – громко сказал он, искоса взглянув на Жуану. – Девица и без того бледна, как полотно. А вы, любезная, – он обернулся к Изабо, – оставьте нас одних. Я позову, когда составлю рекомендации.

Изабелла хмыкнула, но безапелляционный тон и вид Карлеона вынудили послушаться. Когда дверь закрылась, доктор уселся в кресло и водрузил кофр к себе на колени.

– Обыкновенная девичья тоска, – гость безотрывно глядел на Жуану глазами-буравчиками. – Припадки-лихорадки, обморóки-заморóки. Задержки, набухание грудей, сладострастные видения во сне?

Жуана почувствовала на щеках обжигающий румянец. Морщинистое личико доктора осветилось забавной ласковостью.

– А, вот и порозовели! Вам нужно не кровопускание, а вливание. Понюхайте-ка.

Он извлёк из кофра маленький круглый пузырёк и поднёс к носу Жуаны. Острый, резкий, холодный запах обжёг ноздри. Она зажмурилась, но через мгновение в голове наступила ясность. Внезапная, удивительная, – как ветерок в жаркий полдень.

– Мята перечная, – Карлеон поставил пузырёк на прикроватный столик. – Презент. И вот лимон: правда, бесподобно?

Он мазнул Жуане под носом, на висках и на пульсе правой руки. Тёплый, горьковатый запах лимона тотчас напомнил о португальских землях. Она с наслаждением вдохнула и заулыбалась.

– То-то же! – Карлеон и сам был рад, как ребёнок. – Обожаю сговорчивые болезни! Масла гонят их, как охотничьи собаки – трусливых зайцев. С утра тяжело проснуться?

– О да, мэтр, очень тяжело. Мачеха за это зовёт меня сонной мухой…

– Тогда пропишу вам ежеутреннее питьё отвара шиповника. С вечера тридцать сухих ягод залить кипятком и не размельчать. Ни в коем случае не размельчать!

Погрозив крючковатым пальцем, он склонился к уху Жуаны:

– Однако, самое лучшее лекарство – любовь, и я готов помочь.

– Что?! – Жуана вытаращилась в его кроличьи глаза.

– Тише, я не блудный бес в обличье старца. Один молодой человек просил меня…

Жуана схватила Карлеона за обе руки, едва не тряся.

– Говорите же, говорите, – где он?!

– Тсс, потерпите, я всё скажу. Тот, о ком вы думаете, в Париже. Тот, кто думает о вас, будет ждать завтра в полдень. У склепа Лазаруса, кладбище Нотр-Дам.

Уилл! Жуана даже закрыла глаза. Вернулся вопреки всему. Даже вопреки тому, что не исполнил обещания привезти Педру. Смелый, отчаянный, весёлый, ласковый Уилл…

Он смущал сердце, рушил в нём хрупкий замок любви к другу детства. Жуана хотела увидеть Педру. Хотела понять, так ли сильно любит его, как раньше. Если бы Педру любил по-настоящему, разве не нашёл бы он способ увидеться с ней?

Не нашёл потому, что не искал. Он стал королём, а Жуана Брэмптон в королевы не годится.

Она пойдёт к Уиллу, чего бы ни стоило. И пусть обратно дороги не будет…

– Доктор, что это за слово – «мишпаха»?

Карлеон, едва отстранившись, придвинулся опять. Глаза буравили Жуану с удвоенным интересом.

– Где вы его слышали, девица?

– Во сне, в бреду. Оно повторялось и повторялось, как припев к песне.

Карлеон долго вглядывался в её лицо, словно хотел измерить и запомнить каждую чёрточку. Он даже повернул его профилем к свету. В конце концов, неопределённо хмыкнул.

– Талифа кум, – изрёк в тоне вердикта и поднялся, складывая кофр. Жуана глядела на Карлеона с полным недоумением.

– Девица, тебе говорю, встань, – отозвался он с порога. – Встань и ходи. Забудь о том, что ты говорила, и что слышала в бреду. Явь гораздо интереснее!

Жуана согласно кивнула и с улыбкой помахала рукой.

* * *

Брэмптон отказался поселить сомнительного Лукаса даже во флигеле. Он вручил Томазинье сопроводительное письмо и велел ей провести новоявленного фламандского агента в дом торговца Прежана Мено.

Дэнтон мог только догадываться, что указано в этой записке. Мено перечитал её несколько раз. Он хмыкал, сопел, потирал глаза, то и дело отвлекался на визирование счетов. Вряд ли этот губастый боров найдёт время и силы следить за непрошеным гостем.

Почесав плешь, Мено велел приготовить комнату для господина Лукаса. Служка с помятым лицом гулёны и водянистыми, лениво блуждающими глазами никак не смахивал на искусного шпика. Впрочем, первое впечатление не всегда верно.

Он делал вид, что не замечает пронырливой Томазиньи. Та взбежала за ним по лестнице на своих коротких кривых ножках и, словно маленькая крыса, обшарила все углы комнаты.

Дэнтон давно выучился принимать происходящее с философским спокойствием. Делай, что должно, и будь, что будет – девиз рыцарского фатализма.

Сносная каморка, с глиняным полом, топчаном, табуретом, столом и старым сундуком. Камина нет, вместо него – ржавая, прокопченная жаровня. На топчане лежит полотняный матрац, набитый обрезками войлока, – они торчат сквозь протёртые нити. Небольшое полукруглое окно выходит на городской пустырь, а за ним – восточная околица кладбища Нотр-Дам… Место их давешних свиданий с Жуаной.

Сердце защемило и радостно подпрыгнуло. Брэмптон, сам того не зная, открыл дорогу к тайному счастью своего лже-агента. Томазинья не преминула поглядеть в окно и раскрыть его хлипкие створки.

– До земли футов пятнадцать, – заявила она. – Не сбежите!

Дэнтон рассеянно кивнул. Эх ты, тупица криволапая! Знала бы, с кем имеешь дело… С удовольствием растоптал бы этого лупоглазого гнома в миниатюрной копии женского платья.

Она боготворила свою хозяйку, по её приказу могла не есть, не спать и не шевелиться, словно дрессированная собачонка. Ей-богу, Томазинья могла бы и самого Брэмптона уколоть отравленной иглой. Стоит Изабо лишь намекнуть…

Жизнь в доме господина Мено выдалась не особо тягостной. К Дэнтону относились со сдержанной любезностью и даже пару раз приглашали на семейный обед.

Мадам Мено оказалась молодой женщиной, с прелестью печальной Мадонны. Столь же благочестивая, она скользила по дому в окружении пятерых детишек-погодок и толстушки-горничной. Тихим, ровным голосом хозяйка отдавала распоряжения, с глубокой грустью замечая пыль, сор и лужи, оставленные маленькими несмышлёнышами.

Когда Мари-Луиза Мено не хлопотала по дому и не кормила младенца, то с молитвой шила одежду для бедных либо собирала корзинки с остатками еды для нищих. Мено ворчал, но не препятствовал: он чрезвычайно гордился тем, что его супруга – самая добродетельная женщина в городе.

Дэнтон впечатлил мадам Марилу любовью к детям и сочувствием к обездоленному люду. Он регулярно носил в её корзинку солидные остатки трапезы; при всей респектабельности дома, готовить в нём не умели. Заводил беседы с нищими, каждый раз оделял их мелкой монетой и выспрашивал о городских новостях.

Он особенно сдружился с девяностолетней старухой, которую все звали Блаженной Рене. Закутанная в грязный плащ из мешковины, она бродила по городу, останавливаясь на перекрёстках для молитвы. Тогда ей подносили еду, питьё и монеты, просили помолиться о себе и близких.

Говорили, будто молитва Блаженной Рене обладает удивительной силой. Мадам Марилу поведала, что Рене – истовая почитательница бессребреника и человеколюбца Франциска Ассизского. По слухам, она появилась в Кале после разорения Карлом Смелым германского города Люттих[75]75
  Люттих – нынешний Льеж в Бельгии…


[Закрыть].

В один из дней старуха Рене почувствовала себя совсем худо. Дэнтон любезно сообщил мадам Марилу, что готов на одну ночь уступить несчастной свою лежанку. Все ждали, что к утру Блаженная Рене отойдёт в мир иной.

Дэнтон остался ночевать в этой же комнате. Он поддерживал огонь в жаровне и беседовал с Рене.

Старуху посетила предсмертная откровенность. Перемежая фразы кровавым кашлем, она рассказала сидельцу о том, как герцог Бургундский Карл Смелый учинил немыслимые зверства в Люттихе. Искони благочестивый город, столицу епископата он подверг жуткому разграблению, а для девственниц выдумал нечеловеческие издевательства.

Герцог заранее велел подготовить своих сторожевых собак для изнасилования девиц. Войдя в город, Карл приказал солдатам измазать жертв течными выделениями сук и выгнать в лес.

– Он носился по лесу верхом на вороном скакуне и хохотал, как дьявол, – шептала старуха, прикрыв глаза, – а две моих дочери со всех ног убегали от его волкодавов. Люттихским девам дали ветки, чтоб защищаться. Похотливые псы-убийцы против ангелов с ветвями… Такого не услышишь даже в самом жутком пророчестве!

Дэнтон покачал головой. Рене шумно всхлипнула.

– Я стояла на городской стене и выла, как волчица. Их трупы всплыли через пару дней в лесном пруду. Они предпочли утонуть, мои девочки. Говорят, самоубийство – непростительный грех. Как думаешь, они должны были отдаться псам, чтобы сберечь свою бессмертную душу?

– Не знаю, – Дэнтон в оцепенении глядел на угли жаровни.

– И я… до сих пор не знаю… кха-кха! – приступ кашля сотряс тщедушное тело Рене. – Потому я дала обет бедности и молитв за их души. За всех страждущих. И за душу Карла Смелого. Бог покарал его ещё на земле. Ты слышал, как страшно он погиб?

Дэнтон кивнул. Рене осклабилась беззубым ртом.

– О, я видела его тело! Голова, словно гнилая, треснувшая слива… Тело обморожено до черноты, истыкано копьями, а лицо выгрызли дикие звери. Славного герцога нашли в реке после разгрома его армии. Только давние шрамы позволили врачу опознать труп Карла…

– Ты ненавидишь его?

На запавших щеках старухи горячечный румянец вспыхнул ещё ярче.

– У порога смерти не лгут. Натравила бы на него волков и спокойно смотрела бы, как они выедают ему нутро. Но я молилась о прощении грехов герцога Бургундского и до сих пор молюсь. Надеюсь, Бог простит мою немощь.

– А если скажу, что я – враг вдовы Карла Смелого, герцогини Маргариты Бургундской?

– Бог тебе в помощь! – просипела Рене и зашлась кашлем.

– Так помоги мне, добрая женщина. Одолжи хламиду и позволь на некоторое время назваться твоим именем.

– Бери, что пожелается… На тот свет не возьмёшь ничего, кроме собственных грехов.

К рассвету она уснула, накрытая одеялом Дэнтона. Тот, в холщовой накидке блаженной, перекрестился на запад и выскользнул из дверей. Покряхтывая, спустился вниз, к чёрному ходу, где сонный слуга выпустил его в утренний холод.

* * *

Жуана поднялась к воскресной мессе, чем необычайно порадовала домашних. Она вновь была мирна и весела. Даже чопорность мачехи не могла испортить замечательного настроения.

Отец произнёс цветистый комплимент своей очаровательной Менжу. Новое платье из ярко-синего левантина с золотыми медальонами, с узкими рукавами и пышной юбкой, превосходно сидело на её хрупкой фигурке.

Щёки румянились, а глаза полыхали шальными огоньками. Старая нянька шутливо погрозила ей пальцем:

– Ну и кокетка растёт из моей девочки!

Жуана с упоением слушала мессу и горячо молилась. Она славила Бога за внезапно открывшуюся в ней смелость и уверенность. Она держала их на хрупких ладонях души, словно дар, который страшно потерять.

Сегодня Васко да Кунья возвратился из очередного плавания. Он поедал её, спускавшуюся по лестнице, жадным, зловещим взглядом. Жуана, ничуть не смущаясь, показала ему язык.

При воспоминании о вытянутом лице одноглазого пирата её начал душить смех. Острый локоть мачехи больно толкнул в плечо. Жуана с удовольствием повторила бы для неё неприличный жест, но удерживали стены храма и звуки мессы.

Служба окончилась, и нужно улучить момент, чтобы скрыться. Жуана любезно отвечала на все приветствия, болтала со знакомыми девицами, расспрашивала их матерей обо всём, начиная со здоровья и заканчивая итальянскими узорами для плетения кружев. Так она понемногу затерялась в людском потоке.

Домашним Жуана сказала, что вот-вот их догонит. Отец не возражал. Наверняка, он радовался, что его мечтательная затворница возжелала стать светской девицей.

Пробираясь к ограде кладбища Нотр-Дам, Жуана видела меж стволов с безлистыми ветвями полукруглый купол склепа Лазаруса. Бледно-серый дом скорби меж каменных крестов и скульптур молящихся ангелов. У входа в склеп стоит коленопреклонённая фигура в накидке из грубой серой мешковины. Кто это?

Господи, Блаженная Рене… Где же Уилл?

Жуана, подойдя к старухе, опустилась на колени.

– Помолись обо мне, матушка, – прошептала она, и крепкие мужские руки схватили её запястья.

– С радостью, дочь моя, с превеликой радостью, ненаглядная!

– Уилл! – Жуана обняла друга за шею, пряча лицо у него на груди. – Где же ты был так долго?

– Идём, идём, хорошая моя, – его голос и руки дрожали. Он тянул её за собой в холодный сумрак склепа, где меж могильников ползли дорожки мха и жухлой, прошлогодней травы. Жуана встрепенулась.

– Давай уйдём отсюда! Здесь же мёртвые…

– Боишься, что Лазарус восстанет из гроба? – Уилл со смехом ущипнул её за щёку. – Иди за мной, барышня, и не бойся ничего, хоть самой смерти.

– Я теперь ничего не боюсь, – Жуана нырнула за ним в пустой могильник. – Ух, настоящий каменный гроб! Куда мы лезем?

– В тайный Кале, – Уилл помог ей протиснуться в низкий лаз. – Ваш город – военная крепость, окружённая фортами. Как здесь не будет подземной жизни? Ну вот, сейчас разгоним темноту. Смотри-ка!

Длинный коридор простёрся перед глазами. Тёмное, влажное жерло поглощало скудный свет лучины.

– Здесь сыро и холодно, – Жуана крепче вцепилась в плечо Уилла. Тот сбросил грязную мешковину и, толкнув какую-то дверь, шагнул в боковой коридор.

Тупик был уставлен бочками, обложенными сеном. Стены и пол плотно покрывал камень, а в потолке виднелось крохотное решётчатое окошко. В него пробивался слабый луч февральского солнца.

– Тут сухо, радость моя, это хранилище пороха, – Уилл потушил огонь, бросил на пол своё полукафтанье и притянул Жуану к себе на колени. Она отдалась его поцелуям, чувствуя, как внутри всё немеет, горит, судорожно замирает и снова распускается, будто цветок под тёплым солнцем.

– Жуана, девочка, голубка, я люблю тебя, люблю…, – жарко дыша, он стаскивал платье с её плеч. Водил губами по шее и груди, приникал к ней, словно изголодавшийся ребёнок. Жуана извивалась плющом, отдавая ласки вдвойне.

Она забыла о стыде, страхе, доме, запретах, Педру. Кто такой Педру? Далёкий образ, предательский мираж, а он, Уилл, – здесь. Рядом с ней, уже в ней, и пускай всё ляжет пеплом!

Горячее, жилистое тело, пальцы, гибкие и ловкие, как змейки… Никогда ещё не было так хорошо, до безумия хорошо. Сейчас она умрёт, и похоронят её в склепе Лазаруса, в замшелой гробнице – пусть, пусть, пусть!

Жуана уткнула стон в плечо друга, чувствуя, как он сильным толчком вливает в неё соки жизни.

Дэнтон, откинув голову на бочку, сидел без единого движения. Бурлящая волна блаженства схлынула убаюкивающим, ласковым теплом. Зажечь лучину и взорвать порох. Сгореть и разнести к чертям проклятый город. Раствориться в огне вместе с ней, обожаемой, нежной голубкой…

Боже правый, он никогда не испытывал такого счастья! Устал от похоти, от интриг и лжи, хочет любви. Простого человеческого тепла, ощущения, что ты кому-то нужен, и кто-то так же сильно нужен тебе.

Жуана медленно подняла голову. Пушистые кудри мягко скользнули по его груди. Дэнтон взял в ладони мокрое от слёз лицо. Не спеша, он целовал сомкнутые веки, щёки, виски, касался языком полураскрытых губ.

Ох, пташка, наивная же ты! Неужто простолюдин мог бы так тебя ласкать? Твой Педру – хвастливый мальчишка. Набрался азов у придворных куртизанок…

Никто в поднебесном мире не любит тебя так, как я. Никто тебя не знает – сладкую, бесценную, единственную в своём роде. Такие появляются раз в тысячелетие, словно вестники настоящей любви. Укор негодному, трухлявому миру, изъеденному червями лжи.

– Уилл, давай сбежим! Я не хочу возвращаться домой. Знал бы ты, что там творится…

Ему ли не знать? Дэнтон судорожно вдохнул горьковатый, холодный воздух подземелья. От слов Жуаны в душе выл ураган.

– Девочка, я – подневольная птица. Не могу бежать, даже если б хотел.

– Почему? – она заглянула ему в глаза. – Ты такой смелый, такой умный!

– Если б смелость и ум всё решали, моя хорошая…

Жуана мрачно уставилась в потолочное окошко, на кусочек предвесеннего неба.

– Придётся опять идти в это логово. Они сегодня уничтожат меня, – ну и пусть! Уилл, отец не хочет говорить мне, где Педру, что с ним. Доктор Карлеон сказал: он в Париже…

– Да, это я передал, – отчуждённым тоном сказал Дэнтон. – Девочка, твой Педру – фигляр и бродяга. Такие ни к чему и ни к кому не привязаны. Из него лепят принца. Деньги, слуги, роскошные одежды, дворцы. У Педру будет всё, что пожелается, и женщины – тоже. Я намекал ему: мол, не хотите ли сослать письмецо дорогому человечку? Он сделал вид, будто не понял меня. Ему ваша детская дружба теперь дешевле бирюлек.

Жуана сидела, уткнув лицо в ладони. Злость обжигала горло Дэнтона.

– Да что ж ты ревёшь о нём, дурёха? – прошипел он. – Ты только что моей была, о Педру не думала. Не вспоминала, слова не произнесла! Какого чёрта сюда явилась? Плакать о своём арлекине на моей груди? Я что тебе, подушка, исповедник? Чурбан, в конце концов?!

Глаза-черносливины уставились на него с недоумением обиженного ребёнка.

– Уилл, что ты несёшь? Неужели то, что мы… я… позволяет тебе так со мной говорить?

– Ах, ну да, я забыл: ты – донна, а я – неуч-простолюдин…

Жуана подскочила, как ужаленная. Тёмные брови трепетали, словно крылья бабочки.

– Теперь понимаю, о чём няня толковала! Вы, мужчины, все на один лад. Своего добьётесь, и поминай, как звали! А я тебя не держу, иди, куда хочешь. Это я – птица подневольная, у меня одна дорога – домой!

Она рывками расправляла платье, переплетала косы. Дэнтон, отвернувшись к стене, сверлил взглядом холодный камень.

Так даже к лучшему. Им незачем видеться: для разведки есть Изабелла и Карлеон, умнейший старичина. Кервуд – тоже голова, хоть и солдафонская. Пташку пора выпускать на волю. Толку с неё мало, а любовные свидания в ответственном деле ни к чему. Телесные утехи подарит искусница Изабелла, душевную бурю усмирит сознание необходимости.

Дэнтон молча поднялся и вывел Жуану к лазу из подземелья. Она даже не обернулась для прощального поцелуя. Дух гордой сеньориты до времени спал в её крови, а теперь… Ишь, только платье мелькнуло.

Лети, моя пташка, любимая, доверчивая. Не оставь ни пёрышка на память негодяю…

Жуана стряхнула пыль с подола платья и накидки, поправила сбитый берет. Шагнув из полутёмного склепа на свет Божий, она зажмурилась.

Скорая весна глядела шаловливыми солнечными глазами сквозь путаницу ветвей. Робкое тепло высушивало слёзы на щеках, звало побыть здесь ещё немного…

Странная, злая решимость настойчиво требовала вернуться домой. Жуана открыла глаза и едва не крикнула от испуга. Над ней висела тёмная фигура, стоявшая против солнца.

– А, вот ты где, потаскушка! – Васко да Кунья рывком выдернул из-за пояса хлыст. – Слава Богу, твоей сестрице хватило ума послать за тобой Томазинью. Она и сказала нам, что черти унесли сеньориту Жуану в ад.

– Какое вам дело до того, где я была? – прищурилась Жуана. Васко подбоченился.

– По праву жениха! Как, не знала? Сегодня твой папенька обещал стать моим тестем.

Он взметнул хлыст и ударил Жуану по плечу. Та охнула, едва не упав.

– И так я поступаю по своему праву. Передо мной ты хорохорилась, носом крутила, тварь. А появился другой – отдалась ему в первой же канаве! Чем он лучше Васко? Наличием двух глаз?! Так он лишится обоих!

Жуана рванулась из его рук. Второй удар хлыста пришёлся по щекам.

В приливе безумного, слепого гнева она с визгом вцепилась ногтями в лицо да Кунья. Висела на нём, словно дикая кошка, царапаясь и кусаясь. Он толкнул её в грудь, и Жуана отлетела, больно ударившись о надгробие.